34. Кровавый автограф.

Мир рождается не в тишине, а в крике. И умирает он так же.

Библиотека в этот поздний час напоминала склеп.

Высокие стеллажи уходили в темноту под потолком, словно каменные стены ущелья, а воздух был густым от запаха старой бумаги, кожи и той особой, сухой пыли, которая оседает только на забытых знаниях.

Здесь было тихо. Не той тишиной, что успокаивает, а той, что заставляет прислушиваться к собственному дыханию. Тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающего воска в настенных канделябрах.

Я сбежала сюда не за знаниями. Я сбежала за одиночеством.

Мне нужно было спрятаться. Спрятаться от сочувствующих, но испуганных взглядов Саманты, от мрачной решимости Хантера, от циничных шуток Брайана, которые больше не смешили. И, самое главное, мне нужно было укрыться от давящего, вездесущего присутствия Эдриана Блэквуда и его ультиматумов. Война, политика, Ключи — всё это осталось за тяжёлыми дубовыми дверями.

Я хотела побыть просто тенью среди теней.

Мои пальцы скользнули по корешкам книг, даже не читая названий. Я просто искала что-то тяжёлое, что-то, что могло бы занять руки и глаза, вытесняя мысли. Рука остановилась на массивном томе в тёмном, потрескавшемся от времени переплёте. Никакого золотого тиснения, никаких украшений. Только выдавленные в коже буквы:

«Космогония: Рождение и Смерть Миров».

Тяжёлая. То, что нужно.

Я села прямо на пол, в узком проходе между стеллажами, подтянув колени к груди, и раскрыла книгу. Страницы зашуршали, пахнув сухими чернилами и вечностью.

Сначала я скользила взглядом по строчкам бездумно, пытаясь заглушить гул в голове. Речь шла о Первых Богах, о сотворении материи из пустоты... Скучная, сухая теория, написанная языком, от которого сводило скулы. Но я заставляла себя читать, цепляясь за слова, как за спасательные круги.

А потом одно слово зацепило меня, как рыболовный крючок.

Хаос.

Я замерла. Текст на пожелтевшей странице вдруг перестал быть скучным. Он стал личным.

«...ибо Хаос суть не есть просто магия, но бесконечный океан духовной и эмоциональной энергии, что наполняет варп. Это великая и незамутнённая сила изменений и мощи, но природа её такова, что она физически и духовно развращает всё, к чему прикасается.

Наиболее одарённые маги могут черпать из этого источника, обретая способности, легко переступающие законы материальной вселенной. Однако злобная сила Хаоса со временем неизбежно извратит мага, разлагая его душу и разум, пока от человека не останется лишь пустая оболочка, наполненная безумием...»

Я отдёрнула руку, словно страница меня обожгла.

К горлу подкатил ком тошноты. Разлагает душу и разум. Извращает. Развращает.

Я перечитала эти строки снова, и древние буквы, казалось, расплывались перед глазами, складываясь в моё собственное отражение. Это было не описание абстрактной космической силы. Это была моя медицинская карта. Мой приговор.

Я почувствовала острое, физическое отвращение — не к книге, а к самой себе. К тому, что жило внутри меня, пульсировало в венах и, судя по этому тексту, уже начало свой пир, пожирая меня заживо. Я была не избранной. Я была заражённой.

«Какая сентиментальная чушь», — раздался голос в моей голове.

Я вздрогнула, едва не выронив тяжёлый том. Этот голос не был похож на шёпот или мысль. Он прозвучал с ленивой, сытой интонацией, словно кто-то стоял у меня за спиной и читал через плечо, обдавая затылок могильным холодом.

Он проснулся.

«Автором был трусливым монахом, который боялся собственной тени и называл "развращением" всё, что не укладывалось в его крошечный, квадратный мирок».

— Ты и есть развращение, — подумала яростно я, стараясь выстроить ментальный барьер, но он прошёл сквозь него, как дым сквозь решётку.

«Я — Необходимость», — парировал он, и в его тоне проскользнули стальные нотки. — «Посмотри вокруг. Порядок — это стагнация. Без Хаоса вселенная застыла бы в вечном, ледяном равновесии. Это движение. Это эволюция. Я — тот самый пинок, который заставляет звёзды зажигаться, а империи — рушиться, освобождая место для нового».

— Ты просто оправдываешь свою жажду крови, — огрызнулась мысленно я. — Ты не эволюция. Ты — бойня.

«А разве это не одно и то же? Рождение всегда происходит в крови и муках. Ты, как никто другой, должна это знать, принцесса».

Я сжала зубы, пытаясь игнорировать его философию, которая просачивалась в мозг, как яд. Я заставила себя опустить глаза на страницу, ища опровержение его словам, ища способ заставить его замолчать.

И следующие строки ударили меня сильнее, чем его голос.

«...Хаос, вопреки расхожему мнению, не есть безликая сила. Он воплощён в четырёх основных полуматериальных сущностях, именуемых Тёмными Богами. Каждый из этого могущественного пантеона является совершенно оригинальным существом со своей суверенной сферой влияния.

Несмотря на то, что Хаос уже "разделён" на четырёх богов, каждый из них всё равно столь ментально огромен, что не имеет физического воплощения в нашем мире и остаётся существом исключительно варпа...»

У меня перехватило дыхание. Буквы заплясали перед глазами.

Четыре сущности. Четыре Личности.

До этого момента я тешила себя иллюзией, что ношу в себе абстрактную силу. Стихию. Дикую, но безликую энергию, вроде электричества или радиации. Энергию, которую можно контролировать, если найти правильный рычаг.

Но книга говорила об обратном.

Я носила в себе не просто "силу". Я была сосудом для конкретного Существа. Для Личности с собственным разумом, планами и «суверенной сферой влияния». Это был не просто голос подсознания. Это был один из Четырёх. Значило ли это, что есть и остальные?

Холод пополз по позвоночнику. Я поняла, что он не просто паразит. Он — хозяин, который временно позволил мне пожить в его будущем доме.

Я перевернула страницу, и из-под тяжёлого кожаного переплёта выскользнул сложенный вчетверо лист пергамента. Он был старше самой книги — хрупкий, пожелтевший, с краями, изъеденными временем и чьими-то жадными пальцами.

Я развернула его. Текст был написан от руки, чернилами, которые давно выцвели до ржаво-бурого оттенка, напоминающего запёкшуюся кровь. Заголовок, выведенный острым, готическим почерком, гласил:

«De Ritu Vasculi Perfecti» — «О Ритуале Совершенного Сосуда».

Я пробежала глазами по первым строкам, и холод, сковавший мои внутренности, стал невыносимым.

«...ибо природа смертной души двойственна и изменчива. До вступления в возраст расцвета, коему число восемнадцать зим, душа человеческая подобна мягкому воску или воде. Она пластична, она смешивается с любой силой, в неё входящей, и разделить их суть невозможно, не уничтожив при этом само тело.

Однако в час совершеннолетия душа твердеет. Она обретает форму, становится подобна камню или льду. Она костенеет, занимая своё место в плоти. И именно в этот миг, пока связь ещё не срослась навечно, но уже обрела границы, душу можно вытеснить...»

Я перечитала последнее слово трижды. Вытеснить.

Не слить воедино. Не подчинить. Выкинуть.

Словно старую мебель из комнаты, в которую въезжает новый хозяин.

«Наконец-то прозрела, Камилла?» — его голос прозвучал не как насмешка, а как удар погребального колокола. Тяжёлый, гулкий, древний. — «Ты думала, я ждал столько лет из милосердия? Ты думала, я позволял тебе жить, дышать и играть в любовь с тем мальчишкой-полукровкой, потому что мне нравилось наблюдать за твоими жалкими потугами?»

— Зачем? — прошептала я, глядя на дрожащие в руках буквы.

«Потому что мне не нужна смесь,» — пророкотал он. Каждое его слово давило на череп изнутри, как гранитная плита. — «Пока ты незрелый плод, твой разум и моя сила — это мутная взвесь. Грязь. Если бы я забрал тебя раньше, я бы отравился твоими жалкими человеческими страхами и надеждами. Я ждал, пока ты созреешь. Пока твоя душа затвердеет, чтобы я мог вырвать её с корнем и выбросить прочь, как сорняк».

Смысл его слов доходил до меня медленно, продираясь сквозь пелену ужаса.

Восемнадцать лет.

Это была не просто дата в календаре. Не просто праздник, когда задувают свечи на торте.

Это была дата моей казни.

В тот момент, когда стрелки часов сойдутся на полночи моего дня рождения, моя душа перестанет быть текучей. Она станет отдельной единицей. И он — Кровавый Бог, сидящий в моей голове, — просто вышвырнет меня из моего собственного тела. Моё «Я», моя память, мои чувства — всё это исчезнет, растворится в небытии. А моё тело... моё тело останется.

Но это буду уже не я. Это будет просто костюм. Мясной скафандр для древнего чудовища.

«Ты — всего лишь кокон, принцесса,» — продолжил он, и я почувствовала в его тоне ледяное, хищное удовлетворение. — «И бабочка уже готова расправить крылья. Осталось совсем немного. Твоё время истекает, как кровь из перерезанной глотки».

Я больше не могла это читать. Каждое слово на пергаменте выжигало глаза, отравляя разум правдой, которую я не хотела знать.

«Хватит», — подумала я в панике.

Я попыталась захлопнуть гримуар. Послала импульс в мышцы правой руки, приказывая пальцам разжаться, ладони — перевернуть тяжёлую обложку, чтобы скрыть этот проклятый текст.

Но моя рука не шелохнулась.

Она замерла над страницей, словно отлитая из свинца. Я смотрела на свои пальцы, бледные и тонкие, и с ужасом осознавала, что больше не чувствую их своими. Связь между мозгом и телом была перерезана.

— Что за... — прошептала я, и даже мой голос дрогнул, срываясь на хрип.

Я попыталась схватить правую руку левой, чтобы силой оторвать её от книги. Но левая рука тоже предала меня. Она тяжело, мёртвым грузом упала вдоль тела, пригвождённая к полу невидимой тяжестью, словно гравитация для неё усилилась в сотню раз.

«Ты думаешь, что владеешь этой плотью, принцесса?» — пророкотал Голос. Теперь он звучал не в голове, а будто бы из самой костной ткани, вибрируя в локтях и запястьях. — «Это всего лишь мясо. А мясо подчиняется тому, у кого сильнее воля».

Моя правая рука дёрнулась.

Это было отвратительное, неестественное движение — резкое, механическое, лишённое человеческой плавности. Пальцы скрючились, напоминая лапу гигантского паука.

Я с ужасом наблюдала, как моя собственная конечность, игнорируя мои мысленные крики «Стой!», потянулась к чернильному прибору, стоящему на краю стола. Пальцы сомкнулись на рукоятке старого, острого пера. Хватка была такой силы, что я услышала, как хрустнули мои суставы. Боль пронзила кисть, но рука даже не дрогнула.

«Смотри», — приказал он. — «Смотри и запоминай».

Рука резко опустилась на страницу гримуара. Перо вонзилось в ветхую бумагу, прорывая её насквозь.

Я пыталась остановить это. Я билась внутри собственного тела, как птица в клетке, но была лишь немым зрителем в театре одного актёра.

Рука начала двигаться.

Медленно. С чудовищным нажимом.

Скр-р-р-р.

Звук раздираемой бумаги в тишине библиотеки был подобен крику. Перо не писало — оно вырезало символы, царапая их прямо поверх текста о ритуале. Чернила брызнули кляксой, похожей на чёрную кровь.

Линия за линией. Угол за углом.

Это были не буквы общего языка. Это были древние, грубые руны, от одного вида которых веяло жаром и бойней. Угловатые, агрессивные знаки, которые я никогда не учила, но смысл которых вспыхнул в моём сознании багровым пламенем.

Первый знак. Второй. Третий...

Моя рука вывела последнее резкое движение, ломая перо пополам.

Я смотрела на поле страницы, и моё дыхание остановилось. Руны сложились в имя. Имя, которое было старше гор и страшнее смерти.

КХОРН.

Моя левая рука, наконец обретшая чувствительность, дрожала так сильно, что я едва могла перелистывать страницы. Пергамент шуршал под пальцами сухо и ломко, словно кожа мумии.

Кхорн.

Я искала это имя. Я листала тяжёлые, пахнущие плесенью страницы, пропуская главы о сотворении звёзд и рождении эфира. Мне нужно было найти Его.

И я нашла.

Заголовок, выведенный жирными, рублеными чернильными штрихами, гласил:

«Кровавый Бог Кхорн».

Я впилась глазами в текст, чувствуя, как с каждым прочитанным словом воздух вокруг меня становится всё холоднее, а сердце сжимается в ледяной кулак.

«...также известный как Покровитель Ярости и Собиратель Черепов. Он есть гнев во плоти, олицетворение неутолимой, вечной жажды к завоеванию и разрушению. Самый могущественный и самый старый из Тёмной Четвёрки...»

Взгляд скользил по строкам, выхватывая даты и события, от древности которых кружилась голова.

«...первые сгустки энергий, олицетворявшие Его, начали сгущаться ещё во времена войны Древних и Некронов, тысячу лет назад. Но полное пробуждение и принятие Истинного Облика произошло во время активных войн Бронзового века, четыреста пятьдесят лет назад. Все его помыслы лишь об одном: затопить миры волной резни, одолеть и убить всё живое, не оставив ничего, кроме луж крови и раздробленных костей...»

Я подняла глаза от книги, ошеломлённая.

Тысяча лет.

Он был здесь всегда. Он был здесь до Арадона, до моих первых жизней, до рождения Ванессы и Айзека. Он был древнее, чем сама история магии, которую нам преподавали. Он был не просто голосом в моей голове. Он был константой этого мира. Кровавым фундаментом, на котором строились цивилизации.

«ДА!»

Этот звук разорвал мой череп.

Сейчас это был не вкрадчивый шёпот, не ироничный комментатор, сидящий на краю сознания. Это был грохот. Рёв тысячи глоток, кричащих в унисон на поле битвы. Вибрация от этого голоса пошла по моим костям, заставляя зубы стучать.

«Я — жажда завоевания!» — гремел он, и библиотека вокруг меня словно померкла, уступая место багровому туману. — «Я — тот самый гнев, который заставляет тебя сжимать кулаки. И ты — мой меч, Хэйли. Моё любимое, идеально заточенное лезвие».

Я попыталась закрыть уши руками, но голос звучал изнутри.

«Ты читала о Ритуале. Ты знаешь сроки. Восемнадцать лет... Это не просто цифра. Это финишная черта. Осталось совсем немного, принцесса. Тик-так».

— Но Печать... — прохрипела я вслух, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. — Первородный Хаос заперт...

«Глупая девочка», — рассмеялся Кхорн, и этот смех был похож на камнепад. — «Ты так ничего и не поняла. Тот Хаос, что спит под корнями Дерева — это всего лишь топливо. Это чистая Сила. Бензин для костра. А я... Я — Разум, который поднесёт спичку. Я — Воля, которая направит этот поток».

Он заполнил собой всё моё пространство. Я чувствовала его тяжесть в своих плечах, его ярость в своей крови.

«Магия, которой ты пользуешься, когда ломаешь стены или сжигаешь врагов — это не твоя магия. Это МОЯ магия, которая просачивается сквозь трещины в твоей душе. Печать — это МОЙ Хаос, который ждёт воссоединения со своим хозяином».

В библиотеке вдруг стало жарко. Душно. Запахло медью и свежим мясом.

«Процесс слияния уже начался. Ты чувствуешь это? Твоя душа твердеет, освобождая место для меня. Ты — моя, Камилла. Моя Принцесса. Мой Сосуд».

Перед моим внутренним взором на мгновение вспыхнуло лицо Айзека — его холодная улыбка, его интриги, его попытки поймать меня.

«И никакие Тени», — прорычал Кровавый Бог с такой лютой, собственнической ненавистью, что меня вдавило в стул, — «Никакие жалкие смертные чернокнижники не заберут тебя у меня. Ты принадлежишь войне. Ты принадлежишь мне».

Он затих, и это молчание казалось бесконечно долгим.

«Ты станешь вечностью, принцесса»

Его голос, до этого гремевший как камнепад, вдруг снова стал тихим, вкрадчивым, обволакивающим сознание ледяным туманом.

«Разве это плохая цена за маленькую, короткую, полную боли жизнь? Ты боишься смерти, Камилла. Ты видела её слишком часто. Но я предлагаю тебе нечто иное. Я предлагаю тебе бессмертие. Просто... освободи место».

Давление исчезло мгновенно, словно кто-то перерезал невидимые нити марионетки.

Мои пальцы, до этого сведённые судорогой, безвольно разжались. Сломанное перо выскользнуло из руки и с сухим, жалким стуком ударилось о деревянную столешницу, забрызгав страницу остатками чернил.

Я осталась сидеть в тишине.

Библиотека снова стала просто библиотекой — пыльной, тёмной и пустой. Гудение в голове стихло, уступив место звону в ушах. Я медленно, с трудом втянула в себя воздух, пахнущий старой бумагой, и опустила взгляд.

Прямо передо мной, вырезанные на древнем пергаменте моей собственной рукой, чернели грубые, угловатые руны.

КХОРН.

Это был не просто автограф. Это был контракт, подписанный без моего согласия.

Я столько времени потратила, оглядываясь по сторонам. Я вздрагивала от каждого шороха, ожидая нападения извне. Я думала, что мой главный враг — это Айзек Бэйн, безумный дядя, который хочет вскрыть меня, как шкатулку, чтобы украсть мою силу. Я думала, что мой враг — Королева Ванесса, которая мечтает запереть меня в клетку ради спокойствия своего шаткого королевства.

Я боялась ножей, ядов, интриг и тюремных стен.

Какой же я была дурой.

Настоящий враг не прятался в тенях и не сидел на троне. Он не ждал меня в засаде в тёмном переулке.

Он был здесь. Внутри. В переплетении моих нейронов, в стуке моего сердца, в той самой магии, которую я считала своим даром и защитой.

Он не хотел меня убить. Он хотел стать мной.

Я закрыла лицо дрожащими руками. До моего дня рождения оставалось всего ничего. И теперь я знала: он ждёт этой даты не как праздника.

Он ждёт её с терпением мясника, который смотрит на ягнёнка и просто ждёт, когда тот нагуляет нужный вес, чтобы пустить его под нож.

А Айзек... Мой безумный дядя гонится за этой силой, как гончая за механическим зайцем. Он мечтает вскрыть меня, взломать Печать и забрать Первородный Хаос себе. Глупец. Он даже не представляет, что его ждёт. Он думает, что станет богом, но станет лишь первой щепкой в костре. Кхорн поглотит его, даже не заметив, а следом сожрёт и всю вселенную, превратив её в бесконечную бойню.

Я сидела в пыльной тишине библиотеки, зажатая между двумя кошмарами, и даже не знала, что хуже: стать послушной рукой, с помощью которой Кровавый Бог будет творить свои зверства, или позволить Айзеку сорвать печати и допустить разрыв самой ткани мироздания.

В обоих вариантах финал был один. Кровь.