28. Корни, растущие внутрь.

Истина похожа на корни древнего дерева: она прячется глубоко в темноте, питаясь тем, что давно сгнило. И если ты решишь вытянуть её на свет, будь готова к тому, что вместе с ней ты вырвешь и собственное сердце.

Вечер опустился на Академию плотным, удушливым колпаком. За окном выл ветер, швыряя горсти снега в стекло, словно пытаясь пробиться внутрь, но в моей комнате было тихо.

Слишком тихо.

Мы превратили мою спальню в крепость.

Мебель была сдвинута к стенам, освобождая центр комнаты. Ковёр я скатала и убрала в угол. На голом паркете, в свете дрожащих свечей, расставленных по периметру, темнел круг, начерченный мелом и солью.

Это была не классическая защита от демонов. Это был якорь. Маяк, который должен был светить мне во тьме, когда я уйду туда, куда живым ход закрыт.

Я стояла у окна, глядя на двор, утопающий в сумерках, и чувствовала, как внутри меня дрожит туго натянутая струна. Ультиматум Эдриана Блэквуда тикал в голове невидимым таймером. Если я не дам им ответы к утру, меня заберут.

— Периметр чист, — голос Брайана нарушил молчание.

Он стоял у двери, проверяя замки. На нём не было привычной ухмылки. Сегодня он был собран, резок и опасен. В его руке тускло поблёскивал кинжал.

— Я наложил отвод глаз на коридор, — сказал он. — Если кто-то пойдёт сюда — студент, преподаватель или сам Блэквуд, — они просто забудут, зачем шли, и свернут к лестнице.

— Этого мало, — отозвалась Саманта.

Она сидела на подоконнике, сжимая в руках мешочек с пеплом. Её лицо в свете свечей казалось высеченным из мрамора.

— Эдриан — менталист высокого уровня. Отвод глаз его не остановит.

— Поэтому там будете вы, — сказал Хантер.

Он вышел из тени угла. Чёрная рубашка, закатанные рукава, спокойный, тяжёлый взгляд. Он выглядел как скала, о которую разбиваются волны моей паники.

— Брайан, ты берёшь на себя лестницу. Сэм, ты контролируешь коридор. Никто не должен войти. Никто. Даже если начнётся пожар. Даже если сам Ректор будет ломиться в дверь.

— А если придёт Блэквуд? — спросила Сэм.

— Тогда вы его задержите, — голос Хантера стал жёстким. — Любыми способами. Если он прервёт ритуал, пока Хэйли в трансе... её разум может остаться там навсегда. Разорванный между мирами.

Брайан кивнул.

— Понял. Никто не пройдёт. Если понадобится, я устрою ему экскурсию в Ад. В один конец.

Он подошёл ко мне и на секунду сжал моё плечо.

— Не заблудись там, принцесса. Нам ещё нужно надрать задницу твоему дяде.

— Постараюсь, — слабо улыбнулась я.

Сэм спрыгнула с подоконника и обняла меня. Её объятия были крепкими, отчаянными.

— Будь осторожна, — шепнула она. — И возвращайся.

Они вышли в коридор. Щёлкнул замок, затем я почувствовала, как на дверь ложится тяжёлое запирающее заклинание Брайана.

Мы остались одни.

Я, Хантер и начерченный на полу круг, который был дверью в кошмар.

Комната вдруг показалась мне очень маленькой. Тени от свечей плясали на стенах, превращаясь в силуэты деревьев — того самого леса, который ждал меня на той стороне.

— Ты готова? — спросил Хантер, подходя ко мне.

Я посмотрела на него. На шрам на его шее. На его руки, которые умели убивать и исцелять.

— Нет, — честно ответила я. — Но у меня нет выбора.

Хантер подошёл к начерченному кругу и сел на пол, скрестив ноги. Его движения были плавными и уверенными, словно он делал это тысячу раз. Он похлопал по паркету рядом с собой, приглашая меня присоединиться.

Я опустилась напротив. Границы мелового круга казались тонкой, призрачной чертой, отделяющей наш маленький островок безопасности от остального мира. Свечи мерцали, отбрасывая на лицо Хантера пляшущие тени, делая его черты ещё более резкими и хищными.

— Садись ближе, — тихо скомандовал он. — Нам нужен контакт. Постоянный. Если ты уйдёшь слишком глубоко, мне придётся вытаскивать тебя не магией, а силой.

Я пододвинулась вплотную. Мои колени коснулись его колен. Я чувствовала жар, исходящий от него, и этот жар был единственным, что не давало мне задрожать от холода, идущего изнутри.

— Дай руки.Я протянула ладони. Он накрыл их своими — большими, горячими, шершавыми. Его пальцы переплелись с моими, создавая замок, который невозможно разорвать случайно.

— Послушай меня, Хэйли, — его голос стал низким, вибрирующим, он проникал в самую душу. — Дерево — это не просто растение. Это память мира. Оно тяжёлое. Оно древнее. Оно захочет оставить тебя себе, потому что ты — его часть. Ты — Первый Ключ. Для него ты не гостья, ты — возвращение домой.

Он сжал мои руки крепче, до боли.

— Оно будет показывать тебе то, что ты хочешь увидеть. Или то, чего ты боишься. Не верь картинкам. Верь только тому, что чувствуешь здесь.

Он большим пальцем погладил моё запястье, там, где билась жилка пульса.

— Я буду твоим якорем. Я буду держать тебя здесь, в этой комнате. Моя тьма будет твоей нитью Ариадны. Пока ты чувствуешь мою руку — ты в безопасности. Ты в реальности.

Я смотрела в его чёрные глаза, в которых сейчас не было ни капли насмешки, только предельная, смертельная концентрация.

— А если я не смогу вернуться? — прошептала я. — Если оно окажется сильнее?

— Тогда я приду за тобой, — просто ответил он. — Я сожгу лес дотла, но вытащу тебя.

От его слов по телу пробежала волна мурашек. Я знала, что он не бросает слов на ветер.

— Хантер... — я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в голосе. — Если ты почувствуешь, что я начинаю исчезать... Если мой пульс замедлится или я перестану отвечать... Вытащи меня. Любым способом. Даже если мне будет больно. Даже если я буду сопротивляться. Не дай мне остаться там.

Он кивнул. Коротко, жёстко.

— Обещаю.

Он потянул меня на себя, и я подалась вперёд, укладывая голову ему на колени. Это была поза полного доверия, поза покорности и защиты одновременно. Я свернулась клубком, чувствуя его руку на своём затылке. Его пальцы зарылись в мои волосы, массируя кожу, успокаивая.

— Закрывай глаза, — шепнул он надо мной. — И иди. Я держу.

Я закрыла глаза.

Сначала была только темнота и запах его парфюма — табак и озон. А потом я потянулась к Хаосу внутри себя. Не для того, чтобы ударить или защититься, а чтобы он стал мостом.

«Веди меня», — мысленно приказала я. — «К Печати».

И пол подо мной исчез.

Пол подо мной исчез, но падения не случилось.

Вместо этого мир вывернулся наизнанку.

Ощущение было таким, словно меня протащили сквозь игольное ушко. Пространство сжалось, сдавило рёбра, выжало воздух из лёгких, а затем резко распахнулось, выбрасывая меня в другую реальность.

Первое, что я почувствовала, был запах.

В прошлый раз, когда я была здесь, воздух пах древней магией и мокрой землёй — чистый, пьянящий аромат вечности.

Теперь здесь пахло болезнью.

Сладковатый, приторный запах гниющих фруктов, стоячей воды и разложения. Запах, который я уже встречала в Устье Скорби и на том проклятом ужине.

Я открыла глаза.

Я стояла на тех же самых каменных плитах, покрытых трещинами времени. Надо мной нависало то же свинцовое, неподвижное небо.

Но Дерево...

Исполинский ствол, который раньше казался колонной, подпирающей небесный свод, изменился. Чёрная кора, прежде напоминавшая застывшую лаву, теперь была покрыта серым, болезненным налётом, похожим на плесень.

Я посмотрела вниз, на корни, вздымающие землю вокруг алтаря.

Раньше они пульсировали жизнью. Теперь они пульсировали болью.

Вдоль могучих, узловатых корней ползла «чёрная вена». Густая, маслянистая субстанция, похожая на живой дёготь, оплетала их, как паразит. Она просачивалась в трещины коры, вгрызалась в древесину, отравляя саму суть Дерева.

Там, где чернота касалась корней, изумрудное свечение — тот самый свет Великой Печати — тускнело. Огоньки-светлячки, которые раньше парили в воздухе, выстраиваясь в руны, теперь лежали на камнях мёртвыми горстками пепла.

— Боги... — выдохнула я.

Мой голос прозвучал глухо в этом больном воздухе.

Я сделала шаг к Дереву, и под подошвой что-то хлюпнуло. Я опустила взгляд.

Каменные плиты были покрыты тонким слоем чёрной слизи. Она сочилась прямо из земли, как гной из раны. Айзек не просто искал Ключи. Он отравлял источник. Он вливал свой яд в сердце мира, заставляя его гнить заживо.

Я чувствовала, как Дерево страдает.

Это была не человеческая боль. Это была агония континента, который медленно уходит под воду. Дерево дрожало. Мелкая, противная дрожь передавалась через подошвы моих ботинок, поднимаясь вверх по позвоночнику.

«Помоги...» — шелест листвы звучал как предсмертный хрип.

Меня замутило. Страх ледяной рукой сжал желудок. Если Дерево умрёт... Если эта гниль доберётся до сердцевины... Если печать рухнет... Мир просто рассыплется в прах.

Я хотела отступить. Убежать обратно, в безопасную темноту, к теплу рук Хантера, которые я всё ещё фантомно чувствовала на своих плечах.

Но я не могла.

Я часть этой системы. И эта гниль — теперь и моя болезнь.

Я заставила себя подойти к алтарю.

Кристалл в центре всё ещё светился, но его свет был неровным, мигающим, как у лампочки перед тем, как она перегорит. Зелёные волны света с трудом пробивались сквозь чёрную паутину, опутавшую постамент.

Вокруг основания алтаря зияли ниши.

Первая — моя — горела ровным, тревожным светом.

Вторая — ниша сирены — была темна и пуста. В ней скопилась чёрная жижа, похожая на запёкшуюся кровь. Ключ сломан.

Третья...

Я перевела взгляд на третью нишу.

Она была чистой. Пока ещё чистой.

Внутри неё, в глубине камня, мерцал слабый, холодный огонёк. Он был не зелёным и не золотым. Он был серебристым.

Он мигал ритмично. Вспышка. Пауза. Вспышка. Пауза.

Как маяк. Или как сердцебиение, замедленное до предела.

Я протянула руку к этому свету, боясь коснуться осквернённого камня алтаря.

— Где ты? — прошептала я. — Покажи мне.

Я потянулась к третьей нише, где пульсировал слабый серебристый огонёк, но «чёрная вена» отреагировала мгновенно.

Слизь, покрывающая алтарь, вздыбилась. Из вязкой массы выстрелили тонкие чёрные щупальца, похожие на пиявок. Они обвились вокруг моего запястья, пытаясь оттолкнуть, не пустить к Ключу. Я почувствовала жгучую боль — словно меня коснулись кислотой.

Айзек оставил здесь сторожа. Его магия охраняла гниль.

«Уходи», — прошипела чернота в моей голове голосом, сотканным из тысячи криков. — «Это моё».

Я вскрикнула, но не отступила.

В реальности я чувствовала, как пальцы Хантера сжались на моей другой руке, удерживая меня, не давая разорвать связь. Его жар вливался в меня, давая силы.

— Нет, — прорычала я. — Это мой мир.

Я не стала пытаться очистить алтарь мягко. Я не стала тратить время на точечные удары.

Я призвала свой Хаос.

Я представила его не как огонь, а как чёрную дыру. Абсолютную пустоту, которая голоднее любой болезни.

Тьма выплеснулась из моей ладони. Она накрыла щупальца скверны, накрыла гниющие корни, накрыла сам камень алтаря. Мой Хаос впился в магию Айзека, как хищник в горло жертвы.

Раздался звук, похожий на визг разрываемого металла.

«Чёрная вена» забилась в агонии. Она пыталась сопротивляться, но Хаос был старше. Он был самой сутью энтропии. Он начал растворять скверну, превращая её в ничто.

Я чувствовала, как Дерево содрогается. Ему было больно — я срывала с него паразитов вместе с кусками коры. Но это была необходимая боль.

Путь очистился.

Гниль отступила, шипя и пузырясь, освобождая третью нишу. Серебряный свет вспыхнул ярче, отражаясь в моих глазах холодным, стерильным блеском.

Я вложила ладонь в углубление.

И сразу же исчез запах гнили. Исчез запах леса.

Меня накрыло запахом спирта, хлорки и холодного металла.

Дерево заговорило.

На этот раз это был не гул земли. Это был звук, похожий на звон натянутой струны или писк медицинского прибора. Голос Дерева, очищенный от помех, прозвучал в моей голове громко, чётко, с пугающей, равнодушной ритмичностью:

«Ни мёртв, ни жив — заложник тишины,Ему в награду отданы лишь сны.Игла хранит покой, стекло хранит дыханье,Но хрупок этот мир, как ветхое преданье.Один удар ресниц, один глоток тоски —И вечность разлетится на куски».

Слова повисли в сознании, холодные и острые, как скальпель.

Я почувствовала суть Третьего Ключа.

Это была не стихия. Не камень. Не древнее чудовище.

Это был человек. Человек, который спал так долго, что стал частью вечности. Его сон был замком. Его дыхание — ритмом, удерживающим дверь закрытой.

И он был хрупок. Невероятно хрупок.

«Один удар ресниц...» — эхом повторило Дерево.

Видение начало меняться. Каменные плиты растворялись, уступая место чему-то белому, стерильному и пугающе современному.

Дерево замолчало, и его шёпот растворился в пронзительном, ритмичном писке, который я узнала бы из тысячи.

Пик... Пик... Пик...

Звук кардиомонитора.

Картинка перед глазами дёрнулась, как плёнка в старом проекторе, и каменные плиты, покрытые мхом и гнилью, исчезли. Исчезло свинцовое небо. Исчез запах леса.

Меня ослепила белизна.

Я стояла посреди небольшой, идеально чистой комнаты. Стены были выкрашены в бледно-голубой цвет, на окнах — плотные жалюзи, не пропускающие ни луча солнечного света. Воздух был сухим, прохладным и пах спиртом, хлоркой и лекарствами.

Это была больничная палата.

Посреди комнаты стояла кровать, окружённая частоколом из стоек с капельницами и мониторов, на которых плясали зелёные линии. Трубки, провода, катетеры — они тянулись к человеку, лежащему на простынях, как щупальца техногенного монстра.

Я подошла ближе, чувствуя, как мои шаги бесшумно тонут в линолеуме.

На кровати лежал парень.

Ему было лет двадцать. Или больше. Трудно сказать. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с заострившимися чертами, словно высеченными из воска. Светлые волосы отросли, разметавшись по подушке.

«Третий Ключ», — прошелестел голос в моей голове.

Я поняла, кто он.

Это был человек, которого искусственно удерживали на грани жизни и смерти. Кома.

Его грудь мерно вздымалась и опускалась под действием аппарата ИВЛ.

Я протянула руку, но не смогла коснуться его. Я была здесь лишь наблюдателем, призраком.

Внезапно дверь палаты открылась.

Вошёл не врач и не медсестра.

В комнату скользнула Тень.

Она была плотной, чернильной, но имела форму человека в длинном пальто. Я узнала эту походку. Узнала этот поворот головы.

Айзек.

Он — или его астральная проекция — подошёл к кровати. Он не смотрел на приборы. Он смотрел на лицо спящего с жадным, исследовательским интересом.

— Ты хорошо спишь, — произнёс он. Его голос звучал здесь, в этой стерильной тишине, как скрежет металла по стеклу. — Твои сны чисты. Они держат замок закрытым.

Тень подняла руку. В её пальцах материализовался шприц.

Жидкость внутри была прозрачной и обычной. Вероятно адреналин. Или стимулятор, подпитанный магией.

— Но пора просыпаться, — прошептал Айзек, склоняясь над парнем. — Мир ждёт.

Я попыталась закричать, броситься к нему, выбить шприц, но я была бестелесной. Я не могла вмешаться. Я могла только смотреть.

Айзек ввёл иглу в катетер на руке парня. Медленно нажал на поршень.

Пик-пик-пик.

Ритм на мониторе ускорился. Линия кардиограммы дёрнулась, превращаясь в хаотичную пляску.

Парень на кровати судорожно вздохнул. Его веки дрогнули.

— Открой глаза, — приказал Айзек. — Посмотри на меня.

Ресницы спящего затрепетали.

Я видела, как сознание, которое дремало годами, удерживая Печать, рывком возвращается в тело. Я чувствовала этот удар — как электрический разряд.

Если он проснётся... Если он увидит этот мир, увидит лицо своего палача... Его чистый сон прервётся. Ключ сломается.

— Нет! — закричала я в пустоту своего видения.

Парень открыл глаза.

Они были серебряными. Цвета ртути. Цвета того самого света, что я видела в нише.

В них не было зрачков. Только ужас.

Монитор запищал непрерывно. Прямая линия.

Ключ сломался.

Меня вышвырнуло из стерильной белизны палаты так же резко, как и затянуло.

Писк кардиомонитора оборвался, сменившись низким, болезненным гулом самой земли. Я снова стояла на каменных плитах у корней ДереваЯ пошатнулась, хватая ртом воздух, который здесь пах гнилью и озоном.

Я посмотрела на алтарь.

Третья ниша, в которой ещё минуту назад пульсировал серебряный свет, погасла. Камень внутри почернел, словно выгорел изнутри. Огонёк исчез.

— Он мёртв, — прошептала я. — Третий Ключ сломан. Айзек уже был там.

Отчаяние ледяной волной накрыло меня. Мы опаздывали. Мы катастрофически опаздывали. Пока мы искали вход в Устье Скорби, пока мы разбирались с сиреной, Айзек уже нашёл Третьего. Он шёл на шаг впереди, методично выключая предохранители, удерживающие мир от распада.

Но Дерево не дало мне времени на скорбь.

Оно содрогнулось, и корни под моими ногами сжались. Внимание Великой Печати сместилось.

Вспыхнула четвёртая ниша.

Свет в ней был золотым, холодным и тусклым, как старинная позолота в склепе.

Я не хотела смотреть. Я боялась увидеть ещё одну смерть. Но я знала, что обязана. Если Четвёртый Ключ ещё цел, я должна знать, кто это, чтобы успеть спасти.

Я коснулась золотого свечения.

Мир вокруг снова изменился.

Исчезли камни и гниль. Я оказалась в пространстве, которое казалось сотканным из облаков и ветра. Это была высокая башня на пике горы, где воздух был разряжен и чист.

В центре этого воздушного пространства висела клетка.

Она была прекрасна — тонкие золотые прутья, увитые драгоценными камнями. Но это была тюрьма.

Внутри клетки сидела птица.

Она была размером с лебедя, но её оперение сверкало, как грани хрусталя или алмаза. Каждое перо преломляло свет, создавая радужные ореолы. У неё были глаза цвета неба — мудрые и бесконечно печальные.

Но когда я посмотрела на её голову, то чуть не вскрикнула.

Её клюв был плотно сомкнут. И не просто закрыт.

Сквозь кость клюва, сшивая верхнюю и нижнюю часть, проходила толстая золотая нить. Грубые, кровавые стежки стягивали её рот, не давая издать ни звука.

Птица смотрела на меня, и в её взгляде была мольба.

Дерево зашептало, откликаясь эхом в моей голове и этот шёпот был похож на свист ветра в пустом ущелье:

«В клетке золотой, и с зашитым ртом,Птица молчит о грядущем и том,Что песня её — это гибель миров.Крик матери снимет оковы замков».

Я поняла её суть.

Четвёртый Ключ — это Молчание.

Я вспомнила легенды о существах, чей голос настолько мощен, что способен разрушать материю. Её песня — это резонанс, который может расколоть горы. Чтобы сохранить мир, её заставили (или она сама согласилась) зашить себе рот золотом.

Но потом видение дрогнуло, показывая мне то, что должно случиться. Или то, что уже происходит.

Снова Тень.

Айзек не входил в клетку. Он стоял снаружи. В его руках не было оружия. В его руках было гнездо.

Маленькое гнездо с тремя хрупкими, светящимися яйцами. Дети этой птицы. Будущее её рода.

Тень улыбнулась и медленно, демонстративно взяла одно яйцо.

Птица в клетке заметалась. Она билась о прутья, теряя хрустальные перья, которые превращались в пыль. Её глаза расширились от ужаса.

Айзек сжал пальцы. Хруст скорлупы прозвучал как гром.

Птица дёрнулась, словно удар пришёлся по ней.

Он потянулся за вторым яйцом.

Я чувствовала боль матери. Боль, которая сильнее любого магического запрета. Сильнее золотых нитей.

Она не могла больше молчать. Она должна была закричать.

Я увидела, как она запрокидывает голову. Как напрягаются мышцы её горла. Как она с силой раскрывает клюв, разрывая собственную плоть. Золотая нить натянулась и лопнула, разрезая кость. Кровь брызнула на золотые прутья.

Из её горла вырвался крик.

Звук, который я не услышала, но почувствовала. Он ударил по клетке, разнося её вдребезги. Он ударил по башне. Он ударил по самой структуре Печати.

Птица падала, мёртвая, убитая собственной песней.

Видение погасло.

Я снова стояла у алтаря, задыхаясь от фантомной боли в разорванном рту. Четвёртая ниша мигнула и погасла.

— Четвёртый, — прохрипела я. — Он уничтожил уже четвёртый ключ.

Мы теряли ключи один за другим.

Я должна была вернуться. Я должна была открыть глаза, вдохнуть запах свечей в своей комнате и рассказать Хантеру, Саманте и Брайану, что мы проигрываем гонку, которая даже толком не началась. Нам нужно было спасать тех, кто ещё остался жив.

«Хватит», — подумала я, собирая всю свою волю в кулак. — «Отпусти меня. Я видела достаточно».

Я попыталась отдёрнуть руку от алтаря. Попыталась разорвать ментальную нить, связывающую меня с Деревом.

Но Дерево не отпустило.

Наоборот.

Я почувствовала, как невидимая хватка на моём сознании усилилась. Это было похоже на то, как водоворот затягивает пловца. Вибрация под ногами переросла в гул. Каменные плиты вокруг алтаря засветились ослепительно-белым, яростным светом.

Дерево злилось. Или, может быть, оно было в отчаянии. Оно чувствовало, как гибнут его части — Ключи. Оно чувствовало гниль Айзека на своих корнях. И оно решило, что полуправды мне больше недостаточно.

«Ты смотришь на следствие», — прогремел голос в моей голове. Он звучал отовсюду — с неба, из-под земли, из моей собственной крови. — «Но чтобы остановить гниль, нужно найти корень».

«Я знаю корень!» — мысленно закричала я, паникуя. — «Это Айзек! Отпусти меня!»

«Ты знаешь имя. Но ты не знаешь правду. Смотри, Камилла. Смотри туда, где всё началось».

В реальности я почувствовала резкую боль в руках. Хантер.

Он почувствовал, что меня утягивает. Его пальцы, переплетённые с моими, сжались так сильно, что я подумала — он сломает мне кости.

— Хэйли! — его голос донёсся до меня словно сквозь толщу воды, искажённый, далёкий. — Возвращайся! Сейчас же!

Я попыталась ответить ему. Попыталась сжать его руку в ответ, использовать его как якорь, как мы и договаривались.

Но магия Дерева была древнее демонической. Она была фундаментом этого мира.

Меня рвануло назад.

Не в пространстве. Во времени.

Ощущение было такое, словно пол под ногами провалился, и я рухнула в колодец, стены которого состояли из смазанных пятен света и цвета. Годы, десятилетия, века проносились мимо со свистом ветра.

— Хантер! — мой крик застрял в горле.

Я чувствовала, как его хватка слабеет. Не потому, что он отпустил. А потому, что я уходила туда, куда ему хода нет. В мою собственную память. В память моей крови.

Тепло его рук исчезло. Запах его парфюма растворился.

Меня закрутило в водовороте образов.

Я видела горящие города. Видела королей, сменяющих друг друга на тронах. Видела войны, о которых забыли учебники истории.

И, наконец, падение прекратилось.

Я ударилась о твёрдую землю.

Яркий, тёплый солнечный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Воздух был сладким, напоенным ароматом яблок и нагретого камня. Где-то вдалеке играла музыка — лютня и флейта.

Я открыла глаза.

Я стояла не в своей комнате. И не у мёртвого Дерева.

Я стояла на широкой белой террасе, с которой открывался вид на город, сияющий золотом и белым мрамором в лучах заходящего солнца. Флаги на башнях лениво полоскались на ветру. Герб на них был знаком мне до боли.

Арадон.

Он был цел. Он был жив. Величественный, прекрасный, не знающий, что его часы уже сочтены.

Дерево не просто показало мне картинку. Оно вернуло меня в тот самый день. День, когда мой мир треснул.

Я посмотрела на свои руки. На них были белые кружевные перчатки. Я провела рукой по платью — дорогой шёлк, расшитый жемчугом.

Я была дома. Но я знала, что это не возвращение. Это прощание.

И где-то здесь, в тени этих прекрасных колонн, уже стоял человек с улыбкой дядюшки и ножом в рукаве, готовый переписать историю кровью.