18. Шрамы, которые мы скрываем.

Я боялась не его клинка. Я боялась того, как моё тело предательски отзывалось на его голос, как тьма в его глазах казалась мне уютнее, чем любой свет. Это было похоже на падение в бездну с полным осознанием того, что крыльев у меня нет. И всё же я шагнула вперёд.

Утро перевалило за половину, и солнце, редкий гость в этих краях, уже уверенно хозяйничало в комнате, выжигая остатки ночной прохлады. Часы показывали одиннадцать. Тишина академии, обычно звенящая и пугающая, сейчас казалась мягкой, ватной.

Я вернулась в свою спальню, чувствуя себя так, словно меня пропустили через камнедробилку.

Уроки Брайана не прошли даром. Моё тело гудело. Каждая мышца, каждая связка ныла, напоминая о том, что я не воин, а всего лишь девушка, которая решила поиграть в солдаты. Грязь и песок с полигона я смыла в душе, но ощущение «побитости» смыть было невозможно.

Я стояла перед зеркалом, завернувшись в лёгкий халат, и критически осматривала ущерб.

Синяки на ногах уже начинали цвести всеми оттенками фиолетового — память о подсечках. Сбитые костяшки пальцев саднили. Но больше всего беспокоила ссадина на лопатке — длинная, неприятная царапина, полученная, когда я неудачно приземлилась на гравий после очередного толчка.

Кожа вокруг неё горела, требуя прохлады.

Я потянулась к баночке с заживляющей мазью, которую оставила мне Сэм. Открыла крышку. В нос ударил резкий запах ментола и горьких трав.

— Ну же, — пробормотала я, пытаясь завести руку за спину.

Это оказалось сложнее, чем победить демона.

Мои мышцы, забитые после тренировки, протестовали против любого неестественного изгиба. Я выгибалась, тянулась, но кончики пальцев лишь скользили по краю раны, не доставая до центра.

Боль прострелила плечо.

— Чёрт! — выдохнула я, роняя крышечку на пол. Она покатилась под кровать с весёлым стуком.

Я села на край матраса, чувствуя себя жалкой и беспомощной.

Великая Наследница Хаоса. Девушка, которая может вскипятить кровь врага одним взглядом и поставить на колени Королеву, не может просто намазать себе спину мазью.

Ирония была горькой.

Я снова попыталась дотянуться, на этот раз левой рукой. Халат сполз с плеча, открывая кожу прохладному воздуху. Я зашипела сквозь зубы, когда ноготь случайно задел воспалённое место.

Это было унизительно. Одиночество, которое я так старательно гнала от себя на полигоне, снова накрыло меня. Сэм ушла к себе — досыпать. Брайан, вероятно, тоже рухнул без сил или пошёл искать новые приключения.

А я осталась одна со своими ранами.

В дверь тихо постучали.

Я вздрогнула, поспешно натягивая халат повыше и прикрываясь.

— Кто там? — спросила я, надеясь, что голос не выдаст моего раздражения и усталости.

Дверь приоткрылась, и на пороге возникла фигура, которую я меньше всего ожидала увидеть, но больше всего... хотела?

Дверь приоткрылась бесшумно, словно петли боялись нарушить хрупкую тишину комнаты.

На пороге стоял Хантер. Его чёрная рубашка была расстёгнута на три верхние пуговицы, открывая ключицы и часть груди, рукава небрежно закатаны до локтей. Волосы, обычно лежащие в творческом беспорядке, сейчас были влажными и взъерошенными, будто он долго стоял под дождём или пытался смыть с себя усталость в душе.

В руках он держал какую-то книгу — старую, в потёртом переплёте.

Он замер, увидев меня.

Я сидела на краю кровати, судорожно прижимая к груди ворот халата, который сполз с одного плеча, обнажая воспалённую ссадину. Мои волосы были растрёпаны, щёки горели от стыда и беспомощности. А у моих босых ног валялась та самая злополучная крышечка от мази.

Хантер медленно перевёл взгляд с моего испуганного лица на баночку с зельем, стоящую на тумбочке, потом на мою спину, где алым цветом горела царапина, и, наконец, на крышечку на полу.

Он всё понял без слов.

— Я... — начала я, пытаясь придумать какое-то оправдание своей неловкости. — Я просто...

Он не дал мне договорить. Хантер вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и положил книгу на комод, даже не взглянув на неё.

— Сиди смирно, — тихо произнёс он.

В его голосе не было приказа, только спокойная, уверенная констатация факта. Он пересёк комнату в два шага, наклонился и поднял крышечку. Затем взял баночку с тумбочки.

— Повернись, — сказал он, останавливаясь у меня за спиной.

Я колебалась секунду. Мои инстинкты, отточенные страхом и паранойей последних дней, кричали, что подставлять спину сыну Дьявола — плохая идея. Но спина болела, а от Хантера исходила такая волна тяжёлого, густого тепла, что сопротивляться не было сил.

Я медленно повернулась к нему спиной, позволяя халату снова сползти, открывая лопатки.

Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом — он сел позади меня.

— Будет щипать, — предупредил он.

Его пальцы коснулись моей кожи.

Я вздрогнула, судорожно втянув воздух.

Его руки были горячими. Не просто тёплыми, а обжигающими, как камень, пролежавший день на солнцепёке. Этот жар резко контрастировал с прохладной, скользкой мазью, которую он зачерпнул пальцами.

Он нанёс средство на ссадину. Медленно. Осторожно.

Его прикосновения были удивительно нежными для того, кто может ломать кости и сжигать здания. Он втирал мазь круговыми движениями, не причиняя боли, а словно вытягивая её наружу.

— Ты слишком сильно напрягаешься на тренировках, — проговорил он низким голосом. Его дыхание щекотало мою шею, заставляя волоски на затылке вставать дыбом. — Брайан не знает меры.

— Я сама просила, — выдохнула я, закрывая глаза.

Ощущение его пальцев на моей коже было гипнотическим. Оно убаюкивало и одновременно будоражило кровь.

— Знаю.

Он закончил с плечом, но не отстранился. Его рука скользнула ниже, к позвоночнику, где был ещё один синяк.

— Здесь тоже, — констатировал он, нанося новую порцию мази.

Я сидела, боясь пошевелиться. В комнате пахло ментолом, его терпким парфюмом и электричеством, которое всегда возникало между нами.

Я слегка повернула голову, чтобы посмотреть на него через плечо.

Хантер был сосредоточен. Его брови были слегка сдвинуты, взгляд прикован к моей коже. В этом свете, падающем из окна, я впервые заметила что-то, что раньше ускользало от моего внимания.

Его руки.

Рукава рубашки были закатаны, обнажая предплечья.На внутренней стороне его левой руки, от запястья и почти до локтя, тянулся шрам. Это был не аккуратный порез от меча или кинжала. Это был уродливый, бугристый след от ожога. Кожа там была бледной, стянутой, словно когда-то её плавили.

Я перевела взгляд выше. В вырезе расстёгнутой рубашки, на ключице, виднелся ещё один шрам — длинный, белый, похожий на след от удара хлыстом. И ещё один, уходящий под ткань, к сердцу.

Моё дыхание сбилось.

Я видела его на полигоне, видела его в бою, но я никогда не видела его таким. Эти шрамы не были боевыми трофеями. Они были следами пыток.

Хантер заметил мой взгляд. Его рука замерла на моей спине.

Он проследил за моими глазами и посмотрел на свои запястья. На секунду в его лице промелькнуло что-то жёсткое, закрытое — желание спрятать, убрать, надеть броню. Но он не отдёрнул руку.

— Некрасиво, правда? — спросил он с кривой усмешкой, в которой не было веселья.

Я развернулась к нему полностью, забыв о том, что мой халат распахнут, забыв о приличиях.

— Откуда это? — прошептала я. Мне хотелось коснуться этих белых линий, проверить, болят ли они до сих пор.

Хантер посмотрел на меня. В его чёрных глазах плескалась тьма — но не та, что пугает, а та, что устала быть сильной.

— Воспитание, — коротко ответил он. — Мой отец... у него специфические методы обучения наследников.

Он отложил баночку с мазью и посмотрел на свои руки, словно видел их впервые.

— Он считал, что боль закаляет. Что принц Ада не должен бояться огня. Поэтому он учил меня гореть.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, как дым от пожарища.

«Он учил меня гореть».

Я смотрела на него, и моё сердце сжалось. Не от жалости — жалость унизила бы такого, как он. Оно сжалось от узнавания.

Я медленно, осторожно протянула руку. Мои пальцы, всё ещё пахнущие ментоловой мазью, коснулись внутренней стороны его предплечья, там, где кожа была стянута уродливым, бугристым шрамом от ожога.

Хантер не отдёрнул руку. Он лишь напрягся, наблюдая за моим движением из-под опущенных ресниц. Его дыхание стало чуть глубже.

— За что? — тихо спросила я. — За какую провинность он сделал это?

— Это был не проступок, — Хантер криво усмехнулся, глядя на то, как мои пальцы скользят по его старой ране. — Это был урок. Урок выдержки. Мне было десять. Отец сказал, что наследник престола должен уметь держать в руках раскалённый уголь из Пекла и не морщиться.

— И ты держал?

— Пока он не разрешил отпустить.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Десять лет. В десять лет я боялась темноты под кроватью и плакала, если разбивала коленку. А он держал в руках адский огонь, чтобы доказать отцу, что достоин жить.

Я перевела взгляд выше, к шраму на ключице. Тонкая белая линия, уходящая под рубашку.

— А этот?

Хантер проследил за моим взглядом. Его лицо на мгновение стало жёстким, в глазах мелькнула тень чего-то древнего и страшного.

— Урок послушания, — коротко ответил он. — Я отказался казнить пленного смертного. Я сказал, что это бессмысленно. Отец объяснил мне, что милосердие в Аду — это слабость, которую вырезают вместе с кожей.

Он поднял глаза на меня, и в них я увидела бездну одиночества.

— Ты думаешь, я монстр, Хэйли? Сын Дьявола, принц тьмы, жестокий ублюдок? — он говорил тихо, но каждое слово было пропитано ядом, направленным на самого себя. — Ты права. Я монстр. Но меня сделали таким. Меня выковали, как меч. Били молотом, калили в огне, ломали и переплавляли заново, пока не выбили всё человеческое.

— Нет, — я покачала головой.

Я взяла его ладонь в свои руки. Его пальцы были горячими, шершавыми, сильными.

— Ты не монстр, Хантер. Ты выживший.

Я посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всё, что пережила сама.

— Я знаю, каково это. Я знаю, что такое «уроки», которые оставляют шрамы не только на теле. Айзек... он тоже любил учить. Он ломал мне пальцы, чтобы научить терпеть боль.

Хантер перестал дышать. Его пальцы в моей руке дрогнули.

— Мы с тобой похожи, — прошептала я. — Больше, чем ты думаешь. Мы оба — оружие, которое создали наши «учителя». Они хотели сделать нас идеальными убийцами. Бесчувственными, послушными.

Я подалась вперёд, сокращая дистанцию между нами.

— Но они ошиблись. И твой отец, и мой дядя. Они думали, что если выжечь из нас всё слабое, останется только тьма. Но они оставили нам самое главное.

— Что? — хрипло спросил он.

— Ярость, — ответила я. — И право выбирать, на кого эту ярость направить.

Хантер смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде смешались удивление, боль и что-то ещё... что-то горячее и тёмное, что заставило моё сердце пропустить удар.

Он медленно поднял свободную руку и коснулся моего лица. Его большой палец провёл по моей скуле, очертил линию губ. Это прикосновение было таким нежным, таким осторожным, словно он боялся, что я рассыплюсь от грубости.

— Ты удивительная, — прошептал он. — Ты видела мой ад, а я видел твой. И мы всё ещё здесь.

В комнате стало жарко. Воздух сгустился, наполнился электричеством. Мы сидели на краю кровати, двое израненных детей, которые выросли в чудовищ, но нашли в этом уродстве что-то общее. Что-то красивое.

Его рука скользнула на мой затылок, пальцы запутались в волосах. Он чуть потянул меня к себе.

Я не сопротивлялась. Я подалась навстречу, чувствуя, как его жар становится моим.

Хантер не убрал руку. Его пальцы зарылись в мои волосы на затылке, тёплые и властные, удерживая меня на месте, хотя я и не собиралась бежать. Я чувствовала, как его большой палец медленно поглаживает мою скулу, очерчивая линию челюсти, словно он запоминал моё лицо на ощупь.

Мы были так близко, что я видела своё отражение в его расширенных зрачках — маленькую, растрёпанную фигурку с распахнутым халатом и обнажённой душой.

— Ты уверен? — прошептала я.

Вопрос был глупым. Я знала ответ. Я видела его в том, как он смотрел на мои губы — с голодом, который он больше не пытался скрывать.

— Я никогда не был так уверен, — ответил он хрипло.

Он наклонился. Медленно, давая мне последнюю секунду, чтобы отстраниться. Но я не отстранилась. Я подалась навстречу, закрывая глаза, и мир сузился до одной точки.

Его губы коснулись моих.

Это не было похоже на удар молнии или взрыв сверхновой, как пишут в книгах. Это было похоже на возвращение домой после долгой, изматывающей войны.

Его губы были горячими и сухими, с привкусом табака и горького шоколада. Сначала касание было осторожным, почти невесомым, словно он спрашивал разрешения. Словно он, Принц Ада, боялся, что я разобьюсь от его напора.

Я выдохнула, и этот выдох растворился в нём. Я подняла руки, обвивая его шею, притягивая его ближе, уничтожая последние миллиметры расстояния между нами.

И тогда он перестал сдерживаться.

Хантер глухо застонал и углубил поцелуй. Его рука скользнула с моего затылка на спину, прижимая меня к себе так крепко, что я почувствовала, как пуговицы его рубашки впиваются мне в кожу через тонкую ткань халата.

Это было жадно. Так отчаянно.

Мы целовались так, словно завтрашнего дня не существовало. Словно за дверью этой комнаты мир уже рушился, и у нас оставались только эти секунды, чтобы надышаться друг другом.

Я чувствовала его жар. Он перетекал в меня, смешиваясь с моим Хаосом, и впервые моя магия не пыталась защищаться. Она приветствовала его огонь. Она сплеталась с ним, создавая внутри меня вихрь, от которого кружилась голова.

Его язык коснулся моего, требовательно и властно, и я ответила с той же страстью. Я забыла о боли в мышцах, о синяках, об Айзеке и пророчествах. Существовали только его руки на моей талии, его дыхание на моей щеке и этот безумный, пьянящий ритм наших сердец, бьющихся в унисон.

Он толкнул меня назад, и я упала на подушки, увлекая его за собой. Хантер навис надо мной, опираясь на локти, чтобы не придавить своим весом, но не разрывая поцелуя ни на миг.

Его свободная рука скользнула по моему плечу, задела больную ссадину, но вместо боли я почувствовала лишь острую вспышку удовольствия. Он целовал меня так, будто хотел выпить мою душу, и я была готова отдать её ему без остатка.

— Хэйли... — выдохнул он мне в губы, прерываясь лишь для того, чтобы глотнуть воздуха. — Ты...

— Я здесь, — прошептала я, проводя ладонями по его груди, касаясь шрама на ключице, который он мне показывал. — Я с тобой.

Он снова накрыл мои губы своими, и в этом поцелуе было обещание. Обещание, что он сожжёт любого, кто посмеет меня тронуть. Обещание, что я больше никогда не буду одна в своей темноте.