15. Пир во время чумы.

Когда мир сходит с ума, единственный способ выжить — стать безумнее него. Не верь глазам, верь голоду. Глаза можно обмануть иллюзией, но голод всегда знает, где прячется настоящее мясо.

Прошло два дня. Сорок восемь часов, растянувшиеся в вечность, заполненную липким, удушливым страхом.

Академия, ещё недавно казавшаяся неприступной крепостью, теперь напоминала больной организм, который отчаянно пытался скрыть свои симптомы. Слухи о том, что произошло в кабинете Психомантии, расползлись по коридорам быстрее, чем чёрная плесень по сырой стене. Они витали в воздухе, передавались шёпотом из уст в уста, искажаясь и обрастая чудовищными подробностями.

Никто не знал правды. Никто не знал, что Кайл Роуз стал сосудом для древней скверны.

Студенты шептались, что он сошёл с ума, пытаясь заглянуть в Бездну. Другие утверждали, что это я прокляла его одним взглядом. Третьи — и их было большинство — смотрели на меня со смесью суеверного ужаса и благоговения.

«Она приказала тьме остановиться», — слышала я за спиной, когда проходила мимо.

«Она говорит на языке демонов».

Я шла по коридорам, и живой поток людей расступался передо мной, как воды Красного моря. Я чувствовала себя не героиней, спасшей однокурсника, а бомбой, тиканье которой стало слышно каждому.

Преподаватели делали всё возможное, чтобы удержать этот карточный домик от падения.

Лиза ходила по коридорам с такой ледяной уверенностью, что студенты замолкали при одном виде её белого халата. Стивен патрулировал этажи, накладывая иллюзии на трещины в стенах, которые появлялись всё чаще. Они латали дыры в реальности, делая вид, что это просто сквозняк.

Панику нельзя было допускать. Паника — это хаос. А хаоса здесь и так было слишком много. В основном — во мне.

Этим утром нас всех собрали в Главном зале. Не было ни гвардейцев, ни Королевы (слава Богу), но напряжение висело под сводами такое плотное, что его можно было резать ножом.

Ректор Гаррет поднялся на кафедру. За эти два дня он словно постарел на десяток лет. Его кожа напоминала пергамент, готовый рассыпаться от прикосновения, а в глазах застыла смертельная усталость человека, который держит небо на плечах и чувствует, как у него ломается позвоночник.

— Студенты, — его голос, усиленный магией, разнёсся над залом. Он звучал твёрдо, но я слышала в нём фальшь. Скрип старых досок под слоем новой краски. — Последние события... вызвали некоторое беспокойство. Я заверяю вас: ситуация под контролем. Инцидент на уроке профессора Аластера был следствием... переутомления и нарушения техники безопасности.

Я сжала кулаки, пряча их в рукава свитера. «Нарушение техники безопасности». Отличный эвфемизм для вторжения древнего зла.

— В такие тёмные времена, — продолжил ректор, и его губы растянулись в подобие ободряющей улыбки, которая больше напоминала оскал черепа, — мы должны помнить о свете. О традициях, которые делают нас сильными.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

— Поэтому я принял решение не отменять Ежегодный Традиционный Вечер в честь зимних праздников.

По залу пронёсся ропот. Удивление, недоверие и... облегчение? Люди так хотели нормальности, что готовы были ухватиться за любую соломинку.

— Праздник состоится сегодня. Здесь, в Главном зале, в восемь вечера, — голос Гаррета стал жёстче, приобретая стальные нотки приказа. — Присутствие всех студентов обязательно. Форма одежды — парадная. Мы покажем, что страх не властен над нами.

— Это безумие, — прошептала Сэм, стоявшая рядом со мной. Она нервно теребила пуговицу на мантии. — У нас барьеры рухнули. По коридорам гуляет скверна. А он устраивает бал?

— Это не бал, Сэм, — тихо ответила я, глядя на ректора, который в этот момент казался мне безумным дирижёром на тонущем «Титанике». — Это пир во время чумы. Они хотят отвлечь нас. Заставить нас играть в счастливую семью, пока дом горит.

Ректор закончил речь и спустился со сцены. Студенты начали расходиться, обсуждая наряды и танцы. В их голосах звучало нервное возбуждение. Им дали команду: «Всё хорошо». И они поверили, потому что хотели верить.

Я посмотрела на преподавательский стол. Стивен встретился со мной взглядом и едва заметно покачал головой. «Молчи. Играй свою роль».

Я усмехнулась.

Что ж. Если они хотят спектакль, они его получат. Но я знала одно: когда зажигают слишком много огней, чтобы разогнать тьму, тени становятся только гуще. И сегодня вечером в этих тенях может спрятаться что угодно.

***

В комнате Сэм пахло лаком для волос, дорогими духами и едва уловимым, но неистребимым запахом паники.

Саманта сидела перед туалетным столиком (который мы с трудом очистили от осколков зеркала накануне), и её руки порхали над шкатулкой с украшениями. Она выбирала серьги с такой сосредоточенностью, словно от этого зависела судьба королевства. Возможно, так оно и было. В этом мире, где символы значат больше, чем слова, неправильный камень мог быть расценен как слабость.

— Серебро или оникс? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос был ровным, слишком ровным.

— Оникс, — ответила я, застёгивая молнию на своём платье. — Серебро — это для принцесс из сказок. А мы идём на поминки здравого смысла.

Сэм хмыкнула, вдевая в уши тяжёлые чёрные камни.

— Ты сегодня язвительна, как никогда.

— Я просто пытаюсь соответствовать поводу, — я подошла к ней и положила руки на её плечи, глядя в её отражение в маленьком настольном зеркальце, которое уцелело.

Сэм выглядела безупречно. Её платье цвета полуночного неба струилось по фигуре, серебряные волосы были уложены в сложную корону из кос. Она была красивой. И абсолютно, смертельно холодной. В её глазах застыл тот самый фамильный лёд Лэнгфордов, который помогал править, но мешал жить.

Я посмотрела на себя.

Для этого вечера я выбрала тёмно-бордовое платье из плотного бархата с длинными рукавами и закрытым горлом. Оно было глухим, почти монашеским спереди, но с глубоким вырезом на спине, обнажающим позвоночник. Цвет запекшейся крови. Цвет войны. Я не хотела выглядеть нарядной. Я хотела выглядеть опасной.

— Знаешь, что самое смешное? — тихо произнесла Сэм, поправляя манжет. — Ректор думает, что музыка и вино заставят нас забыть о том, что в подвалах скребутся тени. Он думает, что если мы наденем маски, то станем неуязвимыми.

— Маски нужны не для защиты, — возразила я, надевая свои любимые серьги-лезвия. — Они нужны, чтобы никто не увидел, как мы боимся.

— Я не боюсь, — Сэм встала и резко одёрнула подол. — Я в ярости. Они подвергают нас опасности ради красивой картинки. Это... безответственно.

— Это политика, Сэм, — я взяла её под руку. — Идём. Если мы опоздаем, Эйва решит, что мы сбежали. А я не доставлю ей такого удовольствия.

Мы вышли в коридор.

Обычно в вечер праздника здесь царил радостный хаос: смех, беготня, шлейфы духов. Но сегодня коридоры напоминали закулисье театра перед премьерой трагедии. Студенты шли группами, держась ближе к стенам. Их наряды — парча, шёлк, кружево — казались чужеродными на фоне мрачного камня, который, как мне казалось, стал ещё темнее за последние дни.

Никто не смеялся. Были слышны только шорох ткани и стук каблуков — ритмичный, тревожный звук, похожий на отсчёт метронома.

Мы спускались по парадной лестнице, и чем ближе мы подходили к Главному залу, тем гуще становился воздух. Он был сладким, приторным, пахнущим тысячей свечей и... чем-то ещё. Гнилью?

У входа в зал стояли лакеи в ливреях, распахивая двери перед каждым гостем. Изнутри лился золотой свет и музыка — живой оркестр играл вальс, но мелодия казалась мне фальшивой, словно инструменты были расстроены.

— Готова? — спросила Сэм, сжимая мой локоть так сильно, что это наверняка оставит синяк.

— Нет, — честно ответила я. — Но когда нас это останавливало?

Мы шагнули через порог.

Зал был великолепен. Ректор не поскупился на иллюзии. Потолок был зачарован так, чтобы отображать звёздное небо (чистое, без единого облака, которого не было на улице уже месяц). В воздухе парили сотни магических огней. Столы ломились от явств.

Это было красиво. Ослепительно красиво.

— Выглядит как декорация к спектаклю, где в финале все умирают, — прошептала Сэм мне на ухо. Её пальцы вцепились в мой локоть.

Мы прошли к нашему месту, стараясь не смотреть по сторонам, но не смотреть было невозможно.

Студенты, напуганные и растерянные днём, сейчас, под действием вина и музыки, впали в странную эйфорию. Они смеялись слишком громко. Они танцевали слишком резко. Их лица, освещённые магическим светом, казались восковыми масками.

За соседним столом восседала Эйва.

Она была королевой этого абсурда. На ней было платье цвета жидкого золота, с глубоким декольте и шлейфом, который, казалось, занимал половину прохода. Её волосы были уложены в высокую прическу, украшенную живыми цветами, которые — я готова была поклясться — уже начали слегка увядать по краям.

Рядом с ней, как верная тень, сидела Грейс в бледно-розовом, похожая на зефир, который забыли на солнце.

Эйва громко что-то рассказывала, размахивая бокалом, и расплёскивая вино на скатерть. Красные пятна расплывались по белому льну, как свежие раны.

— ...и я сказала ему, что если он не может контролировать простейшую искру, ему место в цирке, а не в Академии! — её звонкий, визгливый смех перекрыл музыку.

Она поймала мой взгляд. Её глаза сузились, улыбка стала хищной. Она подняла бокал в мою сторону — издевательский тост за ту, кого она считала виновницей всех бед.

Я не ответила. Я просто смотрела на неё и видела не золотую девочку, а напуганного ребёнка, который кричит в темноте, чтобы заглушить шаги монстра.

Мой взгляд скользнул дальше, к преподавательскому столу, возвышающемуся на сцене.

Там не было веселья.

Стивен сидел неподвижно, даже не притрагиваясь к еде. Он был в чёрном и на фоне праздничного убранства выглядел траурным пятном. Его взгляд непрерывно сканировал зал, останавливаясь на тёмных углах, словно он ожидал, что оттуда вот-вот полезут чудовища.

Рядом с ним Лиза, в строгом серебристом платье, нервно крутила ножку бокала. Её лицо было белым, губы сжаты в тонкую линию. Она не играла в праздник. Она отбывала повинность.

Они напоминали стражей у ворот, которые знают, что ворота уже сломаны.

И, наконец, я нашла его.

Хантер сидел в конце стола, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги. Вокруг него была пустота — никто не решался сесть слишком близко, даже Брайан, который сегодня был мрачнее тучи и лишь молча пил, не глядя на девушек.

Хантер был в классическом костюме, но, в отличие от остальных парней, он не выглядел нарядно. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и ослабил галстук, словно тот его душил.

Он вертел в руках нож для мяса. Медленно. Ритмично. Блик света бегал по острому лезвию.

Он не смотрел на Эйву, не смотрел на преподавателей. Он смотрел на меня.

Его тёмные глаза нашли меня в толпе мгновенно, словно между нами была натянута невидимая нить. В этом взгляде не было праздника. Там была та же тревога, что и у меня, смешанная с мрачным, голодным интересом.

«Ты видишь этот фарс?» — казалось, говорили его глаза. — «Ты чувствуешь, как под этим полом ворочается ад?»

Я чуть заметно кивнула ему.

— Хэйли, сядь, — потянула меня вниз Сэм. — Ты стоишь, как мишень.

Я опустилась на стул. Передо мной поставили тарелку с истекающим соком стейком. Запах мяса, густой и пряный, ударил в нос, но вместо аппетита вызвал приступ тошноты.

Мне казалось, что этот кусок мяса всё ещё живой. Что вино в бокалах — это кровь. Что смех Эйвы — это крик банши.

Реальность истончалась. Пир во время чумы набирал обороты, и я знала, что долго этот спектакль не продлится. Занавес вот-вот должен был упасть. И за ним не будет аплодисментов.

Я взяла серебряный нож. Он был тяжёлым, холодным и идеально отполированным — в лезвии отражались дрожащие огоньки парящих свечей.

Аппетита не было, но я знала, что должна создать видимость. Я должна быть частью этого спектакля, чтобы не привлекать внимания.

Я надавила ножом на стейк. Лезвие легко вошло в мягкую плоть.

Из разреза не потекла сукровица.

Оттуда, медленно и густо, как дёготь, потекла чёрная вязкая жижа.

Я замерла. Сначала мне показалось, что это игра света — может быть, какой-то особый соус от шеф-повара? Но затем в нос ударил запах.

Это был не запах жареного мяса и специй. Это был сладковатый, приторный, тошнотворный дух разложения. Так пахнет падаль, которая пролежала на солнце несколько дней.

Я подняла глаза на Сэм. Она поднесла бокал с вином к губам, но остановилась. Её лицо побелело.

— Хэйли... — прошептала она, глядя в свой кубок. — Оно... густое.

Жидкость в её бокале больше не была вином. Она свернулась, превратившись в тёмные, бурые сгустки, похожие на старую кровь.

— Не пей, — я накрыла её руку своей. — Поставь.

И тут началось.

Сначала это был тихий вскрик за соседним столом — там, где сидели первокурсники. Потом звон разбитой тарелки. Потом — чей-то испуганный голос:

— Что с хлебом?!

Я обернулась.

Великолепные пирамиды из фруктов на столах начали меняться. Виноград на глазах скукоживался, покрываясь серой пушистой плесенью. Яблоки чернели, проваливаясь внутрь себя, истекая гнилостным соком. Хлеб в корзинках рассыпался в прах, из которого, извиваясь, выползали жирные белые черви.

Весь этот роскошный пир, всё это изобилие умирало и гнило прямо у нас на глазах.

Эйва, сидевшая неподалёку, завизжала. Она вскочила, отбрасывая от себя салфетку, по которой ползли какие-то насекомые.

— Это мерзость! — закричала она, и её голос сорвался на истерику. — Уберите это!

Паника вспыхнула мгновенно, как сухая солома. Студенты вскакивали с мест, опрокидывая стулья. Кто-то кого-то толкал, кто-то пытался стряхнуть с одежды невидимую грязь.

Я посмотрела на сцену.

Преподаватели видели это. Лиза сжала ножку бокала так, что та треснула, порезав ей пальцы, но она даже не поморщилась. Стивен вцепился в край стола, его костяшки побелели.

Они видели гниль. Они чувствовали запах.

Ректор Гаррет встал.

Он поднял руки, и его голос, усиленный магией, прогремел над залом, заглушая крики:

— Тишина!

Зал замер.

— Это всего лишь... иллюзия, — произнёс он. Его лицо было серым, как у мертвеца, а глаза бегали. — Часть развлекательной программы. Испытание стойкости. Садитесь!

— Какое испытание?! — крикнул кто-то с факультета боевой магии. — Еда гниёт! Здесь воняет трупами!

— Я сказал: садитесь! — рявкнул Гаррет.

Он взмахнул рукой, и двери зала, которые кто-то уже пытался открыть, захлопнулись с грохотом, отрезая путь к бегству. Магические замки щёлкнули.

— Музыка! — скомандовал ректор невидимому оркестру. — Играйте громче!

Вальс загремел с новой силой, заглушая стоны и всхлипы. Это было чудовищно. Сюрреалистично.

— Они заперли нас, — прошептала Сэм. Её губы дрожали. — Хэйли, они заперли нас с этим...

Я огляделась.

С потолка, с того самого зачарованного звёздного неба, начали падать капли. Чёрные, тяжёлые капли смолы. Они шлёпались на белые скатерти, на дорогие платья, на лица.

— Это не иллюзия, — сказала я, чувствуя, как внутри меня поднимается холодная ярость. — Это прорыв.

Мой Хаос взревел.

Он реагировал не на страх. Он реагировал на присутствие кого-то чужого.

Здесь, в этом зале, среди толпы, было что-то, что не принадлежало этому миру. Что-то, что принесло эту гниль с собой. И моя магия хотела найти это и уничтожить.

Свечи в воздухе начали мигать. Их золотое пламя вдруг окрасилось в чёрный цвет. Тени под столами удлинились, поползли вверх по стенам, как живые щупальца.

— Хэйли... — Сэм схватила меня за руку. — Твои глаза...

Я знала, что с ними. Я чувствовала, как мир теряет краски, становясь чёрно-белым, чётким, хищным.

Я теряла контроль. Моя сила, спровоцированная этой «чёрной веной», рвалась наружу, чтобы устроить чистку. И если я её выпущу, я снесу этот зал вместе со всеми студентами и преподавателями.

— Мне нужно выйти, — прохрипела я. — Сейчас же.

Но двери были заперты. А музыка играла всё громче, превращая этот бал в пляску смерти.

Наблюдая за всем этим кошмаром, я даже не заметила как рядом со мной оказался Хантер.

— Уходим, — прорычал он мне на ухо.

Хантер не стал тратить время на заклинания или уговоры. Он просто подхватил меня, прижимая к своему боку одной рукой, а второй расшвыривая толпу паникующих студентов, словно сухие листья.

Его тьма, обычно скрытая и холодная, сейчас вырвалась наружу, но не для того, чтобы пугать, а чтобы защищать. Она окутала нас плотным коконом, отсекая запах гнили и вой безумной музыки.

Мы пробились к дверям. Они были заперты магией ректора, но Хантера это не остановило. Чёрный огонь сорвался с его пальцев, выжигая замок.

Тяжёлые створки распахнулись с грохотом, выпуская нас из душного, проклятого зала в прохладу коридора.

Двери тут же захлопнулись за нашей спиной, отрезая вопли и фальшивый вальс.

Здесь было тихо. Пугающе тихо.

Я жадно глотала воздух, пытаясь унять дрожь. Мой Хаос, лишённый раздражителя в виде гниющих иллюзий, начал медленно утихать, сворачиваясь клубком под рёбрами.

— Ты как? — Хантер развернул меня к себе, оглядывая с ног до головы. Его глаза были дикими, зрачки расширены.

— Я... — начала я, но слова застряли в горле.

Впереди, в тусклом свете настенных факелов, стоял Брайан. Похоже, он сбежал ещё до начала этого "веселья".

Сейчас он не был похож на того весельчака, с которым мы курили у фонтана. Он стоял неподвижно, широко расставив ноги, и вытирал кинжал о полу своего пиджака. Тёмная, почти чёрная кровь оставляла на дорогой ткани грязные разводы.

У его ног лежало тело.

Мы подошли ближе.

Это был не студент. Точнее, оно было одето в парадную мантию факультета стихий, но лицо... Лица не было. Кожа на нём словно расплавилась, стекая вниз серой, глинистой массой. Это было существо-марионетка, гомункул, созданный из грязи и тёмной магии, чтобы проникнуть внутрь под видом человека.

— Здесь происходит что-то жуткое, — произнёс Брайан, не поднимая глаз. Его голос был глухим и абсолютно лишённым эмоций. — Эта тварь пыталась заблокировать выходы снаружи, пока внутри начинался хаос. Я успел перехватить его.

Я смотрела на серое месиво, бывшее когда-то лицом лазутчика, и чувствовала, как к горлу снова подступает тошнота.

— Что это? — прошептала я.

— Послание, — Брайан наконец поднял голову. В его глазах не было шуток. — Для тебя, принцесса.

Он указал кончиком кинжала на грудь существа.

Там, прибитый к мантии длинной чёрной иглой, белел сложенный лист бумаги. Плотный, дорогой пергамент с золотым обрезом — такой, какой использовали при королевских дворах сотни лет назад.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Моя кровь, та самая кровь, что помнила смерть, вдруг замедлила свой бег.

Я опустилась на колени рядом с трупом. Хантер напрягся, готовый оттащить меня, но не вмешался.

Мои пальцы дрожали, когда я потянулась к записке. Я выдернула иглу. Развернула лист.

Почерк был изящным, острым, с резкими росчерками. Я узнала его мгновенно. Я видела этот почерк на указах о казнях. Я видела его в письмах, которые он писал моему отцу, клянясь в верности за неделю до того, как вонзить нож ему в спину.

«Моя дорогая Камилла,

Ты можешь надеть новое лицо, новое имя и даже новую жизнь. Ты можешь спрятаться за высокими стенами и спинами демонов. Но ты никогда не спрячешься от того, что течёт в твоих венах.

Помнишь запах яблок в нашем саду? Сегодня я чувствую запах твоего страха. Он слаще любого вина.Я иду домой. Открывай ворота.С любовью,Тот, кто научил тебя умирать».

Лист выпал из моих ослабевших пальцев.

Мир вокруг померк. Коридор, Брайан, Хантер — всё исчезло.

Я снова была там. В Тронном зале. Я чувствовала фантомную боль в груди — там, где триста лет назад прошла его магия, выжигая мне сердце. Я чувствовала вкус собственной крови.

Моя кровь не просто вспомнила. Она закричала.

Это был не безликий враг. Не абстрактное зло.

— Айзек, — выдохнула я, и это имя обожгло губы, как кислота. — Это Айзек. Мой дядя... который...

Я подняла глаза на Хантера.

— Он здесь. Он не просто вернулся в этот мир. Он вернулся за мной.

Хантер посмотрел на записку, лежащую на груди мёртвой куклы, затем на меня. Его лицо окаменело.

— Тогда мы встретим его, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — И на этот раз умирать будешь не ты.

Но я смотрела на чёрную смолу, которая начинала сочиться из ран убитого существа, и понимала: обещания демонов не могут остановить того, кто уже однажды убил целый мир.

Мой дядюшка вернулся. И он не остановится, пока не закончит то, что начал в Арадоне.