13. Эхо в разбитом стекле.

Прошлое — это осколок, застрявший в сердце: чем сильнее пытаешься его вытащить, тем больше крови теряешь.

Полигон встретил нас пронзительным ветром, который, казалось, дул не с гор, а прямиком из ледяной пустоты между мирами. Небо над Академией нависало низким, свинцовым куполом, готовым вот-вот обрушиться дождём, но мне такая погода была даже по душе. Она гармонировала с бурей внутри меня.

Я стояла чуть в стороне от остальных, скрестив руки на груди. Сегодня я чувствовала потребность защититься — не магией, так одеждой. На мне была тяжёлая чёрная косуха из плотной, глянцевой кожи, которая тихо поскрипывала при каждом движении, словно новые доспехи. Под ней — чёрная водолазка с высоким горлом, скрывающая, будто секрет, бьющуюся жилку пульса.На бедре, позвякивая в такт дыханию ветра, висела массивная серебряная цепь, пристёгнутая к поясу узких брюк. Я чувствовала себя собранной, затягивая свои каштановые волосы в хвост повыше, открывая лицо ветру. Серебряные серьги-лезвия холодили кожу шеи. После ночи, полной кошмаров и сомнений, мне нужно было чувствовать себя сильной. Хотя бы внешне.

Профессор Морриган расхаживала перед строем студентов, и её плащ развевался за спиной, как крылья ворона.

— Прошлое никогда не умирает до конца, — её голос перекрывал шум ветра без крика, чёткий и резкий, как удар хлыста. — Оно впитывается в стены, в землю, в вещи. Любая сильная эмоция — страх, ненависть, момент смерти или великого триумфа — оставляет след. Это не запись в летописи. Это шрам на теле реальности.

Она остановилась, обводя нас тяжёлым взглядом.

— Сегодня мы работаем с «Магическим эхом». Забудьте всё, что видели в дешёвых хрустальных шарах на ярмарках. Вы не будете смотреть кино. Вы не будете путешествовать во времени. Вы будете слушать резонанс.

Морриган щёлкнула пальцами, и перед ней в воздухе завис десяток предметов. Старые, грязные, поломанные вещи, которые на первый взгляд годились только для свалки.

— Эхо — это вибрация. Отпечаток силы. Ваша задача — взять предмет, заглушить собственный ментальный шум и позволить чужой памяти пройти сквозь вас. Я хочу знать, что случилось с владельцем этой вещи в момент, когда она «запомнила» его.

Студенты переминались с ноги на ногу. Кто-то с любопытством, кто-то с откровенным опасением. Я же почувствовала, как Хаос внутри лениво шевельнулся, почуяв интересную задачу. Читать разрушение и боль — это было по моей части.

Предметы поплыли к нам.

Мне достался увесистый, ржавый обломок. Когда он лёг в мою ладонь, руку оттянуло вниз. Это была часть кандалов. Разомкнутое кольцо с обрывком цепи, изъеденное временем и коррозией.

— Приступайте, — скомандовала Морриган. — И не захлебнитесь.

Я сжала холодный, шершавый металл. Он пах железом и землёй.

Закрыла глаза.

Сначала была только тишина и шум крови в ушах. А потом... потом барьер рухнул.

Меня не перенесло в другое место. Я по-прежнему стояла на Полигоне, чувствуя ветер на щеках. Но на это физическое ощущение наложилось другое — чужое, фантомное, но до тошноты яркое.

Холод.

Не такой, как на улице, а сырой, затхлый холод подземелья, пробирающий до костей.

Звук.

Скрежет металла о камень. Тяжёлое, хриплое дыхание человека, который знает, что за ним пришли.

Эмоция.

Это был не страх. Это было тупое, безнадёжное отчаяние, смешанное с яростью загнанного зверя.

Вспышка боли на запястье — там, где металл стёр кожу до мяса. И одна-единственная, пульсирующая мысль, впечатавшаяся в железо: «Я не скажу. Пусть режут, пусть жгут. Я унесу тайну в могилу».

Резкий удар. Запах гари. И темнота.

Я резко открыла глаза, судорожно втягивая воздух. Металл в моей руке стал горячим, словно только что из кузницы.

Морриган стояла рядом, внимательно наблюдая за мной.

— Ну? — коротко спросила она.

— Пленник, — выдохнула я, разжимая пальцы и позволяя ржавому железу упасть на траву. — Допрос. Пытка огнём. Он не выдал тайну. Умер от болевого шока во время допроса.

Профессор едва заметно кивнула. В её глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Точно. Это кандалы мятежника из эпохи Тёмных Войн. Хорошая работа, Браун. У тебя природное чутьё на скверну и боль.

Я отошла в сторону, растирая ладонь, на которой остался след от ржавчины. Моя задача была выполнена, и теперь я могла наблюдать за остальными. Это было похоже на театр, где актёры не знают своих ролей.

Большинство студентов выглядели растерянными. Они вертели предметы в руках, хмурились, пытаясь выдавить из себя магию, но видели лишь старый хлам.

Эйва, стоявшая в нескольких метрах от меня, держала двумя пальцами — брезгливо, словно дохлую крысу — старый, посеревший от времени кружевной веер. Её идеальное лицо было искажено гримасой отвращения.

Она явно чувствовала что-то, но её поверхностная, капризная натура сопротивлялась глубине чужих переживаний.

— Фу! — вдруг взвизгнула она, отбрасывая веер. — Он пахнет... тухлой водой! И тиной! Это гадость!

— Это эхо утопленницы, Грин, — холодно прокомментировала Морриган, проходя мимо. — Девушка бросилась с обрыва в море с этим веером в руках. Вы должны были почувствовать горе, а не только запах водорослей. Слабо.

Грейс, "верная тень" Эйвы, сжалась в комок, прижимая к груди какой-то треснутый медальон. Она была бледнее полотна, её губы дрожали.

— Я... я не могу, — прошептала она, когда Морриган подошла к ней. — Там так громко кричат... Пожалуйста, заберите это.

Она выронила медальон и закрыла уши руками, всхлипывая. Эхо оказалось слишком сильным для её слабой психики. Она не управляла резонансом — резонанс управлял ею.

Я смотрела на них — на испуганную Грейс, на недовольную Эйву, на парня с факультета огня, который пытался "прочитать" старую шпору и случайно подпалил её, — и чувствовала странную отстранённость.

Они играли с эхом. Для них это было уроком, неприятным заданием.

Для меня же это было продолжением моей собственной реальности. Я жила в эхе своих прошлых смертей. Чтение следов на предметах казалось детской забавой по сравнению с тем, что творилось в моей голове по ночам.

Мой взгляд скользнул по рядам студентов, и я ощутила укол беспокойства.

Среди них не было той, кого я искала.

Место Саманты в строю пустовало. Обычно пунктуальная, старательная Сэм никогда не прогуливала практику у Морриган.

Я поправила воротник косухи, чувствуя, как холодный металл цепей касается бедра.

Как только урок закончится, я пойду к ней. И плевать на обиды, плевать на её королевскую кровь. Что-то подсказывало мне, что принцессе сейчас нужна помощь.

Практика закончилась, но эхо чужой боли всё ещё вибрировало на кончиках моих пальцев, словно фантомный ожог. Студенты разбредались с Полигона, обсуждая свои видения — кто-то с восторгом, кто-то с бледными лицами, — но я не слышала их голосов. Они сливались в единый, бессмысленный гул, который уносил ветер.

У меня была другая цель.

Я быстрым шагом пересекла внутренний двор, игнорируя косые взгляды. В последнее время я привлекала слишком много внимания, но мне было всё равно. Тяжёлые ботинки глухо стучали по камню, отбивая ритм моей тревоги.

Саманты не было на занятии.

Эта мысль крутилась в голове, обрастая пугающими подробностями. Сэм, которая всегда приходила первой. Сэм, которая знала ответы на все вопросы. Сэм, которая... которая была принцессой.

Может, её забрали? Может, Ванесса решила, что дочери не место рядом с «опасным элементом» вроде меня? Или тот кошмар, что приснился мне под утро — где она стоит в короне и с кинжалом, — был не просто сном, а предчувствием?

Я влетела в жилой корпус, едва не сбив с ног какого-то первокурсника. Коридоры, освещённые магическими светильниками, казались бесконечно длинными и пустыми. Тени жались по углам, и мне чудилось, что они шепчутся у меня за спиной. Казалось, сам воздух в замке стал гуще, тяжелее, пропитался тем самым «нарушенным равновесием».

Я свернула в знакомое крыло. Здесь обычно пахло корицей и ванилью — запахом, который всегда ассоциировался у меня с уютом комнаты Сэм. Но сегодня этот запах перебивало что-то другое. Острое. Холодное. Запах... страха?

Я подошла к её двери. Тёмное дерево, украшенное резьбой, выглядело как непреодолимая преграда.

Я занесла руку, чтобы постучать. Внутри всё сжалось. Что я ей скажу? «Прости, что ненавидела тебя за то, кем ты родилась»? Или «Привет, я знаю твой секрет, но мне плевать»? Слова казались плоскими, недостаточными.Но постучать я не успела.

Из-за двери раздался звук. Не голос, не плач.

Звон.

Резкий, пронзительный, дребезжащий звук разбивающегося стекла. Он хлестнул по тишине коридора, как пощёчина.

За ним последовал глухой удар, словно что-то тяжёлое швырнули в стену, и сдавленный, задушенный всхлип. Звук, который издаёт человек, когда у него заканчиваются силы кричать.

Моя рука замерла в воздухе.

Это не было похоже на нападение. Там не было звуков борьбы или чужих голосов. Это звучало как агония одиночества. Как истерика, которую пытаются, но не могут заглушить.

Я прижалась ухом к двери, забыв о приличиях.

— Чёрт... чёрт... ну же... — голос Сэм доносился глухо, срываясь на визг. — Почему не получается?!

В её тоне было столько отчаяния, что у меня по спине пробежал холод. Той спокойной, мудрой Саманты, которая лечила мои синяки и поила вином и чаем, там, за дверью, не было. Там был кто-то другой. Кто-то сломленный.

Я больше не колебалась. Решимость вытеснила страх. Я толкнула дверь. Она оказалась не заперта — или магия замка поддалась моему напору, я не поняла.

— Сэм?

Комната, которая раньше казалась мне островком уюта в этом холодном замке, теперь напоминала поле боя после магического удара. Запах корицы и ванили, обычно витавший здесь, исчез. Его вытеснил острый, металлический дух гари и чего-то приторно-сладкого — запаха истерики.

Я застыла на пороге, не в силах сделать вдох.

Повсюду валялись вещи. Книги с вырванными страницами, перевёрнутый стул, разбросанная одежда. Но в центре этого хаоса, на коленях, прямо на голом полу, сидела Саманта.

Она не заметила, как я вошла. Весь её мир сузился до кучи осколков перед ней.

Это было большое напольное зеркало в тяжёлой серебряной раме — я помнила его, Сэм часто крутилась перед ним, проверяя, идеально ли сидит мантия. Теперь от него осталась лишь груда блестящего мусора.

Сэм сидела, сгорбившись, её серебряные волосы, обычно лежащие шёлковой волной, спутались и падали на лицо, закрывая его от меня. Её плечи судорожно вздрагивали, но она не плакала. Она шептала.

— Reparo... Reparo... Ну же! Срастайся!

Она протягивала руки к осколкам. Её тонкие пальцы дрожали, и я с ужасом увидела, что они все в мелких порезах. Кровь капала на зеркальное стекло, смешиваясь с магией.

Но страшнее всего было то, что происходило с осколками.

Саманта пыталась исцелить вещь. Она вкладывала в заклинание всю свою волю, всё своё отчаяние. Я видела, как вокруг её ладоней сгущается энергия.

Но её дар был проклятием.

Она была магом Пепла. Её стихия — конец, распад, тишина после пожара. Она не умела созидать.

Стоило её магии коснуться стекла, как края осколков не срастались, а начинали сереть и осыпаться.

Вместо того чтобы вернуть зеркалу целостность, она превращала его в пыль.

— Нет, нет, нет... — её шёпот сорвался на всхлип. — Почему не выходит?! Reparo!

Очередной всплеск серой энергии ударил по осколкам. Крупный кусок зеркала, в котором отражался её искажённый болью глаз, почернел, пошёл трещинами и с тихим, сухим шелестом рассыпался в горстку пепла прямо у неё на глазах.

— Прекрати! — крикнула она сама себе, ударив кулаком по полу, прямо по стеклу.

Новая порция крови брызнула на паркет.

— Пожалуйста... просто стань целым...

Это зрелище разрывало сердце. Она пыталась склеить свою жизнь, но каждым прикосновением только уничтожала её ещё больше. Она боролась с собственной природой, и природа побеждала, безжалостно перемалывая её надежды в прах.

Я видела не принцессу. Я видела загнанного зверька, который попал в капкан и в панике грызёт собственную лапу.

Её магия выходила из-под контроля. Тени в углах комнаты сгущались, а цветы в вазе на подоконнике — те самые белые лилии, что она так любила — на глазах чернели и увядали, осыпаясь мёртвыми лепестками, отравленные её горем.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как под ботинком хрустнуло стекло.

— Сэм... — тихо позвала я, боясь испугать её, как боятся спугнуть человека, стоящего на краю крыши.

Она резко вскинула голову.

Её лицо было бледным до синевы, мокрым от слёз, а глаза... Голубые глаза, в которых я привыкла видеть мудрость и тепло, сейчас были безумными. Огромные зрачки затопили радужку. В них плескался животный ужас.

Она посмотрела на меня, но я не была уверена, что она меня узнала.

— Не подходит... — прошептала она, глядя сквозь меня. — Ничего не подходит. Всё ломается. Я всё ломаю, Хэйли. Я всё превращаю в пепел.

Она снова схватила острый осколок, сжимая его в ладони так сильно, что кровь потекла по запястью тёмным ручейком.

— Нужно починить. Если мама увидит... если она увидит, что я разбита... она меня заменит.

Я рухнула на колени прямо в осколки, не чувствуя, как стекло впивается в ткань брюк. Мне было всё равно. Сейчас существовало только одно — её руки, окровавленные, серые от пепла, сжимающие этот проклятый кусок зеркала, словно это был единственный шанс на спасение.

— Отдай, — я перехватила её запястья. Мои пальцы скользнули по липкой влаге. — Сэм, отпусти его! Ты режешь себя!

Она сопротивлялась. В её хрупком теле откуда-то взялась сила безумца. Она вцепилась в осколок мёртвой хваткой, и её магия продолжала пульсировать, волнами расходясь от ладоней, превращая всё, к чему прикасалась, в тлен.

— Не трогай! Я должна исправить! Я должна быть идеальной!

— Ты не идеальна! — рявкнула я, встряхивая её так сильно, что её голова мотнулась. — Ты жива! И ранена! Посмотри на меня!

Я разжала её пальцы силой. Окровавленный осколок звякнул о паркет.

Саманта замерла. Её грудь ходила ходуном, выталкивая из лёгких рваные всхлипы. Она медленно подняла на меня взгляд. Безумие в её глазах начало отступать, уступая место такой беспросветной, чёрной тоске, что мне захотелось завыть.

Сэм закрыла глаза, и по её щекам покатились слёзы, смывая копоть. Она ссутулилась, словно из неё вынули позвоночник, и вдруг стала такой маленькой, такой сломленной.

— Я ненавижу это, — прошептала она. — Я ненавижу эту фамилию. Я ненавижу эту кровь.

Она посмотрела на свои дрожащие руки.

— Всю мою жизнь меня учили быть не человеком, а символом. «Держи спину ровно, Саманта». «Не смейся громко, Саманта». «Твоя магия должна быть чистой, Саманта». Но моя магия — это грязь! Это прах!

Она ударила ладонями по полу, поднимая облачко серой пыли.

— Мать смотрит на меня и видит не дочь. Она видит продолжение себя. Она видит сосуд для власти. Если сосуд треснет — его заменяют.

— Ты боялась, что я отвернусь от тебя? — спросила я, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Я боялась, что ты увидишь во мне её, — Сэм подняла на меня взгляд, полный мольбы. — Ванесса... она чудовище, Хэйли. Она уничтожает всё, к чему прикасается. Я прекрасно осознаю, на какой крови стоит наш трон.

Её голос сорвался на шёпот.

— Я думала, если я буду просто Сэм... просто девочкой в толстовке, которая любит травяной чай и плохие шутки... то я смогу быть настоящей. Я смогу быть собой. Но если бы ты узнала, что во мне течёт та же кровь, что и у палачей твой семьи... ты бы возненавидела меня. И ты бы имела на это полное право.

Она обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Я так хотела сохранить это, Хэйли. Я хотела сохранить нас. Потому что ты — первое настоящее, что случилось со мной в этой золотой клетке. И я всё разрушила. Как всегда. Я превратила это в пепел.

Я смотрела на неё — на наследницу престола, сидящую в луже собственной крови и грязи, раздавленную тяжестью короны, которую она даже не носила.

Я видела не дочь врага. Я видела зеркальное отражение себя.

Она тоже бежала. Она тоже пряталась. Она тоже была монстром для собственной матери.

Разница была лишь в том, что меня выгнали, а её — заперли.

Моё сердце, которое я пыталась заковать в броню, дрогнуло.

— Ты дура, Саманта, — сказала я хрипло.

Она вздрогнула, ожидая удара.

Но я не ударила. Я потянулась и взяла её липкие, холодные ладони в свои.

— Ты думаешь, я буду судить людей по их мёртвым родственникам? — спросила я, сжимая её пальцы, не обращая внимания на то, что пачкаюсь в её крови. — Мой родной дядя жестоко убил родную сестру и племянницу. Моя мать в этой жизни боялась меня. Мы обе — яблоки, которые укатились от яблонь так далеко, что попали в другой лес.

Сэм подняла голову. В её взгляде вспыхнуло недоверие, смешанное с отчаянной надеждой.

— Ты... ты не ненавидишь меня?

— Я зла на тебя, — честно ответила я. — За ложь. Но я не ненавижу тебя за то, кто тебя родил.

Я посмотрела ей прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою уверенность.

— Ванесса может быть королевой, тираном, кем угодно. Но здесь, на этом полу, сидит не она. Здесь сидишь ты. Сэм. Моя подруга, которая варит лучший кофе и ужасно колдует над зеркалами. И мне плевать на твою корону. Мне нужна ты.

Сэм замерла. Её губы дрогнули, а потом она вдруг подалась вперёд и уткнулась лбом мне в плечо, судорожно вздохнув.

— Спасибо... — её голос был приглушён моей курткой. — Спасибо, что не ушла.

Мы сидели так посреди разгрома, две сломанные девочки, которые пытались собрать друг друга из осколков. Я гладила её по спутанным волосам, чувствуя, как отступает холод.

Но покой был недолгим.

Тишина, повисшая в комнате, больше не была звенящей и опасной. Она стала мягкой, укрывающей, как старое одеяло. Мы всё ещё сидели на полу, среди осколков зеркала и хаоса разбросанных вещей, но воздух вокруг перестал пахнуть истерикой. Теперь он пах просто пылью и усталостью.

Саманта отстранилась, вытирая лицо рукавом толстовки. На серой ткани остались грязные разводы от туши и крови, но она, кажется, этого даже не заметила. Её плечи, до этого напряжённые, наконец опустились.

— Ты правда так думаешь? — спросила она тихо, глядя на меня покрасневшими глазами. — Что мы — не они?

— Я знаю это, — твёрдо ответила я. — Прошлое — это пепел, Сэм. Тот самый пепел, которым ты управляешь. Он мёртвый. Он не может диктовать нам, как жить, кого любить и с кем дружить. Мы живём здесь и сейчас. И в этом «сейчас» ты — единственная, кто не побоялся заступиться за меня в столовой. Ты — та, кто принёс мне вино и выслушал мою исповедь. Это важнее, чем записи в исторических книгах.

Она слабо, неуверенно улыбнулась.

— Значит... мир?

— Мир, — кивнула я, протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Но с одним условием.

Сэм напряглась, в её глазах снова мелькнул испуг.

— С каким?

— Больше никаких тайн, — серьёзно сказала я. — Если ты принцесса — будь ею. Если ты боишься — скажи. Мы справимся с чем угодно, пока стоим спина к спине. Но если ты снова попытаешься защитить меня ложью... я сама превращу твою комнату в руины. И без всякой магии.

Саманта рассмеялась — хрипло, надломленно, но искренне.

— Договорились, — она сжала мою ладонь. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. — Никаких тайн.

Мы поднялись на ноги. Сэм оглядела разгром в своей комнате и тяжело вздохнула.

— Мама убьёт меня за зеркало. Это был антиквариат.

— Скажешь, что оно не выдержало твоей красоты, — фыркнула я, отряхивая брюки от стеклянной крошки. — Или свалим всё на приведение. Я слышала, в Северной башне они буйные.

— Я сейчас принесу веник, — сказала Сэм, направляясь к ванной. — Магией я тут уже «наубиралась». Лучше по старинке.

Она скрылась за дверью, и я осталась в комнате одна.

Я подошла к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха. На подоконнике стояла ваза с белыми лилиями. Ещё минуту назад они были просто увядшими от всплеска неконтролируемой магии Сэм — поникшие бутоны, сухие листья. Печально, но объяснимо.

Но стоило мне приблизиться, как что-то изменилось.

Воздух вокруг меня сгустился. Он стал вязким, холодным и тошнотворно сладким, как запах гниющих фруктов.

Я замерла.

Стебли лилий, только что бывшие просто сухими, вдруг начали чернеть. Это был не цвет увядания. Это был цвет болезни. По зелёным жилкам поползла густая, маслянистая чернота — та самая смола, которую я видела на горгульях.

Цветы не просто умирали. Они гнили заживо, истекая чёрной слизью, которая капала на подоконник с тихим, мерзким звуком. Шлёп. Шлёп.

Моё сердце пропустило удар. Я отшатнулась от окна и случайно наступила на крупный осколок зеркала, валявшийся на полу.

Я опустила взгляд.

В осколке отражался потолок, кусок люстры и... кто-то ещё.

За моей спиной, в отражении, стояла фигура.

Высокая, сотканная из клубящегося мрака и дыма. У неё не было лица, только тёмный провал капюшона, но я чувствовала её взгляд. Тяжёлый, липкий, древний. Он смотрел не на меня-Хэйли. Он смотрел сквозь меня, в самую суть моей души.

Фигура подняла руку — длинную, неестественно тонкую, похожую на когтистую лапу — и медленно провела пальцем по горлу.

Я резко обернулась, готовая ударить магией, закричать, защищаться.

Но позади никого не было. Только пустая комната, разбросанные книги и закрытая дверь.

Я снова посмотрела на осколок под ногами.

Теперь в нём отражалась только я — бледная, с расширенными от ужаса зрачками. Никакой фигуры. Никакой тьмы.

— Нашла! — радостный голос Сэм из ванной прозвучал как гром среди ясного неба. Она вышла, размахивая щёткой. — Представляешь, завалилась за стиральную... Хэйли?

Она остановилась, глядя на меня.

— Ты чего такая бледная? Опять голова кружится?

Я перевела взгляд на лилии. Они были просто сухими. Никакой чёрной слизи. Никакой гнили. Обычный букет, погибший от магического выброса.

Морок. Это был морок. Или предупреждение, предназначенное только для моих глаз.

Баланс нарушен. И тьма уже здесь, в этой комнате, дышит мне в затылок.

— Всё нормально, — мой голос предательски дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. — Просто... показалось, что я снова порезалась. Давай убирать этот бардак.

Я наклонилась, чтобы поднять тот самый осколок зеркала, и, прежде чем выбросить его в мусорное ведро, заметила на его краю крошечное, едва заметное пятнышко.

Не кровь.

Чёрная, вязкая капля смолы.