32. Глазами жертвы.

Когда рушатся стены, первыми погибают те, кто верил в их незыблемость. Вторыми — те, кто пытался удержать их плечами.

Боль пришла не снаружи. Она родилась в центре грудной клетки, там, где под кожей билось сердце, связанное невидимой нитью с умирающим мирозданием.

Это было похоже на то, как если бы кто-то вставил огромный, ржавый ключ прямо между моих рёбер и с тошнотворным хрустом провернул его, взламывая замок моей души.

Я не успела даже вскрикнуть. Воздух просто вышибло из лёгких, и мир накренился.

Спазм согнул меня пополам, швыряя к полу, но удара не последовало.

Хантер поймал меня за долю секунды до падения. Его руки, жёсткие и горячие, перехватили меня поперёк корпуса, не давая рассыпаться по паркету. Я повисла на нём, хватая ртом воздух, который вдруг стал вязким и горьким.

— Брайан! — прокричал Хантер, и в его голосе я услышала не панику, а боевую готовность. — Запечатай комнату! Живо!

Брайан не задавал вопросов. Его маска ленивого гедониста слетела мгновенно. Он метнулся к двери, захлопнул её и прижал ладонь к деревянному полотну.

По комнате прошла волна магии — плотная, глухая вибрация. Заклинание Тишины. Теперь, даже если я буду кричать так, что лопнут стёкла, снаружи никто ничего не услышит. Мы были отрезанным ломтем реальности.

— Хэйли, смотри на меня, — Хантер опустился на колени, увлекая меня за собой, но не выпуская из объятий. Он встряхнул меня за плечи. — Дыши. Ты слышишь меня?

Я слышала его, но его голос доносился словно сквозь толщу воды.

Реальность комнаты Брайана — остатки неонового свечения, запах сладкого магического вина, мягкий ворс ковра — всё это начало стремительно растворяться.

Мои чувства меняли настройку.

Вместо аромата «Слезы феи» в нос ударил густой, удушливый запах гари. Запах тлеющей шерсти, палёного шёлка и старой, сухой пыли.

Вместо прохлады ночи я почувствовала жар близкого огня.

Меня выдёргивало из тела. Моё сознание, подцепленное крюком связи с Пятым Ключом, тащило меня через пространство, через километры и защитные барьеры, прямо в эпицентр чужой смерти.

— Я... я ухожу, — прохрипела я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Она... она тянет меня.

Меня затрясло. Это был не просто транс. Это было падение в чужой разум, и я не знала, смогу ли выбраться обратно.

Я вслепую нащупала руку Хантера. Вцепилась в его пальцы с такой силой, что, наверное, оставила синяки. Его ладонь была единственным, что оставалось реальным в этом распадающемся мире. Единственным физическим объектом, который удерживал меня от того, чтобы окончательно раствориться в эфире.

— Держи меня, — выдохнула я, глядя в его чёрные, расширенные от непонимания глаза.

— Я держу, — его голос прозвучал твёрдо, как клятва. Он сжал мою ладонь в ответ, переплетая наши пальцы. — Я здесь. Я не отпущу. Иди.

И я закрыла глаза, позволяя чужой боли утянуть меня в темноту.

Я открыла глаза, ожидая увидеть хаос битвы или хотя бы призрачные очертания астрала, но меня встретило Ничто.

Тьма была абсолютной. Она не была похожа на ночь или на закрытую комнату — это было полное отсутствие визуального спектра. Плотная, вязкая чернота, которая давила на глазные яблоки, заставляя панику подниматься к горлу ледяным комом.

Я попыталась моргнуть. Раз, другой. Ничего не изменилось. Ни искорки, ни блика, ни даже тех цветных пятен, которые плавают перед глазами, когда сильно зажмуришься.

«Я ослепла?» — первая мысль была панической, детской.

Но в следующую секунду пришло осознание, более глубокое и тяжёлое, чем страх. Это была не моя слепота.

Я находилась внутри чужого тела. И это тело не знало, что такое свет.

Моё восприятие перевернулось. Зрение отключилось, но остальные чувства обострились до предела, компенсируя утрату. Мир вокруг перестал быть картинкой и превратился в симфонию звуков, запахов и вибраций.

Я сделала вдох — не своей грудью, а лёгкими старой, уставшей женщины.

Воздух был сухим и тёплым. Он пах пылью веков, пчелиным воском, старой, благородной шерстью и... шёлком. Дорогим, тяжёлым шёлком, который шуршал при каждом движении, словно живой.

Шух-шух.

Звук был громким, как прибой. Это тёрлись друг о друга полы её длинного одеяния.

Я пошевелила пальцами. Кожа на них была сухой, пергаментной, но подушечки пальцев горели от чувствительности. Я ощущала каждую ворсинку в воздухе.

А потом я «увидела» их.

Нити.

Они пронизывали всё пространство вокруг. Это были не просто нитки для шитья. Это были магические струны, натянутые в пустоте, вибрирующие от малейшего дуновения ветра, от каждого вздоха.

Я не видела их глазами, но чувствовала их натяжение так же ясно, как чувствуют тепло огня. Мириады линий, переплетающихся в сложнейший, бесконечный узор. Одни были толстыми и гудели низко, басовито — судьбы великих родов или целых городов. Другие — тонкими, как паутинка, и звенели на высоких, ломких нотах.

Я находилась в центре гигантской паутины. И я была Пауком.

«Ткачиха», — пронеслось в голове. Я внутри Пятого Ключа.

Я почувствовала её усталость. Она въелась в суставы ноющей болью, осела тяжестью в позвоночнике. Но ещё сильнее я почувствовала её страх.

Она боялась не темноты. Темнота была её домом, её холстом. Она боялась не за свою жизнь — старую и хрупкую, как сухой лист.

Она боялась за Узор.

Её пальцы — мои пальцы — судорожно сжали невидимые нити, проверяя натяжение. Где-то в этом бесконечном плетении появилась фальшивая нота. Диссонанс.

Тук. Тук. Тук.

Вибрация прошла по полу, отдаваясь в босых ступнях.

Шаги.

Тяжёлые, уверенные шаги, которые не принадлежали этому тихому, замкнутому мирку. Кто-то шёл сюда. Кто-то чужой.

Сквозь уютный запах воска и ткани пробился новый аромат. Резкий. Едкий. Горький.

Запах гари.

Где-то внизу, в реальном мире, горела дверь. Дым просачивался в ателье, и для обострённого обоняния Ткачихи это было всё равно что удар по лицу.

«Они здесь», — подумала она, и эта мысль была моей. — «Они пришли, чтобы разрезать полотно».

Сердце старухи забилось быстрее, перегоняя по венам холодный ужас. Я попыталась пошевелиться, перехватить контроль, закричать, предупредить, но я была лишь пассажиром в теле, которое застыло перед лицом неизбежного, вслушиваясь в шаги своих убийц.

Внизу, под половицами старого ателье, мир взорвался звуками.

Для слепой Ткачихи это не было картинкой сражения. Это была партитура смерти, которую кто-то начал разыгрывать с пугающей виртуозностью.

Дзынь.

Где-то на первом этаже разлетелось вдребезги огромное витринное стекло. Звук был чистым, высоким и мучительно громким для моих — её — обострённых чувств.

Следом за ним в узор ночной тишины вплелись другие звуки. Тяжёлые, глухие удары — тела падали на пол. Свист стали, разрезающей воздух. Влажный хруст, с которым заклинания ломали кости.

Гвардейцы Королевы. Элитные бойцы, которых Ванесса приставила охранять Ключ.

Они не сражались. Они умирали.

Я чувствовала это по вибрации пола. Я «слышала», как обрываются их жизни — резко, одна за другой, словно кто-то гасил свечи мокрыми пальцами. Никаких долгих дуэлей, никакого звона мечей. Враг не давал им шанса. Он просто шёл сквозь них, сметая защиту, как паутину.

— Защита пала... — прошептал мой разум голосом старухи. — Щит пробит.

Воздух наполнился запахом, от которого у меня закружилась голова. Медь. Соль. И что-то сладковатое, тошнотворное — запах вскрытой плоти.

«Они уже внутри», — поняла я.

Враг был на лестнице. Я слышала скрип третьей ступеньки.

— Держи её! Брайан, помоги мне!

В реальности Хантер едва справлялся.

Моё тело выгнулось дугой в его руках, сотрясаемое жестокими судорогами. Это была не эпилепсия — это была перегрузка. Разум пытался обработать сигналы умирающего Ключа, и мозг просто плавился от напряжения.

Из носа хлынула тёмная, густая кровь, заливая подбородок и капая на белоснежную рубашку Хантера.

— Она горит! — крикнул Брайан, пытаясь перехватить мои ноги, которые молотили по полу. — У неё жар под сорок, Хантер! Нужно разорвать связь!

— Нет! — прорычал Хантер. — Если разорвём сейчас, её разум останется там, в теле старухи. Мы потеряем её навсегда!

Я вдруг замерла. Мои глаза, закатившиеся так, что видны были только белки, широко распахнулись.

Губы шевельнулись, но голос, который вырвался из моего горла, не принадлежал Хэйли Браун. Это был древний, скрипучий, похожий на трение сухих веток друг о друга. Голос Хаоса.

— Нити рвутся... Узел развязан... — прохрипела я, и по комнате прошла волна холода. — Они идут по шёлку... Они несут ножницы...

Затем я закричала что-то на языке, которого никто из них не знал — на языке древних рун, на языке Арадона, смешанном с бредом умирающего пророка.

— Она не выдержит, — выдохнул Хантер.

Он видел, как серые вены Хаоса ползут по моей шее, как кожа становится прозрачной. Я сгорала, служа проводником для чужой агонии.

Хантер принял единственно верное решение.

Он не стал меня будить. Вместо этого он прижал ладонь к моей груди, прямо над сердцем, и толкнул в меня свою силу.

Это было грубо. Это было похоже на переливание крови прямо на поле боя.

Его тьма — горячая, демоническая, яростная — хлынула в меня потоком. Он не забирал мою боль, как в прошлый раз. Он вливал в меня жизнь. Он подпитывал мой Хаос своим огнём, чтобы я не рассыпалась в пепел от напряжения.

— Я не дам тебе сгореть, слышишь? — шептал он, склонившись к моему уху. — Ты выдержишь.

Его энергия ударила по нервам, как разряд дефибриллятора. В трансе, в темноте слепого ателье, я вдруг почувствовала опору.

Дверь ателье не выбили. Её открыли — тихо, по-хозяйски, впуская внутрь сквозняк, пахнущий гарью и чужой, хищной магией.

Убийцы вошли в комнату.

Я не видела их лиц, ведь Ткачиха была слепа. Но я чувствовала их присутствие, как паук чувствует мух, попавших в сеть. Три тяжёлых, пульсирующих сгустка злобы в пространстве комнаты. Они двигались бесшумно, но для меня их шаги гремели, как удары молота. Вибрация пола передавалась к босым ногам старухи, рассказывая всё: вес, скорость, траекторию удара.

Первый клинок со свистом рассек воздух.

Ткачиха не шелохнулась. Она сидела, сгорбившись над своим станком, словно приговорённая, которая устала бежать. Она приняла свою участь.

Но я — нет.

«Не смей!» — взревела я внутри её разума.

Мой Хаос, напитанный силой Хантера, рванулся вперёд. Я не могла управлять телом старухи, но я видела то, чего не видели убийцы.

Нити.

Вся комната была исчерчена ими. Линии вероятности, струны жизни и смерти. Они были натянуты до предела.

Я ментально вцепилась в ближайшую нить — тонкую, серебристую, вибрирующую от напряжения, — и дёрнула её на себя со всей дури.

В реальности, в комнате Брайана, я закричала. Это было больно — словно я схватила голыми руками раскалённую проволоку. Кожу на ментальных ладонях сожгло до кости.

Но в ателье это сработало.

Убийца, который заносил меч для удара, вдруг споткнулся на ровном месте. Его нога подвернулась под неестественным углом, словно невидимая рука поставила ему подножку. Клинок ушёл в сторону, с влажным хрустом вонзаясь в деревянный манекен, стоявший рядом, а не в шею старухи.

— Что за чёрт?! — прошипел один из теней.

Я дёрнула другую нить.

Второй нападавший вдруг схватился за сердце, согнувшись пополам от резкого спазма.

Я сеяла хаос в их упорядоченном плане убийства. Я путала карты. Я меняла судьбу прямо на ходу, ломая её через колено.

— Наследница Хаоса.

Голос Ткачихи прозвучал в моей голове не испуганно, а с бесконечной, древней усталостью.

— Ты пришла смотреть, как рвётся полотно? Или пришла запутать узлы ещё сильнее?

— Я пришла спасти тебя! — прорычала я, чувствуя, как носом идёт кровь, заливая губы.

— Спасти? — в её мысленном голосе прозвучала горькая усмешка. — От ножниц нельзя спастись, дитя. Можно лишь выбрать, кто будет их держать.

Я хотела ответить, хотела дёрнуть ещё одну нить, чтобы обрушить на головы убийц тяжёлую люстру, но вдруг...

Всё замерло.

Реальность дрогнула и перестроилась.

Меня больше не сжимало в тесных рамках чужого, угасающего разума. Я почувствовала, как меня выталкивает наружу — но не обратно в моё тело в Академии, а в пространство ателье. Я словно прошла сквозь Ткачиху, отделившись от её плоти, как дым отделяется от огня.

Беспроглядная тьма, которая была моим миром последние минуты, разбилась вдребезги. Зрение вернулось — резкое, холодное, безжалостно чёткое.

Я моргнула своими призрачными глазами и наконец смогла осмотреться.

Это была просторная комната, заставленная манекенами и рулонами ткани, которые в неверном свете луны казались застывшими фигурами мертвецов. В воздухе висела пыль, подсвеченная голубоватым сиянием защитных чар, которые теперь осыпались, как битое стекло. Я увидела убийц — застывших в неестественных позах, словно время для них остановилось. Я увидела саму Ткачиху — маленькую, сгорбленную старуху, сидящую перед своим станком с величественным спокойствием обречённой.

Нити перестали вибрировать. Они натянулись и застыли, словно скованные морозом.

Воздух в комнате сгустился, став тяжёлым и вязким, как на дне океана. Запах гари и крови исчез. Его вытеснил другой аромат.

Сладкий. Приторный. Запах гнилых яблок и дорогого парфюма.

Холод.

Не тот зимний холод, что был на улице. А могильный холод, от которого стынет не кожа, а душа.

Я знала эту ауру. Я знала её вкус. Я помнила её прикосновение на своей шее триста лет назад.

Это были уже не наёмники.

Шаги на лестнице. Медленные. Размеренные.

Тук. Тук. Тук.

Он здесь.

Я знала, что он прийдёт. Я чувствовала его приближение каждой клеткой, как чувствуют надвигающийся шторм. Но знать — это одно, а смотреть в лицо собственному кошмару — совсем другое.

Пропасть времени, отделяющая нас от последней встречи и того проклятого ритуала, исчезла в одно мгновение. Воспоминания о том, что он сотворил, не просто плясали в моей голове — они кровоточили, свежие и жгучие, словно раны, с которых сорвали повязки. Увидеть его снова было подобно тяжёлому, дробящему рёбра удару в самое сердце. Я не была готова. К встрече со своим палачом невозможно подготовиться.

Айзек Бэйн вошёл в комнату.

Он изменился. Время не состарило его, а словно вытравило всё человеческое, оставив лишь холодную, смертоносную статую. Его волосы, когда-то золотистые, теперь стали абсолютно белыми, цвета пепла и вечной мерзлоты, туго зачесанные назад и открывающие заострённые, хищные уши — признак того, что магия изменила саму его природу. Кожа была неестественно бледной, с серым, мертвенным оттенком, туго обтягивающей острые скулы. На нём был строгий, почти военный камзол цвета грозовой тучи с высоким воротником-стойкой, перехваченный ремнями и украшенный темным металлом, напоминающим черепа — словно знаки отличия в армии мертвецов. Но страшнее всего были глаза. Они больше не были зелёными, как у моей матери. Они горели ровным, жутким багровым огнём, в котором не осталось ни капли безумия — только ледяной расчёт вечности.

Моё сопротивление, моя ярость, мой Хаос — всё это разбилось о ледяную стену его присутствия, как волна о скалу.

Айзек не стал сражаться с магией, которую я наплела в комнате. Он просто прошёл сквозь неё. Он раздвинул мои ловушки руками, словно это была липкая паутина, и даже не замедлил шаг.

Его сила была другой. Это была не дикая стихия, как у меня. Это был абсолютный, мёртвый Порядок. Контроль, доведённый до абсурда. Рядом с ним нити судьбы, которые я так отчаянно дёргала, просто обвисли, потеряв натяжение.

Он подошёл к Ткачихе.

Старуха не отшатнулась. Она сидела прямо, её незрячие глаза смотрели в пустоту, а руки лежали на коленях — спокойные, принявшие неизбежное.

Айзек остановился. Я чувствовала его дыхание — размеренное, спокойное. Он не смотрел на свою жертву.

Он поднял голову, глядя куда-то вверх, в слепую темноту ателье. Но я знала — он смотрит на меня.

Он чувствовал меня. Он знал, что я здесь. Он знал, что я вижу его.

Его ментальный голос прозвучал в моей голове мягко, почти ласково, с той самой интонацией любимого дядюшки, который учил меня кататься на лошади в садах Арадона.

— Не смотри, племянница.

Я попыталась ударить его ментально, закричать, сделать хоть что-то, но он легко отмахнулся от моего усилия, как от назойливой мухи.

— Это зрелище не для твоих глаз, — прошептал он, и я почувствовала, как его воля сдавливает моё сознание, выталкивая меня прочь. — Ты опоздала, Камилла. Снова.

В его руке блеснуло нечто длинное и острое.

Это был не кинжал. Это были портновские ножницы. Огромные, из чернёной стали, с лезвиями, заточенными до бритвенной остроты.

Он поднёс их к шее Ткачихи. К той самой главной, пульсирующей нити жизни, которую она охраняла столько лет.

Чик.

Звук был коротким, влажным и хрустящим.

Это был звук стали, разрезающей шёлк. И звук стали, перерубающей позвоночник.

Красное и чёрное смешалось в одно мгновение. Боль Ткачихи ударила меня, но это была не долгая агония, а вспышка — ослепительная и финальная.

Полотно порвалось.

Связь оборвалась с тошнотворным чувством падения в шахту лифта, у которого перерезали трос. Меня вышвырнуло из ателье, из Столицы, из чужого умирающего разума — обратно в холодную темноту моей собственной беспомощности.

Пятый Ключ был уничтожен.

Меня выбросило из видения, как мешок с костями, брошенный с крепостной стены.

Падение закончилось не ударом о землю, а резким возвращением в собственное тело. Я судорожно вздохнула, и этот вдох оцарапал горло, словно я наглоталась битого стекла.

В комнате Брайана стояла тишина.

Она была плотной, ватной и неестественной — заклинание безмолвия всё ещё отрезало нас от остального мира. Но внутри этой магической коробки воздух был пропитан запахом пота и металлического привкуса моей крови.

Я лежала на полу, чувствуя, как холод паркета пробирается сквозь одежду, но у меня не было сил даже пошевелиться. Меня била крупная дрожь — последствия перегрузки, откат после слияния с чужой смертью.

В углу, сжавшись в комок на плюшевом пуфе, беззвучно плакала Саманта. Она кусала костяшки пальцев, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. В её взгляде не было страха за Королевство или Ключи. Она плакала из-за меня. Из-за того, что увидела, как меня выгибало дугой в трансе, и как из меня уходила жизнь.

Но я была жива. К сожалению или к счастью.

Надо мной склонился Хантер. Его лицо было бледным, маска спокойствия треснула, обнажив неприкрытую тревогу.

Он ничего не говорил. Просто смотрел на меня, и его тёмные глаза были единственной точкой опоры в этой вращающейся комнате.

Он медленно поднёс руку к моему лицу. Ткань его дорогой рубашки коснулась моей кожи. Он осторожно, почти с благоговением стёр густую, тёмную кровь, которая текла из моего носа и заливала губы.Белоснежный манжет окрасился в алый.

— Ты вернулась, — выдохнул он. Это был не вопрос. Это была молитва.

Я перехватила его руку. Мои пальцы дрожали, но хватка была железной.

Внутри меня, там, где ещё минуту назад бился панический страх перед Айзеком, теперь было пусто. Выжженная земля. Пепелище.

Страх исчез. Сомнения исчезли. Жалость к себе, надежда на чудо, попытки спрятаться за учёбой — всё это умерло вместе со слепой старухой в Текстильном квартале.

— Мы не успели, — произнесла я. Мой голос был тихим, хриплым, но твёрдым, как могильная плита. — Но мы знаем, куда он пойдёт дальше. Нужно лишь быстрее него найти следующий ключ.

Я сжала кулак, чувствуя, как Хаос внутри отзывается довольным, хищным урчанием.

— И на этот раз мы не будем ждать и надеяться на то, что Королева сама справится с ним.