12. Баланс.

Ночь была душной, словно наброшенное на лицо шерстяное одеяло. Я лежала неподвижно, глядя в потолок, который растворялся в густой, чернильной темноте, и чувствовала, как эта темнота медленно просачивается внутрь меня. Тишина Академии не успокаивала — она звенела в ушах натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть.

Сон не шёл. Он дразнил, подходил совсем близко, касаясь век тяжёлой дрёмой, но стоило мне расслабиться, как разум взрывался новой вспышкой.

Мысли. Их было слишком много. Они роились, сталкивались, царапали череп изнутри, не давая ни секунды покоя. Я ворочалась, сбивая простыни в ком, но удобной позы не существовало. Потому что неудобно было не телу — неудобно было душе, запертой в этой клетке из костей и плоти.

Память — странная вещь. Обычно люди боятся забыть, но я бы отдала многое за забвение.

Перед глазами снова и снова вставали картины, которые не должны принадлежать семнадцатилетней девчонке. Я видела не сны, а отголоски. Чувствовала фантомную боль от ран, полученных столетия назад. Вкус пепла на языке. Холод камня под щекой в тот миг, когда сердце делало последний удар.

Я умирала.

Я умирала так много раз, что сама смерть должна была стать для меня скучной привычкой, чем-то вроде смены платья. Но страх никуда не делся. Он жил в животе, свернувшись тугим ледяным клубком.

Перерождение... Красивое слово, за которым скрывается бесконечная пытка. Я возвращалась, училась ходить, говорить, любить, дышать полной грудью — только для того, чтобы всё оборвалось. Резко. Жестоко. Без предупреждения.

Я села на кровати, судорожно втягивая воздух. Руки дрожали.

В голове вспыхнула мысль, острая и ядовитая, от которой меня прошиб холодный пот.

Восемнадцать.

Ни в одной из прошлых жизней я не пережила этот рубеж. Ни разу я не стала взрослой. Смерть всегда приходила раньше, забирая меня юной, полной надежд и глупых мечтаний. Она словно знала мой срок годности.

— Сейчас мне семнадцать, — прошептала я в темноту, и собственный голос показался мне чужим, надломленным, похожим на скрип старой двери.

Семнадцать.

Это число вдруг выросло до размеров эшафота. Оно пульсировало в висках, отстукивая ритм уходящего времени. Значит ли это, что финал уже близко? Что песочные часы почти пусты? Может быть, мне остался год? Месяц? Или... завтра?

Паника накрыла меня с головой, как ледяная волна. Сердце заколотилось о рёбра так сильно, что стало больно дышать. Стены комнаты, казавшиеся раньше защитой, вдруг сдвинулись, грозя раздавить. Мне нужно было выбраться. Нужно было вдохнуть, увидеть небо, убедиться, что мир всё ещё стоит на месте, а я всё ещё жива.

Я вскочила с постели, не заботясь о том, что босые ноги коснулись холодного пола. Подбежала к окну и распахнула створки, жадно глотая ночной воздух. Он был прохладным, влажным, пахнущим сырой землёй и хвоей, но даже он не мог остудить жар в моей груди.

Я вцепилась пальцами в каменный подоконник, до боли, до побелевших костяшек, и посмотрела вниз.

Внутренний двор утопал в тенях. Луна, скрытая за рваными облаками, лишь изредка бросала бледные лучи на брусчатку, превращая кусты в причудливых чудовищ. Всё казалось вымершим, застывшим в ожидании рассвета.

Кроме одной тени.

Внизу, у старого, давно пересохшего фонтана, кто-то был. Я прищурилась, силясь разглядеть фигуру в полумраке. Высокий силуэт, широкие плечи, небрежная, но уверенная поза. Ветер растрепал его волосы, и даже с такого расстояния я узнала этот разворот головы.Брайан.

Обычно его присутствие вызывало во мне смесь раздражения и непрошеного тепла, но сейчас... Сейчас я ухватилась за его фигуру, как утопающий за соломинку.

Если я останусь здесь, в этой комнате, наедине со своими мыслями, я сойду с ума. Мне нужно отвлечься. Мне нужно услышать чей-то голос, пусть даже это будут его вечные подколки и глупые шутки. Что угодно, лишь бы заглушить шёпот бездны в моей голове.

Я схватила куртку, набросила её прямо поверх тонкой ночной сорочки и, не давая себе времени передумать, скользнула к двери.

Ночной воздух во дворе был плотным и влажным, он оседал на коже холодной росой. Я плотнее закуталась в куртку, подходя ближе к фонтану. Гравий тихо шуршал под моими тапочками, но Брайан услышал меня задолго до того, как я поравнялась с ним.

Он стоял, опираясь бедром о каменный бортик, и смотрел куда-то вверх, на тёмные пики башен. В лунном свете его профиль казался высеченным из мрамора — резким, напряжённым. На мгновение я увидела его настоящим: уставшим, с залегающими тенями под глазами и жёсткой складкой меж бровей. Он выглядел не как беспечный студент, а как часовой, ожидающий нападения.

Но стоило ему заметить меня, как эта маска серьёзности треснула и осыпалась. Он моргнул, прогоняя тревогу, и на его губах расцвела та самая ленивая, чуть кривая усмешка, которая обычно бесила меня до дрожи.

— Не спится? — его голос был тихим, бархатистым, словно мурлыканье большого кота. Он медленно скользнул взглядом по моей фигуре, задержавшись на растрёпанных волосах. — Или ты почувствовала, что мне здесь одиноко, и решила скрасить это одиночество своим присутствием?

Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию, и я ощутила исходящий от него запах — смесь дорогого табака, ночной прохлады и чего-то ещё, едва уловимого... опасности?

— Признайся, — он подмигнул, и в его глазах блеснул привычный озорной огонёк. — Ты просто искала повод увидеть меня. Не могла дождаться утра?

— Мечтай, Уолт, — фыркнула я, хотя, к своему стыду, почувствовала, как щёки предательски теплеют. Его привычное шутовство и флирт сейчас действовали странно успокаивающе, возвращая шаткое ощущение нормальности в этот безумный мир. — Просто кошмары замучили. А ты выглядишь так, будто увидел привидение. Или свою совесть.

Улыбка Брайана чуть померкла. Она стала тоньше, печальнее. Он отбросил окурок в сторону, и тот, описав дугу, зашипел в мокрой траве.

— Совесть я давно потерял, а привидениями меня не испугать, — он хмыкнул, но в его голосе больше не было лёгкости. — Тут кое-что похуже, Хэйли.

Он вдруг стал серьёзным, и эта перемена была такой резкой, словно кто-то задул свечу. Брайан подошёл ко мне вплотную, но не для того, чтобы обнять или пошутить. Он мягко взял меня за плечи и развернул лицом к главному корпусу Академии.

— Посмотри туда, — тихо сказал он, указывая рукой вверх, на карниз крыши, где в темноте чернели силуэты стражей замка. — На горгулий.

Я послушно задрала голову, щурясь в ночную мглу. Сначала я не увидела ничего, кроме привычных каменных изваяний, застывших в своих вечных позах. Но потом луна на секунду выглянула из-за рваных облаков, и я ахнула.

Камень блестел.

Из пустых, мёртвых глазниц одной из тварей сочилось что-то густое, вязкое и абсолютно чёрное. Это не было похоже на воду. Это напоминало смолу или гудрон. Субстанция медленно ползла по каменной морде чудовища, скапливалась на клыках и срывалась вниз тяжёлыми, жирными каплями, оставляя на стене грязные дорожки.

— Это... дождь? Грязь? — неуверенно спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от иррационального отвращения.

— Нет. Это не дождь, — голос Брайана прозвучал над самым ухом, низкий и тревожный. — Это похоже на чёрную смолу. И она там не одна. Вон та, справа, тоже плачет. И та, что на углу башни.

Я перевела взгляд и похолодела. Действительно, почти все горгульи на этом крыле «плакали». Казалось, сам камень кровоточил тьмой, не в силах больше сдерживать то, что накопилось внутри. Это зрелище было противоестественным, жутким. Словно статуи оплакивали нас всех.

— Я чувствую это, Хэйли, — прошептал Брайан, и я ощутила, как напряглись его пальцы на моих плечах. — В воздухе. В земле. Словно... словно что-то сдвинулось. Огромный, невидимый механизм, который держал этот мир в равновесии, дал сбой. Что-то изменилось. Нарушился баланс.

Он убрал руки и посмотрел на меня. В его светлых глазах плескалась тьма, отражающая чёрные слёзы горгулий.

— Я не знаю, что это, — честно признался он, и от этой честности стало ещё страшнее. — Но мир больше не такой, каким был вчера.

Мы молчали несколько минут, не глядя друг на друга. Каждый думал о своём.

— Возвращайся к себе, Хэйли, — в конце концов тихо произнёс Брайан, отрывая взгляд от плачущих камнем чудовищ. Он зябко повёл плечами, словно ночной холод пробрался и под его куртку. — Здесь становится неуютно. Даже для меня.

Я хотела спросить что-то ещё, но слова застряли в горле. Вид чёрной смолы, капающей с клыков горгульи, лишил меня дара речи. Я лишь коротко кивнула, плотнее кутаясь в шаль, и, бросив последний взгляд на его одинокую фигуру у фонтана, поспешила обратно в академию.

Обратный путь показался мне бесконечно долгим. Коридоры Академии, днём наполненные голосами и смехом, сейчас напоминали внутренности гигантского спящего зверя. Стены давили, факелы горели тускло, отбрасывая пляшущие, изломанные тени, которые, казалось, тянулись ко мне, пытаясь схватить за край одежды.

В голове эхом бились слова Брайана.

«В мире что-то изменилось. Нарушилось равновесие».

Мои шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук ритмично вбивал в сознание страшную догадку.

Брайан чувствовал это кожей. Он говорил о нарушенном балансе как о чём-то внешнем, как о приближающейся грозе или землетрясении. Он не знал причины.

Но я... Я начинала догадываться.

Я остановилась посреди пустой галереи, прижавшись спиной к холодному камню стены. Дыхание сбилось.

Почему именно сейчас? Почему горгульи заплакали именно сегодня?

Ответ пришёл сам собой, холодный и беспощадный, как лезвие ножа.

Потому что я вспомнила.

Потому что я приняла свою силу. Потому что я перестала быть просто Хэйли Браун и вновь стала Камиллой Бенсон, наследницей Хаоса.

Я посмотрела на свои руки. В полумраке они казались бледными, почти прозрачными, но я знала, что под этой тонкой кожей течёт сила, способная разрушать миры.

Я была той самой песчинкой, которая попала в отлаженный механизм вселенной и заставила шестерёнки скрежетать.

«Равновесие нарушено».

Конечно, оно нарушено. Потому что вернулась я.

Моё возвращение, мои проснувшиеся воспоминания, моя магия, вырвавшаяся на свободу на полигоне и в кабинете Ванессы — всё это были удары молота по хрустальному куполу спокойствия.

Я не просто жила в этом мире. Я ранила его самим своим существованием.

Чёрные слёзы горгулий — это не предзнаменование. Это реакция. Мир реагировал на меня, как организм реагирует на вирус. Он болел мной.

От этой мысли мне стало тошно. Я прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу стон.

Я не хотела быть чудовищем. Не хотела быть причиной конца света или чьей-то гибели. Я просто хотела выжить. Я хотела любить, дышать, быть счастливой.

Но, похоже, у моей судьбы были другие планы.

Тьма в коридоре сгустилась, став почти осязаемой. Мне показалось, что статуи рыцарей в нишах поворачивают головы мне вслед, осуждая своим каменным молчанием.

«Ты — Хаос», — шептали тени. «Ты — разрушение. Где ты — там смерть».

Я оттолкнулась от стены и побежала.

Я бежала к своей комнате не от призраков и не от темноты. Я бежала от самой себя, от страшного осознания того, что я и есть та самая буря, которой так боялся Брайан.

Влетев в спальню, я захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное.

Но даже здесь, за толстым дубовым полотном, я не чувствовала себя в безопасности. Потому что от того, что живёт внутри, нельзя спрятаться за замками.

Усталость навалилась на меня тяжёлым, ватным одеялом, стоило голове коснуться подушки. Мысли о чёрной смоле и нарушенном равновесии путались, теряли остроту, и я провалилась в сон, словно камень в глубокий колодец.

Но на дне этого колодца меня ждала не тьма.

Меня встретило солнце.

Оно заливало огромную террасу тёплым, золотистым светом, в котором танцевали пылинки. Воздух пах нагретым камнем, сладкими цветами и свежеиспечённым хлебом — запахом дома, которого я лишилась, но который помнила каждой клеточкой души.

Я была маленькой. Мои ноги не доставали до пола, болтаясь в воздухе, пока я сидела на высоких качелях.

— Выше, папа! Ещё выше! — звенел мой детский смех.

Сильные руки подталкивали качели, и я взлетала к самому небу, замирая от восторга.

— Осторожнее, моя маленькая птичка, — раздался бархатистый, родной голос.

Я обернулась. Отец стоял рядом, щурясь от солнца, молодой и живой. А чуть поодаль, в тени цветущей глицинии, сидела мама. Она отложила вышивку и смотрела на нас с такой нежностью, что у меня защемило сердце. В её глазах плескалось чистое, незамутнённое счастье.

— Иди ко мне, Камилла, — позвала она, протягивая руки. — Посмотри, что я тебе принесла.

Я спрыгнула с качелей и побежала к ней по мягкой траве. Всё было таким ярким, таким настоящим. Я чувствовала тепло солнечных лучей на коже, слышала жужжание пчёл, ощущала абсолютную, безусловную безопасность.

Мамины руки были тёплыми. Она обняла меня, и я уткнулась лицом в её платье, вдыхая аромат лаванды и роз.

— Всё будет хорошо, — шептала она, гладя меня по волосам. — Мы всегда будем рядом...

И вдруг свет моргнул.

Солнце погасло, словно задутая свеча. Тепло исчезло мгновенно, сменившись пробирающим до костей могильным холодом.

Мамины руки, только что ласковые и живые, превратились в пыль, осыпавшуюся сквозь мои пальцы.

— Мама? — позвала я, но голос утонул в пустоте.

Сад исчез. Исчезли качели, исчез отец.

Вместо мягкой травы под моими коленями оказался грубый, ледяной камень.

Темнота сгустилась, стала плотной и липкой. Она пахла сыростью, плесенью и старой кровью.

Я попыталась вскочить, но резкая боль пронзила запястья.

Дзынь.

Звук металла о камень эхом отразился от сводов.

Я подняла руки и увидела тяжёлые, ржавые кандалы. Цепи, уходящие куда-то вверх, во мрак, натянулись, не давая мне подняться. Я стояла на коленях, беспомощная, униженная, запертая в каменном мешке.

Впереди, во тьме, зажёгся факел.

Его неверный, рыжий свет выхватил из мрака фигуру.

Я подняла голову, ожидая увидеть палача, демона или призрак Айзека Бэйна.

Но передо мной стояла она.

Саманта.

На ней было платье цвета запёкшейся крови, расшитое чёрными бриллиантами. Тяжёлая мантия волочилась по грязному полу. На голове сияла корона — острая, хищная, похожая на оскал зверя.

Но страшнее всего было её лицо. Это была Сэм, и в то же время — совсем не она. Исчезла теплота, исчез тот свет, который я так любила в подруге. Её черты заострились, стали жёсткими, каменными.

Она смотрела на меня сверху вниз — холодно, равнодушно, с брезгливым любопытством, с каким рассматривают раздавленное насекомое.

— Ты думала, что мы равны? — её голос был гладким и холодным, как лезвие ножа. Он отражался от стен темницы, заполняя собой всё пространство. — Глупая девочка. Ты всегда была лишь тенью у моего трона.

— Сэм... — прохрипела я. — Это же я. Хэйли. Твоя подруга.

Она рассмеялась, и этот смех был лишён радости.

— У королев не бывает друзей, Хэйли. У королев бывают только подданные. И враги.

Она сделала шаг ко мне. В её руке блеснул кинжал.

— Твой род пал, чтобы мой мог возвыситься. Таков закон. И ты — лишь ошибка в истории, которую я сейчас исправлю.

Она занесла руку. Я дёрнулась, пытаясь закрыться, но цепи держали крепко. Я видела её глаза — голубые льдинки, в которых не было ни капли жалости. Только смерть.

Я вынырнула из сна с громким, судорожным вдохом, словно тонула.

Резко села на кровати, хватаясь руками за одеяло, будто это был щит. Сердце колотилось так бешено, что в глазах пульсировали тёмные пятна.

— Нет! — выдохнула я в пустоту комнаты.

Вокруг было тихо. За окном брезжил ранний, серый рассвет, окрашивая знакомые предметы в призрачные тона. Никакой темницы. Никаких цепей.

Я посмотрела на свои запястья. Кожа была чистой, неповреждённой, но фантомное ощущение холодного металла всё ещё жгло нервы.

Я провела дрожащей ладонью по лицу, стирая липкий пот. Дыхание медленно выравнивалось, но образ Саманты с кинжалом в руке всё ещё стоял перед глазами, слишком яркий, слишком живой.

— Это просто сон, — прошептала я, пытаясь убедить саму себя. — Просто дурацкий кошмар.

Я откинулась на подушки, глядя в потолок.

Сон был отражением моих страхов, искажённым зеркалом моей обиды. Узнав правду о происхождении Сэм, я почувствовала себя преданной. Я возвела стену между нами, обвинила её во всех грехах её предков.

Но сейчас, в тишине утра, когда адреналин от кошмара начал отступать, эта обида вдруг показалась мне... мелкой. Глупой. Детской.

Да, Саманта — принцесса Первого Королевства. Дочь той самой Ванессы, чей род уничтожил мою семью.

Но разве Сэм выбирала, где родиться? Разве она просила эту корону, эту кровь, эту ответственность?

Я вспомнила, как она приносила мне вино, когда мне было плохо. Как защищала меня от Эйвы. Как её руки дрожали, когда она лечила мои синяки.

В её глазах никогда не было того льда, что я видела во сне. Там была только теплота и тревога за меня.

Она скрывала своё происхождение не потому, что хотела меня обмануть. Она боялась. Боялась именно этого — что я увижу в ней не подругу, а врага. Что я буду судить её не по её поступкам, а по грехам людей, умерших много лет назад.

И я, по сути, оправдала её страхи.

— Дура, — тихо сказала я самой себе.

Мы обе — заложницы прошлого. Мы обе — осколки разрушенных империй.

И если я сейчас оттолкну единственного человека, который понимает меня, который был рядом, когда весь мир рушился, — я стану такой же, как Айзек. Я позволю ненависти победить.

Айзек хотел бы, чтобы я ненавидела её. Он хотел бы, чтобы я была одна.

Но я не доставлю ему такого удовольствия.

Я встала с кровати. Ноги всё ещё были ватными, но решение придало мне сил.

Да, мне обидно, что она молчала. Да, мне страшно от того, кто её мать.

Но это не трагедия. Трагедия — это потерять друга из-за гордости.