35. Грязь под кожей.

Некоторые шрамы не видны на коже. Они вырезаны на изнанке век, и каждый раз, когда ты закрываешь глаза, лезвие проходит по старой ране снова и снова. Ты не просыпаешься от кошмара — ты просто выныриваешь, чтобы глотнуть воздуха перед следующим погружением.

Сон начался не с темноты. Он начался с запаха.

Густого, сладковато-металлического смрада, который забил ноздри, оседая на языке привкусом ржавчины и протухшего мяса. Я попыталась не дышать, но воздух вокруг был плотным, как вата, и он насильно проникал в лёгкие.

Я открыла глаза.

Это был Тронный зал Арадона. Но не тот величественный, залитый солнцем чертог из моих воспоминаний, и даже не те руины, по которым бродили призраки.

Это была скотобойня, декорированная бархатом и золотом.

Стены пульсировали, словно живая плоть, с которой содрали кожу. Гобелены пропитались чем-то тёмным и липким. А в центре, там, где должен был стоять трон моего отца, была устроена инсталляция.

Чудовищная, гротескная выставка.

— Нет... — выдохнула я, но звука не было. Мой голос украли.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как босые ноги прилипают к полу, залитому чёрной жижей, и увидела их.

Саманта сидела на ступенях трона. Она была одета в своё любимое платье, но это больше не была моя подруга. Это была кукла.

Её безупречная, алебастровая кожа пошла трещинами, сквозь которые проглядывала не плоть, а сухая солома и вата. Её прекрасные голубые глаза исчезли. Вместо них в пустые, кровоточащие глазницы были грубо вставлены мутные стеклянные шарики, которые смотрели в разные стороны с бессмысленным, мёртвым выражением.

Но хуже всего был рот.

Её губы были сшиты. Толстая, грубая чёрная нить пронизывала нежную кожу, стягивая рот в вечной, мучительной гримасе молчания. Из проколов сочилась не кровь, а серая пыль — пепел, который был её магией.

Я хотела закричать, отвернуться, но невидимая сила заставила меня смотреть дальше.

Справа от неё лежал Брайан.

Он напоминал сломанную игрушку, которую капризный ребёнок выкрутил наизнанку, пытаясь понять, как она устроена. Его конечности были вывернуты под углами, несовместимыми с анатомией. Локти смотрели вперёд, колени — назад. Шея была неестественно удлинена и свернута так, что его лицо — застывшее в маске вечного удивления — смотрело на собственные лопатки.

А чуть поодаль, распятый на обломке колонны, висел Хантер.

Его не просто убили. Его разорвали изнутри.

Грудная клетка была вскрыта, рёбра разведены в стороны, как лепестки чудовищного цветка, обнажая пустоту, где должно было быть сердце. Но там не было пусто. Там клубилась тьма. Его собственная магия, смешанная с моим Хаосом, сожгла его внутренности, превратив их в дымящиеся угли. Кожа вокруг раны обуглилась и дымилась, источая тот самый запах серы и горелого мяса.

Он всё ещё был жив. В его глазах, затянутых бельмом, плескалась агония. Он беззвучно шевелил почерневшими губами, и я знала, что он зовёт меня.

— Нравится?

Голос прозвучал мягко, интеллигентно, разрезая тишину, как скальпель.

Из тени, отбрасываемой троном, вышел Айзек.

На нём не было ни капли крови. Его белый камзол сиял чистотой, манжеты были накрахмалены, светлые волосы идеально уложены. Он выглядел как божество, спустившееся в ад, чтобы навести там порядок.

Он подошёл к Саманте и с нежностью, достойной любящего отца, поправил выбившуюся прядь её серебряных волос, стараясь не задеть стеклянный глаз.

— Это твой шедевр, племянница, — произнёс он, поворачиваясь ко мне с тёплой улыбкой. — Посмотри, как это... концептуально.

Он провёл рукой по сломанной руке Брайана, словно оценивая качество материала.

— Ты нарисовала это, Камилла. Не кистью, нет. Ты нарисовала это своей слабостью. Своим желанием иметь друзей, иметь привязанности. Ты притянула их к себе, и твоя гравитация раздавила их кости.

Он шагнул ко мне, перешагивая через лужу, в которой отражалось моё искажённое ужасом лицо.

— Ты хотела спасти их? — его голос стал вкрадчивым. — Но ты — Хаос. Ты можешь только поглощать и разрушать. Посмотри на него.

Он указал на дымящееся тело Хантера.

— Он сгорел, потому что ты решила его согреть.

Мир моргнул.

Декорации сменились мгновенно, с тошнотворным рывком.

Исчез тронный зал. Исчезли тела друзей.

Я снова была в темнице.

Сырые стены давили на плечи. Мои руки были разведены в стороны и прикованы к стене ржавыми кандалами, которые врезались в запястья до кости. Я была нагой, беззащитной и растянутой, как образец для вивисекции.

Надо мной стоял Айзек.

В его руке был не меч и не кинжал. Это был маленький, изогнутый нож для разделки фруктов. Серебряный, острый, как бритва.

Он стоял вплотную ко мне, и я чувствовала запах его парфюма — лаванда и яблоки. Этот запах был страшнее запаха гнили.

— Ты так ничему и не научилась, — прошептал он, глядя мне в глаза с искренним сожалением. Он приложил кончик ножа к моей груди, прямо там, где под кожей билось сердце. — Я столько времени потратил, чтобы очистить тебя. Чтобы сделать тебя совершенной, пустой, холодной. А ты...

Он покачал головой.

— Ты снова чувствуешь. Ты снова любишь. Тебе снова больно...

Лезвие прокололо кожу. Тёплая струйка крови побежала вниз по животу.

— Любовь — это болезнь, Камилла, — его лицо стало жёстким, глаза вспыхнули зелёным фанатичным огнём. — Это опухоль, которая растёт на твоём потенциале. Она делает тебя уязвимой. Грязной.

Он перехватил нож удобнее.

— А опухоли нужно вырезать.

Он ударил.

Не быстро, не резко. Медленно. С хрустом пробивая грудину, раздвигая ткани, погружая лезвие всё глубже, пока сталь не коснулась живого, бьющегося сердца.

— Я вылечу тебя, — прошептал он мне в губы, когда моё сердце насадилось на острие.

Я проснулась не с криком, а с судорожным, всхлипывающим вдохом, словно кто-то выдернул меня из-под воды.

Я резко села на кровати, хватаясь руками за грудь. Пальцы судорожно шарили по футболке, ища рану, ища рукоять ножа, ища кровь.

Ничего.

Только ткань, мокрая от холодного пота, и бешено колотящееся сердце, которое болело так, словно его действительно только что проткнули сталью.

Фантомная боль была невыносимой. Она пульсировала в грудной клетке, отдаваясь в левую руку, скручивая внутренности узлом.

За окном занималось серое, хмурое утро. Академия спала, не зная, что я только что умерла и воскресла в своей постели.

— Это только сон... — прохрипела я, но мой голос дрожал. — Только сон...

Но привкус лаванды и яблок всё ещё стоял в комнате, перебивая запах моего собственного страха.

Сердце не успокаивалось.

Оно билось не в груди, а где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Я лежала на спине, судорожно сжимая ткань футболки в кулаке, прямо над тем местом, куда во сне вошло лезвие. Фантомная боль была настолько острой, что мне казалось, если я уберу руку, то увижу фонтан алой крови, бьющий в потолок.

Но крови не было. Была только я — мокрая от холодного, липкого пота, дрожащая, как в лихорадке, в пустой серой комнате.

Мне нужно было встать.

Часы на тумбочке равнодушно отсчитывали секунды до начала занятий. Мир продолжал вращаться.

«Вставай», — приказала я себе. Голос в мыслях звучал жалко и тонко. — «Ты должна идти. Если ты останешься здесь, ты сойдёшь с ума».

Я спустила ноги с кровати. Пол обжёг ступни ледяным холодом, но это не помогло прийти в себя. Наоборот, холод спровоцировал новый приступ дрожи. Меня трясло так сильно, что зубы начали выбивать дробь.

Я попыталась сделать вдох, но воздух в комнате стал густым, как кисель. Он не проходил в лёгкие. Я хватала его ртом, давилась им, но чувство удушья только нарастало.

Комната сужалась. Стены, казалось, пульсировали, надвигаясь на меня, готовые раздавить.

Я кое-как поднялась на ватных ногах и побрела к шкафу. Каждое движение давалось с трудом, словно я шла сквозь толщу воды на огромной глубине.

Я достала чистую рубашку. Белую. Крахмальную.

Мои руки ходили ходуном. Пальцы, онемевшие и непослушные, не могли ухватить пуговицу. Я пыталась продеть маленький пластиковый кругляш в петлю раз, второй, третий.

Пуговица выскальзывала.

Чик. Чик.

Этот мелкий, ничтожный звук — звук пластика, ударяющегося о ноготь, — вдруг стал самым громким звуком во вселенной.

Я смотрела на свои руки. На бледную кожу, под которой бились синие вены.

И вдруг я почувствовала это.

Запах.

В комнате пахло старой пылью и книгами, но мой мозг, сломанный кошмаром, подсовывал мне другое. Я чувствовала запах лаванды и яблок. Сладкий, приторный запах парфюма Айзека.

Он был везде. Он въелся в мои поры.

Мне казалось, что на моей коже осталась невидимая, маслянистая плёнка от его прикосновений. Я чувствовала фантомное тепло его дыхания на своей щеке, ощущала, как его руки касаются моего тела, разрезая его, перекраивая, «исцеляя».

Я чувствовала себя грязной.

Не так, как после тренировки или долгой дороги. Это была ментальная грязь. Скверна, которая пропитала меня насквозь, забила поры, проникла под ногти. Я была осквернена его вниманием, его «любовью», его безумным желанием вылепить из меня монстра.

— Нет... — всхлипнула я, отшвыривая рубашку в угол.

Пуговица, так и не поддавшаяся мне, с треском отлетела и покатилась по полу.

Меня накрыло волной паники. Я начала тереть руки, сдирая кожу ногтями, пытаясь стереть это ощущение, но оно было под кожей.

«Смыть», — билась в голове единственная мысль.

«Мне нужно это смыть. Содрать с себя. Выжечь».

Я рванула в ванную комнату, спотыкаясь о собственную одежду, движимая одним животным желанием: очиститься. Иначе эта грязь меня задушит.

Я выкрутила вентиль до упора.

Трубы задрожали, издав утробный гул, и на меня обрушился поток кипятка. Вода была обжигающей, почти невыносимой, но именно это мне и было нужно. Я подставила лицо под струи, зажмурилась и начала яростно тереть кожу мочалкой, сдирая верхний слой эпидермиса, пытаясь добраться до той невидимой грязи, что оставил на мне кошмар.

Пар наполнил кабину белым туманом. Я тёрла шею, грудь, руки, шепча бессвязные проклятия, умоляя воду смыть этот липкий, сладкий запах лаванды.

— Уходи... просто уйди... — шептала я, смешивая слёзы с водой.

Сначала мне показалось, что мне стало легче. Жар воды перекрыл холодный озноб. Мышцы начали расслабляться.

Но потом запах изменился.

Аромат мыла и пара исчез. Вместо него ноздри ударил другой запах — резкий, удушающий, от которого глаза заслезились мгновенно.

Сера.

Запах тухлых яиц, разложившегося мяса и канализационных стоков.

Я резко открыла глаза, ожидая увидеть, что вода в душе застоялась. Но увидела я нечто иное.

Вода, бежавшая из лейки, больше не была прозрачной.

Она была чёрной.

Густая, маслянистая субстанция, похожая на смесь сырой нефти, дёгтя и гноя, текла по моим плечам, стекала по груди, обволакивая тело вязкой, тёплой плёнкой. Она была жирной на ощупь. Липкой.

Я хотела закричать и отпрыгнуть, но пространство вокруг меня поплыло.

Стены душевой кабины — белый кафель, хромированные ручки — начали таять, стекая вниз грязными потёками, словно были сделаны из мокрой бумаги. Пол под ногами исчез, превратившись в хлюпающую жижу.

Меня выдернуло из ванной. Я больше не была в Академии.

Я стояла по щиколотку в нечистотах, в темноте, разрываемой лишь тусклым, болезненным свечением гнилушек на стенах.

Это были катакомбы. Бесконечный лабиринт узких, склизких туннелей, выложенных древним кирпичом, покрытым вековым слоем плесени. Здесь воняло так, что этот смрад можно было резать ножом. Это было место, куда стекалось всё дерьмо мира — и физическое, и магическое. Сточная канава вселенной.

Священный Город.

Я узнала кладку. Узнала архитектуру арок. Но это был не тот сияющий Город, куда паломники шли за благословением. Это было его чрево. Место, куда сливали грехи, чтобы наверху, на площадях, всё оставалось стерильно чистым.

Впереди, в центре зловонной лужи, что-то шевельнулось.

Я прищурилась.

Там сидело существо.

Видимо когда-то это был человек. Но теперь это был раздутый, бесформенный бурдюк из плоти, покрытый язвами и нарывами. Он сидел, сгорбившись, погружённый в грязь по пояс. Его кожа была серой, натянутой до предела, словно вот-вот лопнет.

Он не двигался. Он впитывал. Я видела, как чёрная жижа вокруг него втягивается в его поры, исчезая внутри. Он пил эту грязь кожей.

Вдруг из темноты, из самого слива этой гигантской канализации, а может быть, из моей собственной головы, раздался голос.

Это был голос Кхорна, влажный шёпот, эхом отражающийся от осклизлых стен:

«Он пьёт вашу жёлчь и глотает ваш яд,Чтоб чистыми были и Рай ваш, и Ад...»

Существо подняло голову. У него не было лица — только маска страдания.

«Сосуд из пороков, распухший от гнили,Забытый в грязи и в могильной пыли...Когда он насытится и лопнет, крича,Погаснет во тьме шестая свеча...»

Я смотрела на Шестой Ключ — Пожирателя Грехов — и меня трясло от омерзения и жалости.

И внезапно, стоя посреди этой галлюцинации, чувствуя, как фантомная нефть стекает по моей коже, меня осенило.

Айзек.

Мой гениальный, безумный, помешанный на совершенстве дядя. Почему он ещё не нашёл это место? Почему он убил Птицу в башне, нашёл Ткачиху в богатом квартале, добрался до сирены в море, но пропустил это?

Ответ был у меня перед глазами.

Брезгливость.

Айзек был магом Порядка. Он искал Величие. Он искал Силу в местах, достойных упоминания в летописях — в храмах, во дворцах, в легендарных локациях. Его магия поиска была настроена на "высокие частоты".

Он был слеп к канализации.

Он не мог представить, что часть Великой Печати — божественного механизма! — может быть спрятана здесь, среди экскрементов и гнили. Это не укладывалось в его картину мира. Это было слишком грязно для его белого камзола.

Это была его слепая зона.

И это был мой козырь.

Галлюцинация схлопнулась так же резко, как лопается гнойник.

Стены ванной вернулись на место, кафель снова стал белым, а вода — прозрачной. Я ударила по вентилю, перекрывая поток, и вывалилась из душевой кабины, поскальзываясь на мокром полу.

Страх исчез. Его выжег адреналин — чистый, злой, мобилизующий.

Я не стала вытираться. Я натягивала одежду прямо на влажное тело, чувствуя, как ткань липнет к коже, но мне было плевать. Брюки, рубашка, ботинки. Мои движения были резкими и дёргаными.

В голове, перекрывая шум крови в ушах, я кричала Ему.

«Почему сейчас?!» — яростно спросила я, застёгивая пуговицы дрожащими пальцами. — «Почему ты показываешь мне эти видения в таком хаотичном порядке? Сначала смерть, потом стихи, потом канализация... Ты ведь создал эту Печать! Ты разбросал эти Ключи триста лет назад! Почему ты молчал? Почему ты сам не дашь мне координаты, чтобы мы опередили его?»

Ответ Кхорна прозвучал не сразу. Сначала была тишина — тяжёлая, задумчивая. А потом его голос заполнил моё сознание.

«Потому что я не знаю их, принцесса».

Я замерла с одним ботинком в руке.

— Что? — прошептала я вслух.

«Я не знаю, где они спрятаны,» — повторил он, и в его тоне не было привычного высокомерия. Только холодная констатация факта. — «Триста лет назад, когда я запечатывал себя, чтобы спастись от твоего безумного дяди, я понимал: меня могут пленить. Мою силу могут украсть. И если бы я сохранил память о локациях, Айзек вытащил бы её из меня ещё тогда».

Я села на край кровати, ошеломлённая.

«Я сжёг свою память, Камилла. Я выжег из себя знание о местах, оставив только суть — пророчества. Я сделал это, чтобы обезопасить Печать даже от самого себя. Эти знания возвращаются ко мне сейчас лишь обрывками, кусками мозаики, когда Ключи начинают резонировать или умирать. Я вижу их тогда же, когда видишь их ты».

Это имело смысл. Жестокий, параноидальный смысл древнего Бога. Он устроил «выжженную землю» в собственном разуме.

— Но Айзек... — я быстро зашнуровала ботинок. — Если ты не знаешь, если я не знаю... Откуда тогда знает он? Он находит их. Он убивает их. Откуда у него карта, которой нет даже у Создателя?!

Мне показалось, что Кровавый Бог хмыкнул. В этом звуке было нечто, похожее на неохотное, мрачное уважение.

«Связь,» — пророкотал он. — «Ритуал Nectit animas. Ты помнишь ту ночь в пещере? Он не просто связал ваши жизни, чтобы стать бессмертным. Он связал ваши подсознания».

Меня пробил озноб.

«Он гений, Камилла. Безумный, одержимый ублюдок, но гений. Пока ты спала веками, перерождаясь и умирая, забыв себя... он бодрствовал. Он использовал эту связь как чёрный ход. Он бродил по твоему спящему разуму, как по библиотеке. Он нашёл твою связь с Деревом раньше, чем ты сама о ней узнала, и использовал тебя как карту. Он составил маршрут, считывая отголоски моей сожжённой памяти через твои сны».

Я вскочила на ноги.

Значит, я всё это время была его компасом. Я сама, своим существованием, привела его к каждому из Ключей.

Но Пожирателя Грехов он не нашёл. Грязь скрыла его даже от всевидящего ока Айзека.

— Мне нужно к Блэквуду, — бросила я пустоте комнаты, хватая куртку. — Прямо сейчас.

Я не шла — я бежала.

Коридоры административного крыла, обычно внушающие трепет своей гулкой тишиной и запахом воска, сейчас казались мне просто полосой препятствий. Я не замечала ни портретов, провожающих меня осуждающими взглядами, ни статуй горгулий. Во мне бурлил адреналин пополам с триумфом. У меня был козырь. У меня была карта, которой не было у Айзека.

Пожиратель Грехов. Катакомбы.

Я знала, что Эдриан Блэквуд всё ещё в кабинете ректора. Тени Короны не спят. Мне нужно было бросить ему эту информацию в лицо, как перчатку, и выторговать свою свободу.

Я остановилась перед массивной дубовой дверью. В голове пульсировала только одна мысль: «Успеть».

Ни о каких правилах приличия, субординации или элементарном стуке я в этот момент не думала. Я просто нажала на ручку и рывком распахнула тяжёлую створку.

— Я знаю! — выпалила я с порога, врываясь внутрь. — Я знаю, где он...

Слова застряли в горле, превратившись в сдавленный хрип.

В кабинете царил полумрак. Шторы были задёрнуты, и единственным источником света был камин, в котором яростно плясало пламя, отбрасывая на стены ломаные, дерганые тени.

Но я смотрела не на огонь.

На краю массивного полированного стола, сдвинув в сторону стопки докладов и карт, сидела Лиза. Её строгая преподавательская мантия валялась на полу бесформенной кучей. Блузка была расстёгнута и распахнута, обнажая бледную кожу и чёрное кружево белья. Юбка задрана до бёдер.

Между её разведенных ног стоял Эдриан Блэквуд.

Всегда застёгнутый на все пуговицы, закованный в свой серый футляр, сейчас он был без рубашки. Я увидела его спину — широкую, напряжённую, исполосованную шрамами.

Его руки с силой сжимали бёдра Лизы, впиваясь пальцами в плоть, словно он хотел оставить на ней синяки. Лиза не отталкивала его. Она вцепилась в его плечи, запрокинув голову, и её лицо было искажено — не удовольствием, а какой-то мучительной, отчаянной гримасой, похожей на боль.

Это не было похоже на любовь. И даже на страсть в привычном понимании.

Это выглядело как голод. Как зависимость. Как попытка двух утопающих вдохнуть воздух из лёгких друг друга.

В свете камина я увидела то, что заставило меня оцепенеть.

На обнажённой груди Лизы, там, где распахнулась блузка, пульсировал чёрный, живой рисунок. Цепи. Точно такие же, как у Стивена. Клеймо раба. 

И Эдриан касался этого клейма губами.

Секунда растянулась в вечность. Они замерли, услышав мой крик. Эдриан резко обернулся через плечо. Его глаза, обычно мёртвые и пустые, сейчас были чёрными, расширенными, звериными.

Взгляд Лизы, встретившийся с моим, был полон такого унижения и такой тоски, что мне захотелось выколоть себе глаза.

— О боги... — выдохнула я.

Реальность ударила меня по лицу жаром стыда.

Я попятилась, нащупала ручку двери и с грохотом захлопнула её, отрезая эту картину от внешнего мира.

Я осталась в коридоре, прижавшись спиной к холодному дереву двери. Меня трясло. Щёки горели так, словно меня ударили.

Я видела не просто секс. Я видела, как работает Клятва. Я видела, как Тень Короны и его пленница связаны чем-то более глубоким и грязным, чем просто магия и приказы. Это словно болезнь, которой они болели вместе.

Я стояла в коридоре, считая удары сердца, каждый из которых гулко отдавался в висках. Мне хотелось сбежать, раствориться в тенях, лишь бы не встречаться ни с кем из них взглядом, но я знала: если я уйду сейчас, я потеряю единственный шанс.

Дверь щёлкнула и приоткрылась.

Лиза вышла стремительно, почти выбежала. Она шла, глядя строго перед собой, не поворачивая головы в мою сторону. Её мантия была наглухо застёгнута под самое горло, скрывая клеймо, волосы приглажены дрожащей рукой. Лицо её застыло маской ледяного, мертвенного спокойствия — идеальная леди-некромант, не знающая страстей.

Но её уши и шея пылали густым, пунцовым цветом. Этот предательский румянец кричал о том, что только что происходило за закрытыми дверями, громче любых слов.

Она прошла мимо меня, оставив шлейф аромата — горькие травы и мужской мускус. Цокот её каблуков затих за поворотом.

— Войди.

Голос из кабинета прозвучал спокойно. Пугающе, неестественно спокойно. В нём не было ни смущения, ни гнева, ни нотки хрипотцы.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и переступила порог.

В кабинете было душно. Воздух казался тяжёлым и наэлектризованным, пропитанным густым, животным запахом секса, смешанным с резким ароматом озона после магического всплеска. Этот запах бил в нос, заставляя чувствовать себя вуайеристом, вторгшимся в чужую спальню.

Эдриан стоял у стола.

Он уже надел рубашку, но она была расстёгнута на верхние пуговицы, и галстук отсутствовал. Пиджак небрежно валялся на спинке кресла. Он застёгивал запонки на манжетах — медленными, точными движениями хирурга, только что закончившего операцию.

Его лицо было абсолютно непроницаемым. Та же серая, мёртвая маска, что и всегда. Ни тени эмоций. Словно пять минут назад здесь не было никакой страсти, никакой грязи, никакого унижения. Эта сюрреалистичная нормальность пугала меня больше, чем если бы он кричал.

Он поднял на меня глаза. Серые, пустые, скучающие.

— Ты сказала, что знаешь, — произнёс он, словно продолжая прерванный разговор о погоде. Ни слова о Лизе. Ни слова о том, что я видела. — Говори.

Я прокашлялась, пытаясь прочистить горло от кома неловкости.

— Я знаю, где Шестой Ключ, — мой голос звучал твёрже, чем я ожидала. — Катакомбы Священного Города. Сущность, которую называют Пожиратель Грехов.

Пальцы Эдриана на секунду замерли на запонке. Он медленно поднял брови.

— Айзек?

— Он ещё не знает, — быстро ответила я. — Это место скрыто... скверной. Там столько грязи, столько магических отходов, что его поисковые чары слепнут. Он ищет Величие, лорд Блэквуд. Он слишком брезглив, чтобы искать Ключ в канализации. Это его слепая зона.

Эдриан наконец застегнул манжет и опёрся руками о стол, наклоняясь ко мне.

— Пока что, — заметил он. — Айзек умён. Рано или поздно он поймёт, что в уравнении не хватает переменной, и начнёт искать в сточных канавах.

— Именно поэтому мы должны быть там раньше, — кивнула я. — Если мы будем медлить, он найдёт его.

— Координаты, — протянул он руку ладонью вверх. — Нарисуй схему входа. Я отправлю группу зачистки.

Я посмотрела на его раскрытую ладонь. Ухоженную, сильную, ту самую, которая только что сжимала Лизу.

— Нет, — сказала я.

Эдриан замер.

— Прошу прощения?

— Я не дам вам схему сейчас, — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Я скажу точные координаты и проведу вас через магическую грязь, которая убьёт любого неподготовленного, только при одном условии.

В кабинете повисла тишина, в которой слышался только треск поленьев в камине.

— Я еду с вами, — отчеканила я. — Я буду в том экипаже.

Блэквуд смотрел на меня долгую минуту. Он изучал моё лицо, словно карту местности, ища признаки блефа или слабости.

А потом произошло невероятное.

Его мёртвое лицо дрогнуло. Уголок губ медленно пополз вверх, искривляясь в усмешке. Это была не добрая улыбка, о нет. Это была улыбка хищника, который увидел в жертве зубы.

— Наглость, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на одобрение. — Редкое качество для самоубийцы. Но полезное.

Он выпрямился, подхватывая пиджак.

— Хорошо, Хэйли Браун. Ты получила свой билет в первый ряд на этот спектакль.

Он набросил пиджак на плечи, мгновенно превращаясь из любовника обратно в Тень Короны.

— Собирайся. Выезжаем через час.