33. Клетка внутри клетки.

Ход королевы... пусть исчезнут пешки,Обдуманно, с азартом, но без спешки.Ход королевы... ход не из простых,Судьба фигур всегда в руках живых.

Тишина в комнате была не благословением, а насмешкой. Она давила на барабанные перепонки, заполняя пространство гулким, вязким эхом моего собственного поражения.

Я лежала в темноте, уставившись в невидимый потолок, и каждый раз, когда я моргала, на внутренней стороне век вспыхивал один и тот же образ. Слепые глаза Ткачихи. Холодный блеск ножниц в руке Айзека. И звук — этот тошнотворный, сухой хруст, с которым оборвалась нить жизни Пятого Ключа.

Я снова проиграла.

Эта мысль пульсировала в висках в ритме аритмичного, больного сердца. Я — Наследница Хаоса, живая бомба, способная стирать города в пыль, как обо мне говорят, — оказалась бесполезной пустышкой. Я не спасла её. Я просто смотрела, как она умирает, запертая в клетке собственного бессилия, транслируя её агонию, как сломанный радиоприёмник.

Чувство вины смешивалось с липким, холодным страхом, который полз по позвоночнику. Я боялась не Айзека. Я боялась того, что я никогда не смогу его остановить. Что я всегда буду на шаг позади, спотыкаясь о трупы тех, кого поклялась защитить. Моя магия, мой Хаос, сейчас казались не даром, а проклятием, тяжёлым камнем на шее утопленника.

«Спать», — приказала я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Мне нужен был не отдых. Мне нужно было выключить этот голос в голове. Я заставила своё тело обмякнуть, насильно подавляя поток мыслей, словно выдёргивая шнур из розетки. Это было не погружение в сон. Это был побег в небытие. Маленькая, временная смерть, в которую я шагнула добровольно, лишь бы не слышать, как в этой проклятой тишине тикают часы, отсчитывающие время до конца света.

Утро не принесло облегчения. Оно ворвалось в сознание серым, мутным светом, безжалостно вырывая меня из спасительного небытия. Сон не исцелил, он лишь поставил боль на паузу, и теперь, стоило мне открыть глаза, реальность обрушилась на плечи с удвоенной тяжестью.

Я лежала в постели, слушая, как Академия просыпается: шаги в коридоре, хлопанье дверей, далекий гул голосов. Звуки жизни, к которой я больше не принадлежала.

Хотелось натянуть одеяло на голову и исчезнуть. Раствориться в матрасе, стать пылью. Но инстинкт самосохранения, холодный и расчётливый, прошептал: «Вставай. Если ты не выйдешь, они придут за тобой». Затворничество вызывает вопросы. Вопросы привлекают внимание. А внимание сейчас было равносильно приговору.

Я механически оделась, натягивая на себя форму, как броню, которая больше не защищала, и заставила себя спуститься вниз.

Столовая встретила меня гулом и запахом еды, от которого к горлу подкатил тошнотворный ком.

Утро за высокими стрельчатыми окнами было под стать моему состоянию — серое, пасмурное, безнадёжное. Тяжёлые свинцовые тучи нависли над шпилями замка, придавливая его к земле.

Я сидела за нашим привычным столом и безучастно смотрела в тарелку с остывшей овсянкой. Еда казалась серой массой, лишенной вкуса и запаха, словно я жевала мокрый картон. Я заставляла себя подносить ложку ко рту, глотать через силу, просто чтобы создать видимость действия.

Рядом, как изваяние скорби, сидела Саманта.

Она была пугающе бледной, кожа казалась почти прозрачной, а под глазами залегли глубокие фиолетовые тени — следы той цены, которую она заплатила за магию и предательство матери. Она даже не пыталась есть. Сэм просто молча, с механической монотонностью помешивала ложечкой давно остывший чай. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Этот тихий звук в общем шуме столовой казался мне оглушительным, как удары молотка.

Но громче всего кричала пустота напротив нас.

Два свободных стула.

Хантера и Брайана не было.

Их отсутствие ощущалось физически, как зияющая рана, как сквозняк, гуляющий по ребрам. Без их шумной, давящей, живой энергетики наш стол казался обломком кораблекрушения, дрейфующим в море чужого веселья.

Я чувствовала на себе взгляды. Спиной, затылком, кожей. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с подозрением.

«Играй, — приказала я себе, чувствуя, как лицо деревенеет. — Ты — Хэйли Браун. Ты просто студентка, которая не выспалась. У тебя нет секретов».

Я натягивала маску нормальности с усилием, с которым натягивают тесную перчатку на содранную кожу. Если я дам слабину, если позволю истерике прорваться наружу — они поймут. Преподаватели, Ректор, шпионы — они только и ждут ошибки.

Я должна улыбаться, даже если внутри всё кричит от ужаса. Я должна быть здесь, на виду, чтобы скрыть ту черную дыру, которая разрасталась у меня в груди.

Гул в столовой стих не постепенно, а мгновенно, словно кто-то невидимый перерезал звуковой кабель.

Тяжёлые дубовые двери распахнулись с грохотом, который эхом отразился от высоких сводов, заставив сотни голов одновременно повернуться ко входу.

В зал вошёл ректор Гаррет.

Обычно он нёс себя с достоинством старого мага, чья власть в этих стенах была непререкаема. Но сегодня... Сегодня передо мной был старик, которого сломали. Он выглядел так, словно за одну эту ночь постарел на десяток лет. Его мантия, всегда безупречно отглаженная, висела на худых плечах мешком, будто он резко иссох. Плечи были опущены, походка стала шаркающей, неуверенной. Он шёл не как хозяин Академии, а как приговорённый, поднимающийся на эшафот.

Но холод по спине пустил не его жалкий вид.

За его спиной, отделившись от густой тени дверного проёма, в зал скользнула другая фигура.

Лорд Эдриан Блэквуд.

Тень Короны.

Он не поднимался на возвышение. Он остановился у подножия лестницы, сложив руки за спиной. На нём был его неизменный серый костюм, сшитый с пугающей, стерильной идеальностью, и лицо его не выражало абсолютно ничего. Он не вмешивался. Он просто наблюдал своими мёртвыми глазами.

Но его молчаливое присутствие за спиной ректора кричало громче любых труб: власть сменилась. Гаррет больше не принимал решений. Он был лишь говорящей куклой, нити от которой держал человек в сером.

Гаррет вцепился в края трибуны, чтобы унять дрожь в руках.

— Студенты, — его голос, обычно сухой и скрипучий, теперь звучал тонко и жалко, срываясь на фальцет. — Внимайте воле Её Величества Королевы Ванессы.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как бьётся муха о стекло витража.

— В связи с... возросшей магической угрозой Первому Королевству и дестабилизацией внешних границ, — ректор сглотнул, словно слова давались ему с физической болью, — с сегодняшнего дня на территории Академии вводится военное положение.

По рядам пробежал шелест — вздох ужаса.

— Управление учебным процессом и безопасностью академии переходит под прямую юрисдикцию Королевской Гвардии и лично лорда Блэквуда, — закончил Гаррет и опустил голову, не в силах смотреть в глаза своим ученикам.

Ложь.

Она висела в воздухе, липкая и сладкая. Обтекаемая формулировка «магическая угроза». Ни слова о Ключах. Ни слова о том, что вчера ночью в Столице вырезали целый квартал, чтобы добраться до слепой старухи. Ни слова о том, что мы проигрываем.

Официальная версия — «меры предосторожности». Но я знала правду: это была капитуляция свободы.

Зал взорвался, но не криками, а паническим шёпотом. Студенты переглядывались, бледнели. Они не понимали деталей, но инстинктивно чувствовали: их уютный мир только что рухнул. Иллюзия безопасности, которую так старательно строил Гаррет, рассыпалась в прах.

Я перевела взгляд на Саманту.

Она сидела абсолютно неподвижно, выпрямив спину. Её пальцы вцепились в край стола с такой силой, что костяшки побелели, прорывая ногтями скатерть. Её глаза, в которых плескался ужас, были прикованы к Блэквуду.

— Она сделала это, — одними губами прошептала Сэм. — Мама перешла черту.

Я посмотрела на высокие окна, за которыми кружился снег. Решётки на них вдруг показались мне толще, а стены — выше.

Академия больше не была убежищем для одарённых. С этого момента она превратилась в казарму.

Или в тюрьму строгого режима, где надзирателем был сам палач.

Коридоры Академии превратились в растревоженный улей. Если раньше здесь царил хаос юности — смех, флирт, споры о домашнем задании, — то теперь воздух вибрировал от страха.

Студенты сбивались в плотные группы, перешёптываясь с оглядкой на тени. Теории заговора множились, как грибы после дождя. Кто-то говорил о прорыве демонов на границе, кто-то — о том, что в подвалах нашли древнее проклятие. Они строили догадки, не зная, насколько они далеки от истины. И насколько истина страшнее их самых диких фантазий.

Мы с Самантой шли сквозь этот поток, как два ледокола сквозь шугу.

— Мама в панике, — тихо произнесла Сэм. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был прикован к носкам туфель. — Я знаю её, Хэйли. Ванесса никогда не вводит войска, если не чувствует, что нож уже у её горла. Если она отдала Академию Блэквуду, значит, она боится, что Айзек ударит прямо сюда.

— Или она просто хочет держать нас под прицелом, — холодно отозвалась я.

Сэм дёрнулась, но не возразила. Мы обе знали, что это правда. Мы были не студентами, которых нужно защищать. Мы были активами, которые нужно охранять от кражи. Или от побега.

Учебный день тянулся, как пытка медленным временем.

Первой была «Теория магических потоков». Профессор — сухопарый старик, который обычно усыплял аудиторию своим монотонным бубнежом, — сегодня сам выглядел так, словно не спал неделю. Его руки дрожали, когда он чертил на доске схемы циркуляции эфира. Он то и дело косился на дверь, ожидая, что она распахнётся и войдут люди в сером.

Я механически водила пером по пергаменту. «Поток А-7 стабилизируется через вектор удержания...»

Буквы ложились на бумагу ровными рядами, но смысла в них не было. Всё это казалось таким абсурдным, таким ненужным. Какой смысл учить теорию потоков, когда я видела, как Хаос разрывает реальность голыми руками? Какой смысл в формулах, если они не спасли Ткачиху от ножниц?

Это была игра в бисер на краю вулкана.

Потом была практика левитации.

Мы стояли в просторном зале, и нам нужно было поднять в воздух тяжёлые каменные шары. Студенты пыхтели, размахивали палочками, шептали заклинания. Кто-то радовался, когда камень отрывался от пола на пару дюймов.

Я смотрела на свой шар.

Мне не нужно было заклинание. Мне не нужно было напрягаться. Мой Хаос внутри, раскормленный смертью и страхом, мог превратить этот камень в пыль, мог запустить его сквозь стену, мог сжать его в алмаз.

Но я должна была притворяться.

Я сделала неуверенный жест рукой, позволив шару лениво всплыть на уровень глаз.

— Неплохо, мисс Браун, — нервно похвалил преподаватель, стараясь не встречаться со мной взглядом. Он боялся меня. Они все чувствовали этот запах — запах гари, который я принесла с собой из видений.

Я опустила камень.

Контраст между этой «учебной тревогой», этими игрушечными заданиями и тем кровавым месивом, которое происходило в реальном мире, вызывал тошноту. Мы имитировали жизнь, старательно делая вид, что за стенами не стоит Смерть с косой.

Но я знала: звонок с урока будет звучать не как освобождение. А как погребальный колокол.

День умирал мучительно долго, истекая серыми сумерками, которые ползли по коридорам Академии, словно густая, грязная вода.

Когда последняя лекция закончилась, я почувствовала не облегчение, а тошнотворную пустоту. Я механически собрала вещи, попрощалась с Самантой, которая выглядела так, будто вот-вот рассыплется в пыль, и направилась в сторону жилого крыла. Ноги гудели, голова раскалывалась от напряжения, от бесконечной необходимости держать лицо, когда внутри всё выжжено дотла.

Я мечтала только об одном: закрыть дверь, упасть на кровать и смотреть в темноту, пока усталость не выключит сознание.

Но у Академии были другие планы.

Я не дошла до своей комнаты всего пару пролётов.

Из ниши, скрытой густой тенью, бесшумно выступила фигура. Ни звука шагов, ни шелеста одежды — только внезапный холод, который коснулся моей кожи раньше, чем я её увидела.

Лиза.

Она стояла посреди коридора, преграждая мне путь, прямая и неподвижная, словно статуя, высеченная из бледного мрамора. Её лицо было абсолютно бесстрастным, лишённым даже тени тех эмоций, что я видела раньше. Ни сочувствия, ни гнева. Только ледяная, профессиональная пустота в её необычных глазах. Она выглядела не как преподаватель или друг, а как идеальный инструмент в чужих руках.

Она не стала тратить время на приветствия.

— С тобой хотят поговорить, — произнесла она. Её голос был ровным и сухим, как шелест мёртвых листьев, и в нём не было места для возражений. — Немедленно.

Я не стала спорить. Спорить с ней было бесполезно. Я лишь поправила сумку на плече, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок, и кивнула.

Путь до административного крыла был похож на конвоирование заключённого. Лиза шла позади, и её тяжёлые шаги — бум, бум, бум — отдавались вибрацией в моём позвоночнике.

Я остановилась перед знакомой дубовой дверью. Но теперь она казалась мне не входом в кабинет мудрого наставника, а пастью чудовища.

Я толкнула створку и вошла.

Кабинет изменился.

Исчез уютный полумрак, который так любил Гаррет. Исчез запах старого пергамента, воска и трубочного табака, который всегда витал здесь. Исчезли стопки книг, нагромождённые на столе, и странные артефакты, которые ректор коллекционировал годами.

Теперь здесь царила стерильная, хирургическая чистота.

Шторы были раздёрнуты, впуская в комнату холодный, синий свет сумерек. Стол был пуст — ни пылинки, ни лишней бумажки. Идеально ровная, полированная поверхность, в которой отражалось небо.

В кресле ректора, развернувшись к окну, сидел человек.

Он медленно повернулся, услышав мои шаги.

Лорд Эдриан Блэквуд. Тень Короны.

Он не предложил мне сесть. Не предложил чаю. Не улыбнулся даже ради вежливости.

Он смотрел на меня так, как смотрят на сломанный инструмент, который проще выбросить, чем починить.

— Ткачиха мертва, — произнёс он. Его голос был тихим, ровным, но он резал тишину, как скальпель. — Пятый Ключ уничтожен.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Я знаю.

— Знаешь... — он чуть склонил голову набок, изучая меня. — Любопытно. Мои люди доложили об этом только три часа назад. А ты знаешь.

Он встал и медленно обошёл стол, приближаясь ко мне.

— Столица в огне, Хэйли. Текстильный квартал выжжен дотла. Погибло пятьдесят гвардейцев Королевы. Лучших гвардейцев. И всё это — потому что мы опоздали.

Он остановился в шаге от меня. От него веяло холодом — не магическим, а человеческим. Холодом абсолютного безразличия.

— Ванесса в ярости, — продолжил он, и в его голосе впервые проскользнула угроза. — Она задаёт вопросы. И ответы ей не нравятся. Она считает, что здесь есть только два варианта.

Он поднял два пальца.

— Либо ты — предательница. Та, кто слила информацию Айзеку, позволив ему опередить нас. Та, кто играет на две стороны, ведь в тебе течёт его кровь.

Я дёрнулась, чтобы возразить, но он не дал мне открыть рот.

— Либо... — он загнул один палец. — Либо ты бесполезная пустышка. Истеричная девчонка, которая обладает силой бога, но не умеет ею пользоваться. Которая падает в обморок от видений и не может защитить даже саму себя, не говоря уже о Королевстве.

Слова ударили больнее, чем пощёчина. Потому что во втором варианте была правда. Я чувствовала себя именно такой — бесполезной.

— У тебя нет времени на скорбь, Хэйли, — жёстко отчеканил Блэквуд, нависая надо мной. — У тебя нет времени на рефлексию, на подростковые драмы и на любовь. Игры кончились.

Он наклонился к моему лицу, и его серые глаза буравили меня насквозь.

— Ты должна доказать свою полезность Короне. Прямо сейчас. Не через неделю. Не через месяц. Сейчас. Ты должна дать мне что-то, что оправдает твоё существование и те риски, которые мы несём, укрывая тебя.

— А если нет? — прошептала я, чувствуя, как дрожат колени.

Эдриан улыбнулся. Это была улыбка акулы.

— Тогда мы изолируем тебя. В Цитадели Безмолвия есть камеры, где нет света, звука и магии. Мы запрём тебя там, Хэйли. Глубоко под землёй. Чтобы ты не путалась под ногами у взрослых, которые пытаются спасти этот мир. Ты будешь сидеть там, пока мы не победим... или пока Айзек не придёт за тобой.

Ультиматум повис в воздухе, тяжёлый, как могильная плита.

Я стояла перед ним, в этом чужом, холодном кабинете, и понимала: меня загнали в угол окончательно.

Среди людей королевы у меня не было союзников.

Была только государственная машина, готовая перемолоть меня в порошок ради "общего блага".

Я должна была найти Шестой Ключ.

Не ради спасения мира. Не ради мести Айзеку.

Я должна найти его, чтобы купить собственную жизнь. Чтобы спасти саму себя от тюрьмы, которая страшнее смерти.

Мой взгляд упал на его идеальные, начищенные туфли, а затем поднялся к его лицу. Страх ушёл, вытесненный инстинктом выживания.

— Я найду его, — сказала я.

— Я жду, — равнодушно бросил Эдриан.