29. Пепел Арадона.

Величие — это одинокая вершина, на которой нечем дышать. Он карабкался туда по трупам, думая, что там его ждёт трон. Но там его ждало только зеркало. И в этом зеркале он увидел не бога, а чудовище, которое сожрало само себя от голода.

Я стояла на террасе, вцепившись в мраморные перила, и чувствовала, как тёплый ветер играет с подолом моего платья.

Это было платье принцессы. Нежное, воздушное, расшитое мелким речным жемчугом. Я помнила его. Я надевала его в тот самый день, когда небо над Арадоном окрасилось в цвет крови.

Но сейчас небо было чистым. Город внизу гудел жизнью. Торговцы перекрикивались на рыночной площади, где-то смеялись дети, звонили колокола в храме Всех Стихий.

Я знала, что это иллюзия. Память Дерева. Но боль от этого знания была настоящей.

Я обернулась.

Из тени арки, увитой плющом, вышел мужчина.

Он был молод. Гораздо моложе того Айзека, которого я видела в подземелье или в своих кошмарах. Его светлые волосы блестели на солнце, а на губах играла мягкая, почти застенчивая улыбка. В руках он держал книгу в бархатном переплёте.

— Ты снова мечтаешь, Камилла? — спросил он. Его голос был тёплым, как мёд. — Урок начинается через пять минут. А ты знаешь, как я не люблю опоздания.

Это был мой любимый дядя. Тот, кто научил меня читать руны. Тот, кто утешал меня, когда я разбивала коленки.

Я смотрела на него, и мне хотелось кричать: «Убийца! Палач!»

Но я не могла. Я была заперта в теле прошлой себя, в теле наивной девушки, которая всё ещё верила, что мир безопасен.

— Я иду, Айзек, — ответила я, и мой голос прозвучал звонко и беззаботно, чужой для меня самой.

Мир вокруг дрогнул.

Дерево, которое показывало мне это воспоминание, решило, что я вижу недостаточно. Оно не хотело показывать мне просто сцену. Оно хотело показать мне причину.

Солнечный свет померк. Терраса растворилась.

Меня рвануло назад во времени ещё сильнее. Годы пронеслись перед глазами смазанной лентой, и я оказалась в другом месте. И в другом времени.

Я видела ночь.

Небо разрывалось от молний. Это была не обычная гроза. Это был магический шторм, от которого дрожали горы. Фиолетовые и чёрные вспышки били в одну точку — в королевский замок.

«Смотри», — прошелестел голос в моей голове. — «Смотри на начало».

Я увидела колыбель.

В ней лежал младенец. Мальчик с бледной кожей и глазами, которые уже тогда, в первые часы жизни, были пугающе осознанными.

Айзек.

Он не плакал. Он смотрел на молнии за окном с жадным интересом.

Вокруг него воздух был плотным, структурированным. Предметы в комнате выстроились в идеальном порядке. Пылинки зависли в воздухе, повинуясь его немой воле.

Он родился под знаком Контроля. Его магией был Порядок. Власть над материей. Умение заставить мир замереть и подчиниться. Он был гением. Он был наследником, которым гордились.

Картинка сменилась.

Прошло пятнадцать лет.

Та же гроза. Те же фиолетовые молнии, разрывающие небо. Но теперь они били не в замок, а словно вырывались из него.

В другой колыбели кричала девочка.

Это была я. Камилла.

Мой крик не был плачем ребёнка. Это был звук, от которого лопались стёкла. Тени в комнате метались в панике. Огонь в камине менял цвет с красного на зелёный, потом на чёрный.

Я родилась под знаком Хаоса.

Я не упорядочивала мир, как Айзек. Я взрывала его. Моя магия была дикой, первобытной, не знающей границ.

Я увидела молодого Айзека, стоящего в дверях. Ему было пятнадцать. Он смотрел на меня — на новорождённый комок крика и магии — и в его глазах не было умиления.

Там был страх. И зарождающаяся, ядовитая зависть.

Он понял это сразу. Его Контроль был силён. Но мой Хаос был бесконечен. Он был королём в клетке правил, а я была океаном, который эти правила смывает.

Видение снова скакнуло вперёд.

Мне пять лет.

Мы в саду. Айзек учит меня.

— Сосредоточься, Камилла, — говорит он строго. — Подними этот камень. Просто подними. Представь, что твоя воля — это рука.

Я хмурюсь, глядя на гальку. У меня не получается «рука». Мне скучно.

Я просто хочу, чтобы камню стало весело.

Я хлопаю в ладоши.

И камень не взлетает. Он меняется.

Он вспыхивает ярким светом и превращается в живую, трепещущую птицу из чистого фиолетового пламени. Птица взмывает в воздух, рассыпая искры, которые, падая на траву, превращаются в новые цветы — странные, не существующие в природе, с чёрными лепестками и алмазными тычинками.

Я смеюсь, хлопая в ладоши.

— Смотри, дядя! Смотри!

Айзек не смотрит на птицу. Он смотрит на меня.

Его лицо бледное. Его руки дрожат. Он пытается использовать свою магию Контроля, чтобы поймать птицу, чтобы заставить её исчезнуть, вернуть порядок.

Но его магия бессильна. Его «цепи» проходят сквозь моё творение, не причиняя ему вреда. Мой Хаос игнорирует его Порядок.

В этот момент, глядя на пятилетнюю девочку, которая играючи создала жизнь из камня, Айзек Бэйн умер.

И родился тот, кто захотел стать Богом.

Я видела это в его глазах — в этом холодном, зелёном блеске. Он понял, что никогда не станет сильнейшим, пока я жива. Или... пока я не стану его.

Он не хотел убить меня тогда. Он захотел меня присвоить. Забрать этот океан себе, заковать его в берега своего Контроля.

— Ты особенная, Камилла, — прошептал он тогда, глядя на чёрные цветы. — Ты — сосуд. И однажды я наполню тебя.

Солнечный день на террасе моргнул и погас, сменяясь тяжёлым, багровым сумраком Тронного зала.

Здесь пахло не яблоками. Здесь пахло страхом. Холодным, липким потом сотен людей, запертых в каменной ловушке.

Я — призрак, наблюдатель — стояла у подножия трона. Рядом со мной стояла семнадцатилетняя Камилла. Она была в том же белом платье, но теперь оно было порвано, а руки девушки дрожали так, что жемчужные браслеты на запястьях издавали тихий, панический звон.

Двери зала содрогались от ударов. Снаружи слышался лязг стали и крики. Армия Первого Королевства штурмовала дворец.

На троне сидел мой отец, король Ральф. Он был бледен, но спокоен. В его руке был меч — не декоративный, а боевой, с зазубринами на лезвии. Рядом стояла мать, Белла. Вокруг её рук вилось зелёное сияние целительской магии — она была готова не убивать, а спасать тех, кто падёт.

— Они не пройдут, — твёрдо сказал отец. — Барьер держится. Айзек укрепляет западную стену.

Я хотела крикнуть ему: «Нет! Он не укрепляет! Он открывает!»

Но прошлое было глухо к моим крикам.

Двери распахнулись. Не от удара тарана. Они просто... открылись. Засовы, удерживаемые магией, щёлкнули и отъехали в стороны, повинуясь чьему-то беззвучному приказу.

В зал ворвался ветер, несущий запах гари. А следом вошёл он.

Айзек Бэйн.

Он шёл не как защитник. Он шёл во главе чужой армии. За его спиной, в тенях коридора, блестели доспехи солдат с гербом Лэнгфордов — золотым львом. Но они не входили в зал. Они ждали. Это было частью сделки: королевская семья принадлежала Айзеку.

— Брат? — выдохнула мама. В её голосе было столько неверия, что у меня защемило сердце. — Что ты делаешь?

Айзек остановился в центре зала. На нём был чёрный камзол, идеально выглаженный, ни пятнышка крови. Он выглядел как человек, пришедший на званый ужин, а не на бойню.

— Я заканчиваю эпоху, Белла, — спокойно ответил он. — И начинаю новую.

Отец шагнул вперёд, поднимая меч.

— Ты предал нас, — прорычал он. — Ты впустил их!

— Я впустил будущее, — Айзек лениво повёл рукой.

Он не использовал огненные шары или молнии. Он использовал Контроль.

Я увидела, как воздух вокруг отца сгустился, став твёрдым, как стекло. Король замер. Он не мог пошевелиться. Его мышцы напряглись, вены на шее вздулись.

Айзек сжал пальцы в кулак.

Раздался сухой, громкий треск.

Голова отца дёрнулась под неестественным углом. Шейные позвонки сломались мгновенно, чисто, без крови.

Король Ральф рухнул на ступени трона, как марионетка, у которой перерезали нити. Его глаза остекленели, так и не успев выразить боли.

— Ральф! — закричала мама.

Камилла рядом со мной закрыла рот ладонями, подавляя визг.

Айзек даже не посмотрел на тело зятя. Для него это был просто мусор, который нужно убрать с дороги. Его интересовали только мы — женщины его крови.

— Быстро, — прокомментировал он, перешагивая через труп короля. — Милосердно. Он был хорошим человеком, но слабым королём.

Он повернулся к Белле.

Мама вскинула руки. Зелёный огонь сорвался с её пальцев, целясь ему в сердце. Это была магия жизни, вывернутая наизнанку — она могла остановить сердце так же легко, как запустить его.

Но Айзек лишь отмахнулся. Его фиолетовая аура Контроля поглотила её удар, растворила его.

— Не надо, сестра, — мягко сказал он. — Ты же знаешь, что я сильнее. Я всегда был сильнее.

Он сделал жест, и невидимые путы схватили маму. Они не убили её. Они подняли её в воздух и распяли, прижав спиной к колонне.

Айзек подошёл к ней вплотную.

— Зачем? — прохрипела она, глядя ему в лицо с ненавистью.

— Мне нужно не твоё королевство, Белла, — ответил он, доставая из рукава тонкий, изогнутый кинжал. — Мне нужна твоя дочь.

Он перевёл взгляд на Камиллу. На меня.

Семнадцатилетняя я стояла, парализованная ужасом. Мой Хаос бился внутри, но я не знала, как его выпустить. Я была ребёнком, которого не учили убивать.

— Смотри, Камилла, — приказал Айзек, не оборачиваясь. — Смотри внимательно.

Он не убил маму сразу. Это было бы слишком просто.

Он начал медленно, с хирургической точностью разрезать её платье, а затем — кожу.

— Боль — это ключ, — говорил он, делая надрез на её руке. Мама вскрикнула. — Чтобы вместить Бога, сосуд должен быть пустым. А что опустошает лучше, чем страдание?

Он резал её не для того, чтобы убить. Он резал её, чтобы я видела.

Он заставлял меня смотреть, как кричит самый близкий мне человек. Он хотел, чтобы мой разум треснул от беспомощности. Чтобы мой Хаос, моя защита, взбесился и выжег меня изнутри, оставив только голую силу, которую он потом заберёт.

— Прекрати! — закричала Камилла, падая на колени. — Убей меня! Возьми меня, только не трогай её!

Айзек улыбнулся.

— Тебя? О, нет. Ты ещё не готова. Ты всё ещё слишком... цельная. Слишком человечная.

Он вонзил кинжал маме в плечо, проворачивая лезвие.

— Видишь, как легко ломается то, что ты любишь? — шептал он, глядя на меня безумными, горящими глазами. — Ты пуста без боли, племянница. Я наполню тебя ею до краёв. Ты станешь идеальным кубком для моего величия.

Мама затихла только через десять минут. Айзек убил её последним ударом в сердце, когда понял, что я больше не кричу.

Я молчала.

Я сидела на полу, глядя на окровавленное тело матери, и в моих глазах не было слёз. В них была пустота.

Та самая пустота, которой он добивался.

Айзек вытер кинжал о плащ мамы и подошёл ко мне. Он протянул руку и нежно, по-отечески, погладил меня по голове. Мои волосы были мокрыми от пота.

— Умница, — сказал он. — Первый урок окончен. А теперь идём. В твой новый дом.

Он щёлкнул пальцами, и на моих запястьях защелкнулись кандалы — не железные, а магические, блокирующие волю.

Меня поволокли прочь из зала, где на ступенях трона остывали тела моих родителей, а Айзек Бэйн, новый король руин, смотрел мне вслед с улыбкой создателя.

Время в темнице не текло. Оно капало.

Кап... Кап... Кап...

Грязная вода сочилась с потолка, разбиваясь о каменный пол, и этот звук стал моим единственным календарём. Я считала капли, пытаясь сохранить рассудок, но сбилась на трёх тысячах. Или на трёх миллионах.

Я не знала, день сейчас или ночь. Солнце осталось там, наверху, в мире, который больше мне не принадлежал. Моим миром стали четыре сырые стены, охапка гнилой соломы и тяжёлая железная дверь, которая открывалась только для него.

Айзек приходил нерегулярно.

Иногда он исчезал на несколько дней, оставляя меня наедине с голодом и темнотой. Иногда он приходил трижды за «день», принося с собой запах свежего воздуха и дорогих духов, который в этом склепе казался издевательством.

Он никогда не кричал. Никогда не бил меня в гневе.

Его насилие было спокойным, методичным и ужасающе целеустремлённым. Он не был тюремщиком. Он был скульптором, а я — куском мрамора, от которого нужно было отсечь всё лишнее.

Лишним было всё человеческое.

— Ты всё ещё цепляешься за прошлое, Камилла, — говорил он, сидя на табурете напротив меня и наблюдая, как я пытаюсь пить воду связанными руками. — Ты думаешь о родителях. Ты плачешь по ним во сне. Это трата ресурса.

— Я ненавижу тебя, — шептала я. Мой голос был слабым, похожим на шелест сухой травы.

— Ненависть — это хорошо, — кивал он. — Но она должна быть чистой. Твоя ненависть смешана с жалостью к себе. А мне нужна пустота.

И он начинал «урок».

Он вливал в меня эликсиры, от которых я забывала своё имя. Он накладывал заклятия, заставлявшие меня переживать смерть матери снова и снова, пока я не переставала кричать и не начинала смотреть на это равнодушно, как на картину.

Он ломал моё тело, чтобы доказать, что плоть — это ничто.

Я помнила вкус серебра. Помнила хруст пальцев. Но страшнее физической боли было то, что он делал с моим разумом.

Он заставил меня поверить, что мир наверху забыл меня.

— Твой народ сдался, — рассказывал он, принося мне поднос с едой (он кормил меня хорошо, ведь сосуд должен быть крепким). — Они присягнули новому королю. Они празднуют, пока ты гниёшь здесь. Никто не придёт, Камилла. Ты никому не нужна. Кроме меня.

И я начала верить.

Одиночество разъедало меня, как кислота. Я перестала ждать спасения. Я перестала молиться богам, которые молчали.

Я начала ждать Айзека.

Он стал центром моей вселенной. Единственным существом, которое говорило со мной, касалось меня, видело меня. Я начала ловить себя на мысли, что рада слышать его шаги. Потому что боль была лучше, чем пустота. Боль означала, что я ещё существую.

Так прошли три месяца.

Три месяца, за которые принцесса Камилла Бенсон умерла, растворилась в темноте. Осталась только оболочка. Тело, в котором бурлила магия Хаоса, раскормленная страданиями.

А потом пришёл Он.

Это случилось за неделю до моего восемнадцатилетия.

Я лежала на полу, обессиленная после очередной пытки «тишиной» (Айзек лишил меня слуха и голоса на три дня). Я смотрела в темноту и думала о том, как легко было бы просто перестать дышать.

И вдруг темнота посмотрела на меня в ответ.

«Тебе больно, принцесса?»

Голос прозвучал не в ушах. Он раздался в самой сердцевине моего существа, там, где раньше была душа, а теперь зияла дыра.

Это был не голос Айзека. Он был глубже. Древнее. Он вибрировал мощью, от которой дрожали стены темницы.

Я не испугалась. У меня не осталось сил на страх.

— Кто ты? — мысленно спросила я.

«Я — то, чем ты можешь стать», — ответил Голос. — «Я — сила, которая не знает боли. Я — свобода, которая не знает стен».

Он не предлагал спасение. Он предлагал обмен.

«Этот человек хочет забрать твою силу. Он хочет сделать тебя пустой. Но ты можешь наполниться Мной. Впусти меня, Камилла. И тебе больше никогда не будет больно».

Это было искушение. Величайшее искушение в моей жизни. Перестать быть жертвой. Стать богом.

Айзек хотел забрать мой Хаос. А Голос предлагал мне стать Хаосом.

— Если я впущу тебя... я исчезну?

«Ты переродишься. Ты станешь огнём, который сожжёт эту клетку».

Я лежала на гнилой соломе, чувствуя, как ноют сросшиеся кости, и думала: «Какая разница? Я и так уже мертва».

И я ответила:

— Да.

В тот момент я не знала, что подписываю себе приговор. Я думала, что нашла союзника против дяди. Но на самом деле я сделала именно то, чего Айзек добивался три месяца.

Я открыла дверь изнутри.

На следующий день, когда Айзек пришёл, он сразу увидел перемену. Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся — широко, торжествующе.

— Ты готова, — сказал он. — Твои глаза... В них больше нет человека. В них только бездна.

Он не знал, что бездна теперь тоже смотрит на него. И что у этой бездны есть свои планы на мою душу.

— Вставай, племянница, — Айзек протянул мне руку. — Завтра твоё совершеннолетие. Завтра мы подарим этому миру нового бога.

И я взяла его за руку.

День моего восемнадцатилетия начался не с подарков и не с бала. Он начался с того, что Айзек вывел меня из темницы на свет.

Я щурилась, закрывая лицо руками. Солнце казалось мне врагом — слишком ярким, слишком живым. Моя кожа была бледной, почти прозрачной, тело — истощённым. Но внутри меня бушевал океан.

«Время пришло», — пророкотал Голос в моей голове. — «Сегодня мы изменим всё».

Айзек вёл меня не в Тронный зал. Он вёл меня глубже, в древнее святилище под дворцом. Туда, где стоял Алтарь Основателей — место силы, на котором был построен Арадон.

Там не было Дерева. Тогда там был только голый камень, испещрённый рунами, и воздух, вибрирующий от напряжения.

Айзек поставил меня в центр круга. Он не стал меня связывать. Он знал: мне некуда бежать.

— Сегодня ты станешь великой, Камилла, — сказал он. Его глаза горели лихорадочным блеском. Он был одет в церемониальную мантию, расшитую серебром. — Сегодня ты примешь в себя Бога. А потом отдашь его мне.

Он начал читать заклинание.

Это была не магия Контроля. Это был призыв. Он ломал барьеры между мирами, приглашая Первородный Хаос войти в подготовленный сосуд — в меня.

Я почувствовала удар.

Словно молния ударила прямо в макушку. Боль была ослепительной. Моё тело выгнулось дугой. Я закричала, но крик потонул в рёве, который заполнил пещеру.

Тьма хлынула в меня. Не та, что прячется в углах, а живая, разумная, голодная Тьма. Бог Хаоса входил в свой дом.

Я чувствовала, как он заполняет каждую вену, каждый нерв. Мои глаза закатились. Я перестала видеть пещеру. Я видела звёзды, которые взрывались. Я видела рождение вселенных.

— Да! — закричал Айзек. — Прими его!

Я приняла. Я сказала «да», потому что хотела, чтобы боль прекратилась. Потому что Голос обещал мне силу.

И я стала хаосом.

На секунду я ощутила всемогущество. Я могла бы щёлкнуть пальцами и стереть Айзека в пыль.

Но дядюшка был готов.

Он не дал мне времени осознать себя.

— Nectit animas! — рявкнул он, разрезая свою ладонь и прижимая её к моему лбу.

Его кровь смешалась с моей кожей. Его магия — жёсткая, фиолетовая магия Порядка — вонзилась в мой новый, божественный Хаос, как гарпун.

Я почувствовала, как нас сковывает цепь. Невидимая, но неразрывная.

— Ты не убьёшь меня, племянница, — прошептал он, глядя мне в глаза с безумным торжеством. — Потому что теперь мы — одно. Пока дышу я — дышишь ты. Если умру я — умрёшь ты. Я связал нас узлом, который не развяжет даже Смерть.

Я забилась в его руках, пытаясь разорвать связь, но она была крепче стали. Он приковал меня к себе. Он сделал меня своим бессмертным придатком.

А потом он начал пить.

Айзек включил свой «насос». Он начал вытягивать Хаос из меня, переливая его в себя. Он хотел стать носителем. Он хотел забрать Бога, оставив мне пустую, иссушенную оболочку.

Больно. Это было больнее, чем расплавленное серебро.

Я чувствовала, как моя душа рвётся на куски.

«Он забирает нас», — взревел Голос внутри. Бог Хаоса был в ярости. Он не хотел быть рабом человека. Он выбрал меня, а не его. — «Он не достоин!»

Айзек смеялся, чувствуя прилив божественной мощи. Его кожа начала светиться.

— Больше! — требовал он. — Отдай мне всё!

И тогда Бог Хаоса принял решение.

Он понял, что Айзек не остановится. Что он выпьет меня до дна, убьёт сосуд, а потом попытается подчинить саму суть Хаоса своей воле Порядка.

«Нет», — сказал Голос. — «Если я не могу быть свободным в тебе, я спрячусь. Я стану камнем, который он не сможет поднять».

Внутри меня что-то сжалось.

Бог Хаоса перестал сопротивляться вытягиванию. Вместо этого он резко, с чудовищной силой свернулся. Он втянул всю свою бесконечную энергию в одну точку — в центр моего сердца, а затем... вытолкнул её наружу, но не в Айзека.

В землю.

Он ударил в Алтарь Основателей.

— Что ты делаешь?! — завопил Айзек, чувствуя, как поток силы ускользает из его рук.

«Запираю», — ответил Хаос моими губами.

Раздался треск, от которого, казалось, раскололась планета.

Первородный Хаос покинул моё тело, но не исчез. Он вплавился в реальность. Он создал вокруг себя непроницаемую скорлупу.

Стены пещеры пошли трещинами. Алтарь трансформировался, обрастая камнем и магией, превращаясь в Великую Печать.

В тот же миг от Печати отделились девять лучей света. Девять осколков силы.

«Ключи», — прошептал Голос. — «Я разбрасываю их по ветру. Ты никогда не соберёшь их, Айзек. Ты никогда не откроешь эту дверь».

Я — Первый Ключ — осталась стоять в центре, пустая, опустошённая, но живая.

Айзек взвыл. Магическая отдача от сотворения Печати ударила по нам обоим.

Земля под дворцом взорвалась.

Это был не огонь. Это была чистая энергия распада. Арадон, величественный город, перестал существовать за одну секунду. Стены рухнули, превращаясь в песок. Люди, дома, сады — всё было стёрто с лица земли взрывной волной рождения Великой Печати.

Я видела, как тело Айзека распадается на части, сгорая в этом вихре. Я видела, как горят мои собственные руки.

Мы умирали.

Но связь, которую он создал, не дала нам уйти окончательно. Наши души, сплетённые его заклятием и магией Печати, были выброшены в поток времени, чтобы родиться снова.

А на месте Арадона, над запечатанным Богом, начало расти чёрное, исполинское Дерево — надгробие нашего мира.

Взрыв Арадона в моём видении стал вспышкой сверхновой, которая выжгла картинку перед глазами.Меня рвануло обратно.

Сквозь слои времени, сквозь боль и крики умирающего города, сквозь черноту небытия. Я летела вверх, к поверхности сознания, как ныряльщик, у которого кончился воздух.

Я вдохнула.

Громко, судорожно, со свистом, словно мне только что вернули лёгкие.

Я открыла глаза.

Надо мной был не каменный свод пещеры и не горящее небо Арадона. Надо мной был белый потолок моей комнаты в Академии. Свечи догорели, оставив в воздухе запах воска.

Я лежала на полу, голова покоилась на коленях Хантера. Его руки сжимали мои плечи так крепко, что, наверное, останутся синяки.

— Хэйли! — его голос был хриплым, полным паники. — Дыши. Просто дыши.

Я попыталась сфокусировать взгляд. Лицо Хантера было бледным, в глазах застыл ужас. Рядом, у двери, замерли Сэм и Брайан — они ворвались внутрь, почувствовав магический всплеск.

— Я... вернулась, — прошептала я. Мои губы были сухими и потрескавшимися, во рту стоял вкус пепла.

Хантер выдохнул и прижался лбом к моему лбу.

— Ты не дышала три минуты, — прорычал он. — Твоё сердце остановилось. Я уже собирался идти за тобой туда, куда ты провалилась.

Я с трудом села, опираясь на его руку. Моё тело била мелкая дрожь — последствия пережитой смерти и воскрешения. Но разум... разум был кристально чистым.

Впервые за всё время хаос в моей голове улёгся. Вопросы исчезли. Остались только ответы. Страшные, тяжёлые, но понятные.

— Я знаю, — сказала я, глядя не на друзей, а куда-то сквозь стену, туда, где на востоке занимался рассвет. — Я знаю, что такое Великая Печать.

Сэм подала мне стакан воды. Я выпила его залпом, чувствуя, как живительная влага смывает привкус гари.

— Это не дверь в мир демонов, — начала я, и мой голос окреп. — И не проход в Бездну.

Я посмотрела на Хантера.

— Это сейф. Саркофаг.

— Для чего? — спросил Брайан, подходя ближе.

— Для Него, — я коснулась своей груди. — Для Бога Хаоса.

Я рассказала им всё.

Про ритуал в подземелье. Про то, как Айзек пытался выкачать из меня силу, чтобы стать богом. Про то, как Хаос, защищая свой сосуд (меня), свернулся и создал вокруг себя непроницаемую оболочку, ставшую Великой Печатью.

— Печать — это не что-то внешнее, — объясняла я, чувствуя, как дрожь в руках сменяется холодной уверенностью. — Это сгусток Первородной Силы, запертый в реальности. А девять Ключей... это осколки. Предохранители. Хаос разбросал их, чтобы Айзек не смог открыть «сейф» сразу.

— Значит, Айзек уничтожает Ключи не ради удовольствия, — медленно произнёс Хантер. — Он взламывает замок.

— Да, — кивнула я. — Он хочет закончить то, что начал триста лет назад. Он хочет открыть Печать, забрать Первородный Хаос и стать единственным богом этого мира.

Я посмотрела на свои руки. Теперь я понимала, почему умирала в каждой прошлой жизни до восемнадцати лет.

— Он не мог найти меня раньше, потому что я не помнила себя. Моя память была главным ключом. Но и мой организм... он не выдерживал. Без осознания своей сути тело просто сгорало от близости к такой силе.

Я подняла глаза на друзей.

— Но теперь я помню. Я — Камилла Бенсон. Я — Первый Ключ. И я — единственный сосуд, который может вместить эту силу.

— И что это значит? — тихо спросила Сэм.

— Это значит, что у Айзека два пути, — жестко ответила я. — Либо он уничтожит все Ключи, сломает Печать и попытается поглотить Хаос сам... что убьёт его и, скорее всего, весь мир. Либо...

Я замолчала.

— Либо он попытается схватить тебя, — закончил за меня Хантер. Его глаза потемнели. — Чтобы засунуть Хаос обратно в тебя, а потом управлять тобой как марионеткой.

— Именно, — подтвердила я. — Я нужна ему живой. И сломленной.

В комнате повисла тишина. Теперь мы знали правила игры. Мы знали ставку.

Четвёртый Ключ — Птица — был уничтожен в моём видении. Третий — Пациент — тоже мёртв. Сирена мертва.

Айзек двигался с пугающей скоростью.

Но теперь у нас было преимущество. Я знала логику Хаоса. Я знала, как он мыслит, потому что он был частью меня.

Я встала с пола. Ноги всё ещё были ватными, но я заставила себя стоять прямо.

— Он ищет Пятый Ключ, — сказала я. — И я знаю, где искать подсказку.

— Где? — поинтересовался Брайан, подаваясь вперёд.

— Я спрошу у него. — ответила я и закрыла глаза.

Мне больше не нужно было входить в транс, чертить круги или просить Хантера держать меня. Дерево всегда было частью меня и частью Хаоса, просто раньше я этого не помнила.

«Где пятый ключ?»

Ответ пришёл не образом и не картой. Он пришёл звуком.

В голове прозвучал голос. Не мой. Голос Хаоса. Скрипучий, сухой шёпот, похожий на трение грубой ткани о кожу. Он напевал жуткую, ритмичную считалочку, от которой кровь стыла в жилах.

Я открыла рот и начала повторять вслух.

«Нить судьбы в слепых руках,Держит мир на ветхих швах.Кости — спицы, нервы — шёлк,В боли знает дева толк.Разрежь узел, брось иглу —Впустишь в этот город мглу».

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Вибрация в голове стихла, оставив после себя лишь гулкое эхо.

"Спасибо" — ответила я, даже не уверенная, что он меня услышит.

— Ткачиха, — выдохнула Саманта. Её лицо побелело так, что стало сливаться с её серебряными волосами. Она прижала руку к губам.

— Ты знаешь, о чём речь? — резко спросил Хантер.

— Я знаю легенды Столицы, — быстро заговорила Сэм. Её голос дрожал. — В старом Текстильном квартале, в подвале королевского ателье, где шьют мантии для двора... Слуги шептались о комнате, в которую никому нельзя входить. Говорят, там живёт женщина. Древняя, как сама Столица.

Сэм подняла на меня испуганные глаза.

— Говорят, она слепая. И что её пальцы срослись с нитями, которыми она плетёт гобелены судьбы. «Нервы — шёлк»... Хэйли, это она. Ткачиха Судеб. Она — пятый ключ.

— Она в Столице, — констатировала я. — В самом сердце Первого королевства.

И тут меня накрыло осознание. Тяжёлое, холодное и безнадёжное.

Мы сидели в комнате общежития. Мы были студентами.

Да, мы были сильными. Да, мы знали правду. Но мы были заперты.

Академия — это закрытая территория. Нас не выпустят. Мы не можем просто взять такси и поехать в Столицу спасать мир. Мы не можем телепортироваться в защищённый королевский дворец или в центр города, не подняв тревогу всей гвардии. Мы — дети, запертые в школе, пока взрослые играют в свои игры.

— Мы не доберёмся до неё, — тихо сказал Хантер. Он озвучил то, о чём думали мы все. — Айзек уже там. Или будет там со дня на день. Пока мы будем пытаться сбежать, пока будем прорываться через охрану... он перережет ей горло. Или нить.

Бессилие было горьким на вкус. Не лучше, чем пепел Арадона.

Мы знали, где цель. Но у нас были связаны руки.

В этот момент в дверь постучали. Короткий, вежливый, но властный стук. Стук того, кто знает, что ему откроют.

Мы переглянулись. Брайан спрыгнул с подоконника, его рука инстинктивно потянулась к поясу, где был спрятан кинжал. Хантер заслонил меня собой.

— Войдите, — сказала я, понимая, что запираться бесполезно.

Дверь открылась.

На пороге стоял Эдриан Блэквуд.

Он выглядел так же безупречно, как и утром в кабинете ректора, когда угрожал мне тюрьмой. Серый костюм, спокойное лицо, мёртвые глаза, в которых не отражалось ничего, кроме скуки профессионала.

Он не был удивлён, увидев здесь всю нашу компанию. Его взгляд скользнул по разгромленной (и восстановленной) комнате, по нашим бледным лицам, и остановился на мне.

— Время вышло, мисс Браун, — произнёс он, шагая внутрь так, словно эта комната принадлежала ему. — Я полагаю, вы приняли решение? Или мне вызывать конвой до Цитадели?

Я посмотрела на него. На цепного пса Королевы. На человека, который был частью той системы, что уничтожила мою семью триста лет назад.

И я поняла, что у меня не было выбора.

Мы не могли спасти Ткачиху. Наши руки связаны. Но у Эдриана были ресурсы. У него были порталы. У него была власть. Если кто и мог перехватить Айзека прямо сейчас — это он и гвардия Ванессы.

Я должна была отдать ему эту фигуру, чтобы не проиграть партию.

Я медленно вышла из-за спины Хантера.

— Я приняла решение, лорд Блэквуд, — сказала твёрдо я.

Эдриан чуть приподнял бровь, ожидая.

— Третий и четвёртый ключи уничтожены, — продолжила я. — Третий был в клинике, Четвёртый — в горах. Айзек убил их.

Лицо Эдриана не дрогнуло, ни один мускул не выдал эмоций, но в его серых глазах мелькнул опасный, хищный блеск.

— Плохие новости для Королевства, — сухо заметил он. — А остальные?

Я сделала глубокий вдох.

— Пятый ключ жив. Пока что.

Я шагнула ближе к нему, рассматривая его пустые глаза.

— Это Ткачиха Судеб. В Столице. В подвале королевского ателье в Текстильном квартале.

Эдриан замер. На долю секунды маска безразличия сползла, обнажив острое внимание.

— Ткачиха? — переспросил он. — Легенда о слепой швее?

— Это не легенда. Она держит Печать. И Айзек идёт за ней. Возможно, даже прямо сейчас.

Я выпрямила спину.

— Вы хотели информацию? Вы её получили. Теперь это ваша проблема, лорд Блэквуд. Спасите её. Потому что мы отсюда выйти не можем.

Эдриан смотрел на меня долгую секунду. Затем он коротко кивнул.

— Разумный выбор, Хэйли.

Он развернулся, доставая из кармана кристалл связи.

— Объявляю код «Красный», — бросил он в кристалл, уже выходя в коридор. — Открывайте портал в Столицу. Немедленно. Цель — Текстильный квартал. Оцепить район.

Дверь за ним закрылась.

Я опустилась на кровать, чувствуя, как дрожат колени. Я отдала ему правду. Я доверилась врагу, чтобы остановить другого врага.

— Ты всё сделала правильно, — тихо сказал Хантер, садясь рядом и сжимая моё плечо.

— Надеюсь, — прошептала я. — Надеюсь, они успеют.

Но внутри меня шевелилось сомнение. Я молилась, чтобы на этот раз система сработала против моего дяди, а не против нас.