31. Неоновый пепел.

Чем громче музыка, тем сложнее услышать, как трещит лёд под ногами. Мы танцевали не потому, что нам было весело, а потому, что остановиться было страшнее, чем упасть.

Мы крадём у вечности секунды, надеясь, что она не заметит пропажи.

Мы смеёмся, заглушая тишину, которая на самом деле является не отсутствием звука, а затаившим дыхание монстром. Мы пьём, танцуем и сжигаем себя в лихорадке веселья, потому что глубоко внутри, под слоями кожи и самоуверенности, живёт липкий, первобытный страх: а что, если это в последний раз?

Что, если завтрашнего утра просто не существует?

Первый глоток «Слезы феи» не просто обжёг горло — он, казалось, переписал мой генетический код на ближайшие несколько часов.

Жидкость была обманчиво прозрачной, с лёгким перламутровым отливом, но на языке она взорвалась вкусом мяты, дикой перезревшей ежевики и... оголённого электрического провода. Это был вкус чистого, концентрированного безумия. Холодный ком прокатился по пищеводу, упал в желудок, и мир вокруг моргнул.

А когда он открыл глаза, всё изменилось.

Реальность, ещё секунду назад бывшая серой, пыльной и пугающей, вдруг обрела неестественную чёткость и глубину. Цвета перестали быть просто визуальным спектром — они стали осязаемыми.

Фиолетовые сферы, которые Брайан подвесил в воздухе, теперь казались тяжёлыми каплями расплавленного аметиста. Я чувствовала их вес взглядом. Неоновый свет не просто освещал кожу людей вокруг — он ложился на неё густой, сияющей пыльцой, которую хотелось смахнуть или слизать.

Музыка... О, музыка больше не была звуком.

Тягучий, низкий бит, который раньше просто фонил на заднем плане, теперь превратился в физическую силу. Он вибрировал в моих костях, выбивал дробь на ключицах, резонировал в позвоночнике, заменяя собой мой собственный пульс. Казалось, если музыка остановится, моё сердце тоже замрёт, забыв, как нужно биться самостоятельно.

Я огляделась. Комната Брайана исчезла.

Вместо стандартной студенческой спальни я находилась в бесконечном, текучем пространстве, где законы физики вышли покурить и не вернулись. Стены разъехались, растворившись в бархатной тьме, из которой то и дело выплывали призрачные силуэты танцующих.

Потолок больше не давил камнем. Вверху, на недосягаемой высоте, медленно вращались гипнотические, психоделические узоры — фракталы из дыма и света, которые дышали в унисон с толпой. Они сворачивались и разворачивались, напоминая то ли диковинные цветы, то ли зрачки гигантского чудовища, наблюдающего за нами с любопытством энтомолога.

Мебель тоже жила своей жизнью. Диваны, обитые чем-то, что на ощупь напоминало тёплую, живую кожу, меняли форму, подстраиваясь под тех, кто на них падал. Они обнимали, принимали в себя, становились ловушкой комфорта.

— Вдохни, — прошептал кто-то рядом, или, может быть, это прошептала сама комната.

Я сделала глубокий вдох. Воздух был сладким, густым, как сироп. В нём не было запаха приближающейся войны. Не было запаха гниющих водорослей из Устья Скорби. Не было металлического привкуса крови.

Только озон, сандал и химия счастья.

И самое главное — тишина внутри.

Тот древний, скрипучий, вечно недовольный голос Хаоса, который последние дни царапал мой череп изнутри, вдруг затих. Он не исчез, я знала это. Он просто захлебнулся в этой эйфории, увяз в ней, как муха в янтаре. Моя тревога, моя паранойя, моя память о мёртвых королях и сломанных ключах — всё это подёрнулось мутной, приятной плёнкой.

Это было похоже на анестезию перед сложной операцией. Ты знаешь, что сейчас тебя будут резать. Ты знаешь, что потом будет больно. Но прямо сейчас, пока наркоз бежит по венам, тебе всё равно. Тебе тепло. Тебе легко.

Я посмотрела на свою руку. Она казалась чужой, светящейся изнутри мягким голубым светом.

Я не хотела быть Наследницей. Я не хотела быть Ключом.Я хотела быть пьяной. Я хотела быть пустой и лёгкой, как этот неоновый дым под потолком. И Брайан, чёртов гений, дал мне именно это.

Я сделала ещё один глоток, позволяя «Слезе» окончательно смыть границы моего «я».

Сегодня Брайан решил, что нам всем необходимо выпустить пар.

— Если мы собираемся спасать мир, — заявил он, развалившись на кожаном диване с грацией пресыщенного монарха, — мы должны хотя бы помнить, ради чего его спасаем. А спасаем мы его ради этого.

Он обвёл рукой своё творение.

Это была закрытая вечеринка. «Только для своих» — и ещё пары десятков студентов, которых Брайан счёл достойными, чтобы украсить собой этот вечер. Здесь не было преподавателей, не было правил и, казалось, не было страха.

В воздухе висела тягучая, гипнотическая музыка, которая проникала под кожу, заставляя сердце биться в ритме басов.

Я попыталась раствориться в диване, который услужливо прогнулся под моим весом, обнимая плечи тёплой, податливой кожей. Мне хотелось стать частью интерьера — невидимой, неосязаемой, просто ещё одним бликом в этом неоновом тумане.

Но у одиночества на вечеринках короткий срок годности.

Рядом со мной, нарушив границы моего хрупкого кокона, плюхнулось тело. Это была девушка с факультета Стихий — кажется, её звали Майя. Я видела её на лекциях: всегда с идеально уложенными локонами, с тетрадями, исписанными цветными ручками, и с выражением вечной озабоченности на лице.

Сейчас её глаза светились неестественным, кислотно-розовым цветом — действие «Слезы» добралось и до неё. Она выглядела невыносимо живой. Пугающе живой.

— Хэйли, верно? — прокричала она, пытаясь перекрыть гул басов. — Боги, какая же крутая вечеринка! Я думала, Уолт — просто пафосный мажор, а он умеет устраивать шоу.

Я медленно повернула голову. В изменённом состоянии моего сознания её лицо казалось сделанным из воска, который вот-вот начнёт плавиться.

— Да, — мой голос прозвучал глухо, словно я говорила из-под воды. — Он умеет.

Майя хихикнула и придвинулась ближе, заговорщически понизив голос, хотя в этом грохоте нас всё равно никто бы не услышал.

— Слушай, а ты не слышала про Стефани с третьего курса? Говорят, она видела, как профессор Коллингвуд выходил из комнаты мисс Дэннфорд под утро. Представляешь? — её глаза округлились, наслаждаясь вкусом чужой тайны. — Все думали, что они просто коллеги, а там, похоже, настоящая драма! Если об этом узнает ректор, будет скандал века. Это же катастрофа!

Я смотрела на её губы. Они двигались быстро, складываясь в слова, которые не имели никакого веса.

Катастрофа.

Она произнесла это слово так легко.

Я посмотрела на Майю и увидела не студентку. Я увидела ходячего мертвеца.

Она сидела передо мной, смеялась, поправляла бретельку платья, строила планы на завтрашний день... и не подозревала, что топор уже занесён. Она была похожа на овцу, которая мирно жуёт траву в тени скотобойни, рассуждая о вкусе клевера.

Пропасть между нами была такой огромной, что мне захотелось завыть. Мы жили в разных вселенных, которые по какой-то злой шутке пересеклись в этой комнате. В её мире самой большой проблемой была несданная курсовая или разбитое сердце. В моём мире проблемой было то, что само понятие «завтра» могло исчезнуть.

— Ты представляешь? — продолжала тараторить она, не замечая моего оцепенения. — Если Стефани расскажет, то их могут уволить. Это будет конец света!

Внутри меня что-то оборвалось. Эйфория от зелья на секунду отступила, обнажив острую, как бритва, ярость.

— Конец света? — переспросила я, и мой тон стал таким ледяным, что даже неон вокруг, казалось, потускнел. — Ты правда думаешь, что это — конец света? Конец света — это не увольнение. Это когда небо становится чёрным, а твоя кожа плавится от дыхания богов, которых ты считала сказками. И поверь мне, Майя, когда это случится, тебе будет плевать, кто с кем спит. Ты будешь молиться, чтобы умереть быстро.

Она отшатнулась. Розовый свет в её глазах дрогнул, уступая место обычному, человеческому испугу. Она смотрела на меня как на сумасшедшую.

Я поняла, что зашла слишком далеко. Я сорвала маску. Я показала ей бездну, к которой она не была готова.

Нужно было срочно возвращаться в роль.

Я моргнула, заставляя губы растянуться в кривой, пьяной усмешке.

— Шучу! — я махнула рукой, едва не расплескав содержимое своего бокала. — Прости, перебрала с этой «Слезой». Меня несёт на мрачную философию. Конечно, это будет скандал. Я ставлю десять золотых, что их не уволят. Стивен слишком красив, чтобы его выгнать, правда?

Майя неуверенно хихикнула, всё ещё глядя на меня с опаской, но напряжение спало. Она приняла ложь. Ложь всегда слаще.

— Да... точно, — пробормотала она и поспешила ретироваться к группе друзей, подальше от странной Хэйли Браун.

Я осталась одна. Дрожащей рукой я поднесла бокал к губам и сделала огромный глоток, молясь, чтобы химия снова заглушила этот голос.

Они все были призраками. А я была единственной, кто видел их могилы.

Я оставила свой пустой бокал на краю стола, чувствуя, как магия «Слезы» продолжает разгонять кровь, делая каждое движение плавным и немного замедленным. Мне нужно было найти своих друзей. Тех, кто, как и я, знал, что эта вечеринка — не праздник, а агония.

Саманту я нашла в центре зала.

Обычно сдержанная, всегда безупречно прямая, словно она проглотила фамильный меч Лэнгфордов, сейчас Сэм напоминала сломанную марионетку, чьи нити обрезали в самый разгар танца. Она двигалась под тягучий ритм музыки слишком резко, слишком быстро, запрокинув голову и разметав по плечам расплетённые серебряные волосы.

Её глаза, под действием зелья сменившие цвет с небесно-голубого на глубокий, тревожный фиолетовый, сияли лихорадочным блеском.

Я подошла к ней, когда музыка на секунду стихла, сменяясь новым треком. Сэм смеялась — громко, заливисто, но в этом смехе я слышала звон бьющегося стекла.

— Сэм? — я коснулась её локтя.

Она резко обернулась, едва не потеряв равновесие. Увидев меня, она не перестала улыбаться, но улыбка эта была кривой, пьяной и отчаянной.

— Хэйли! — выкрикнула она, перекрывая шум. — Ты видела? Я танцую! Я нарушаю, наверное, сотню правил этикета прямо сейчас. Если бы мама видела меня... о, если бы Ванесса видела меня, она бы, наверное, приказала замуровать меня в башне за то, что я позорю корону!

Она покачнулась и повисла на мне, обдав запахом сладкого вина и той самой «Слезы».

— Сэм, тише, — я придержала её, чувствуя, как мелко дрожит её тело.

— Нет, не тише! — она вдруг приблизилась к моему лицу, и её фиолетовые глаза расширились. — Знаешь, как это страшно, Хэйли? Быть хорошей девочкой. Быть идеальной дочерью, когда твоя мать — чудовище. Я всю жизнь училась держать спину ровно, улыбаться послам и не задавать лишних вопросов. Я думала, если буду идеальной, то буду в безопасности.

Она судорожно вздохнула, и с её ресниц сорвалась пьяная слеза.

— Но это не работает. В плохие времена хороших девочек приносят в жертву первыми. Нас просто... скармливают. Чтобы выиграть время.

— Мы не дадим тебя в обиду, — твёрдо сказала я, хотя сама в это едва верила.

— Ты не понимаешь, — она горько усмехнулась, отстраняясь. — Я не боюсь умереть. Я боюсь, что умру, так и не узнав, каково это — быть живой, а не просто правильной.

Она снова растворилась в толпе, подхваченная ритмом, оставляя меня с тяжёлым осадком её слов.

Я оглянулась в поисках Брайана.

Найти его было легко. Он был солнцем этой маленькой вселенной. Брайан стоял у импровизированного бара, ловко жонглируя бутылками и разливая напитки в подставленные бокалы. Его рубашка была расстёгнута почти до середины груди , волосы взъерошены, а глаза горели расплавленным золотом.

Он шутил, подмигивал девушкам, раздавал комплименты и выглядел абсолютным хозяином жизни. Король вечеринки. Бог гедонизма.

— Ещё по одной для тех, кто планирует жить вечно! — провозгласил он, салютуя толпе.

Студенты ревели от восторга. Они тянулись к нему, как мотыльки к лампе, греясь в лучах его харизмы.

Но я знала Брайана Уолта. Я видела его на полигоне, когда он учил меня драться. Я видела его в ту ночь у фонтана, когда он говорил о нарушенном равновесии .

Я наблюдала за ним из тени колонны.

Вот он отвернулся, чтобы достать новую бутылку. Толпа на секунду перестала видеть его лицо. И в эту самую секунду маска спала.

Его плечи, только что расправленные и гордые, поникли. Улыбка стекла с лица, словно вода. Он опёрся руками о стойку и опустил голову, закрыв глаза.

В этот краткий миг, невидимый для остальных, он выглядел не как беззаботный демон-искуситель. Он выглядел старым. Бесконечно уставшим и одиноким человеком, который точно знает цену каждому мгновению этого веселья.

Он был режиссёром спектакля, который продолжал играть комедию на сцене горящего театра, просто чтобы зрители не затоптали друг друга в панике перед выходом.

Он почувствовал мой взгляд.

Брайан резко выпрямился, снова натягивая на лицо свою фирменную, наглую ухмылку, и обернулся. Его золотые глаза встретились с моими. Он подмигнул мне и поднял бокал, приглашая присоединиться.

Но я видела. Я видела ту тьму, что пряталась за золотом. И от этого мне захотелось выпить ещё. Не ради веселья. А чтобы не помнить, как выглядит обречённость на лице друга.

Воздух в комнате изменился.

Это произошло не потому, что стихла музыка или погасли неоновые сферы. Просто давление в атмосфере резко упало, словно перед грозовым разрядом. Мой Хаос, который дремал под толстым слоем химической эйфории, вдруг шевельнулся, почуяв приближение родственной тьмы.

Я обернулась к дверям.

Хантер стоял на пороге, разрезая плотную, душную атмосферу вечеринки своим присутствием. На нём не было следов праздника: ни блёсток, ни пьяной улыбки, ни бокала в руке. Он был в чёрном — как всегда, мрачный, трезвый и опасный, словно клинок, брошенный на шёлковые простыни.

Он не искал меня взглядом. Он знал, где я.

Его глаза — чёрные провалы, в которых тонул любой свет, — встретились с моими через весь зал. Он двигался сквозь толпу танцующих, даже не касаясь их, но люди инстинктивно расступались, освобождая ему путь, как мелкая рыбёшка уступает дорогу акуле.

Он подошёл ко мне вплотную. Я почувствовала знакомый запах — дорогой табак и холод ночи .

— Идём, — его голос был низким, но в нём звенели стальные нотки приказа.

Он не стал ждать ответа или жеманных возражений. Его рука — горячая, жёсткая — сомкнулась на моём запястье, и он потянул меня за собой. Это было грубо, но в этой грубости я чувствовала не угрозу, а отчаянное желание спрятать, укрыть, унести.

Мы пересекли комнату и вышли на узкий балкон.

Хантер захлопнул за нами стеклянную дверь, отсекая грохот музыки. Звук превратился в глухую вибрацию под ногами.

Здесь было холодно и тихо.

Он прижал меня спиной к каменным перилам, нависая надо мной тёмной скалой. Его лицо было искажено злостью. Желваки ходили ходуном.

— Ты светишься, — процедил он, глядя мне в глаза. — Твои глаза... они как у безумной куклы. Сколько ты выпила этой дряни?

— Достаточно, чтобы не слышать, как рушится мир, — огрызнулась я, пытаясь высвободить руку, но он держал крепко. — Зачем ты пришёл, Хантер? Читать мне морали? Ты не пил «Слезу», ты не знаешь, как это... легко.

— Я знаю это желание забыться, Хэйли! — рявкнул он, и в его глазах вспыхнул тот самый адский огонь, который он обычно держал на цепи. — Я вырос в месте, где каждый второй пытается забыться, чтобы не сойти с ума от боли. Но ты... Ты не такая. Ты не можешь позволить себе быть слабой.

— Я не слабая! — мой голос сорвался. — Я просто устала!

Его лицо смягчилось. Гнев ушёл так же внезапно, как и появился, уступив место тяжелой, мрачной нежности.

— Я знаю, — выдохнул он. — Я знаю.

Он отпустил моё запястье, но не отстранился. Его ладони легли мне на лицо, обхватывая щёки. Его пальцы были горячими, и этот жар пробивался сквозь ледяную корку моего наркотического опьянения. Он словно проверял, настоящая ли я, не рассыпалась ли я на пиксели под действием магии Брайана.

— Я ненавижу этот шум, — прошептал он, глядя на мои губы. — Ненавижу этих людей, которые пляшут на костях. Ненавижу то, что они заставляют тебя чувствовать себя чужой. Но я готов терпеть этот балаган, этот грохот, эту фальшь... только ради того, чтобы стоять здесь с тобой. Чтобы ты не была одна.

Я смотрела на него, и действие зелья начало давать сбой. Реальность просачивалась сквозь эйфорию, и эта реальность была в его глазах.

— Я боюсь протрезветь, Хантер, — призналась я, и это была самая честная вещь, которую я сказала за последние дни. — Пока я под «Слезой», голоса нет. Страха нет. Но стоит мне прийти в себя... он вернётся. Страх вернётся. И я снова вспомню, что мы все обречены.

Он прижался лбом к моему лбу.

— Пусть возвращается, — твердо сказал он. — Я встречу его. Но не прячься от меня за этой химией. Я хочу видеть тебя. Настоящую. Даже если тебе страшно.

В его словах была такая сила, что мне показалось, будто я могу опереться на неё физически. Мы стояли на крошечном балконе, затерянном в иллюзии, и впервые за вечер я почувствовала себя не пьяной, а защищённой.

Мы вернулись в комнату, и контраст ударил меня под дых. После ледяного, отрезвляющего спокойствия балкона жара и шум вечеринки показались мне не весельем, а пыткой.

Действие «Слезы феи» достигло своего пика, но вместо обещанной лёгкости оно вдруг вывернуло мои чувства наизнанку.

Сначала исказился звук.

Тягучий, гипнотический бит, который ещё недавно заставлял сердце биться в унисон с толпой, вдруг споткнулся. Музыка не просто замедлилась — она растянулась, превратившись в низкий, вибрирующий скрежет. Это был звук ножа, царапающего кость. Звук рвущегося металла.

В этом скрежете я услышала не мелодию. Я услышала голос.

«...форма пуста...» — прошипел динамик голосом мертвой сирены.

«...я иду домой...» — вторил ему вкрадчивый шепот Айзека, вплетенный в басы.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал липкий холод, не имеющий ничего общего с температурой в комнате. Я зажмурилась и тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение, но когда открыла глаза, мир окончательно слетел с катушек.

Мой взгляд пал на ближайшую зеркальную поверхность — бок пузатой бутылки, стоящей на столике. Я ожидала увидеть там себя: растрепанную девушку с сияющими от зелья глазами.

Но из тёмного стекла на меня смотрела не Хэйли.

На меня смотрела Камилла. Её лицо было серым от пепла, а по подбородку текла густая, чёрная струйка крови. За её спиной, вместо танцующих студентов, клубилась тень исполинского, мёртвого Дерева. Его корни шевелились, извиваясь, как черви, и тянулись ко мне сквозь стекло.

— Нет... — выдохнула я, отшатываясь.

Мой Хаос, подогретый алкоголем и магической химией, отреагировал мгновенно. Он не стал разбираться, где реальность, а где галлюцинация. Он почуял угрозу.

Тень в углу комнаты — обычная тень от портьеры — вдруг отделилась от стены. В моём воспалённом сознании она обрела форму. Высокая фигура в плаще. Безликий шпион. Убийца, пришедший за мной прямо посреди праздника.

Он сделал движение — просто парень, который потянулся за напитком, — но я увидела замах кинжалом.

Инстинкт сработал быстрее мысли.

Я вскинула руку.

Магия не потекла — она рванула из меня чёрным, яростным потоком. Воздух вокруг пальцев сгустился, превращаясь в лезвие чистой тьмы, нацеленное в грудь «шпиона». Я была готова ударить. Я была готова убить, чтобы защитить себя.

Смерть была на расстоянии одного удара сердца.

Но удар не достиг цели.

Мою руку перехватили. Жёстко, больно, намертво.

Хантер.

Он оказался рядом в ту же секунду. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, как стальной капкана. Но он не пытался пересилить меня физически.

Его тьма — холодная, контролируемая тьма Ада — накрыла мою вспышку плотным куполом. Он погасил мой огонь, задушил его в зародыше, просто впитав излишки энергии в себя.

— Тише, — его голос прозвучал у самого уха, перекрывая скрежет в моей голове. — Это не он. Хэйли, смотри на меня. Это просто студент.

Мир моргнул и вернулся на место.

Скрежет снова стал музыкой. «Шпион» оказался просто подвыпившим парнем с третьего курса, который испуганно косился на нас, не понимая, почему воздух вокруг так странно дрожит. Отражение в бутылке снова стало моим.

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на свою руку, всё ещё зажатую в ладони Хантера. Кончики моих пальцев дымились.

Если бы он не успел... Если бы он опоздал хоть на долю секунды...

Этот парень был бы мертв. Здесь, на вечеринке, среди смеха и неоновых огней.

Хмель выветрился мгновенно, оставив после себя ледяную пустоту ужаса.

Я посмотрела на Хантера. Он не злился. Он был сосредоточен, как сапёр, обезвреживающий мину.

И тогда я поняла.

Я не могу расслабиться. Я не могу «выпустить пар». Я не могу быть нормальной.

Вечеринка, алкоголь, смех — всё это не лекарство. Это детонатор.

Я опасна. Не для врагов. Для всех, кто находится рядом.

***

Вечеринка умирала не с грохотом, а с тихим, жалким всхлипом.

Магия Брайана, державшая эту иллюзию бесконечного праздника, начала истончаться. Неоновые сферы под потолком тускнели, мигали и лопались, осыпаясь невидимой пылью. Стены комнаты, раздвинутые чарами, медленно ползли обратно, возвращая пространству его истинные, тесные размеры.

Студенты, ещё час назад казавшиеся богами танца, теперь напоминали сломанных кукол, разбросанных по углам. Кто-то спал на диванах, свернувшись клубком, кто-то брёл к выходу, шатаясь и щурясь от возвращающейся трезвости.

Музыка стихла, оставив после себя звон в ушах, похожий на писк кардиомонитора.

Мы остались вчетвером в дальнем углу, у того самого балкона, где Хантер пытался привести меня в чувства. Остров «своих» посреди океана чужого похмелья.

Действие «Слезы феи» закончилось так же внезапно, как и началось. Мир потерял свою насыщенность, цвета выцвели, став серыми и плоскими. На смену эйфории пришло опустошение. Это было похоже на то, как если бы с тебя содрали тёплое одеяло на морозе.

Холод вернулся. Не физический — в комнате было душно, — а тот самый внутренний холод, который жил в моих костях.

Саманта сидела на полу, прислонившись спиной к креслу, и крутила в руках пустой бокал. Её глаза снова стали голубыми, но теперь в них плескалась свинцовая усталость.

Брайан, наш король вечеринки, сидел на подлокотнике дивана, уронив голову на руки. Его золотое сияние погасло. Сейчас он выглядел не как демон-искуситель, а как человек, который потратил все силы на то, чтобы заставить других улыбаться, и остался ни с чем.

Хантер стоял рядом со мной. Он не пил, не веселился, но он тоже выглядел измотанным — измотанным постоянным ожиданием удара.

Я посмотрела в окно.

Там, за стеклом, поднимался рассвет. Серый, мутный, болезненный рассвет над заснеженными пиками.

Я смотрела на это бледное небо и понимала: всё было зря. И в то же время — всё было необходимо.

Эта ночь не спасла нас. Она не решила наши проблемы, не стёрла память о мёртвых, не остановила Айзека. Но она дала нам вдох. Один глубокий, жадный вдох перед тем, как нас снова окунут головой под воду.

— Всё кончено, — тихо произнёс Брайан, и я не поняла, говорил он о вечеринке или о чём-то большем.

В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина. Тишина, в которой слышно, как оседает пыль.

Я хотела ответить. Хотела сказать что-то банальное, вроде «пойдёмте спать», хотела закрыть глаза и провалиться в забытьё хотя бы на пару часов...

И в этот момент меня ударило.

Это была не боль. Это был толчок.

Резкий, горячий, судорожный удар изнутри, прямо в центр грудной клетки, туда, где под кожей висел обсидиановый кулон. Словно невидимая нить, привязанная к моему сердцу, натянулась до предела и с треском лопнула.

Я ахнула, сгибаясь пополам и хватая ртом воздух.

— Хэйли! — Хантер оказался рядом мгновенно, подхватывая меня под локоть.

В голове, сквозь остатки хмеля и усталости, прорвался звук.

Это был звук ломающегося дерева. Скрежет корней, разрываемых живьём. Крик, который не слышат уши, но от которого вибрирует кровь.

Связь сработала. Дерево закричало.

Я подняла на друзей глаза, полные ужаса. Тишина закончилась. Передышка закончилась.

— Началось, — прохрипела я, чувствуя, как фантомная гарь забивает носоглотку. — Пятый Ключ...

Меня скрутило новым спазмом.

— Он нашёл его.