5. Вино, шрамы и исповедь.

Горячая вода в этой древней академии была капризной роскошью, которую приходилось вымаливать у старых, поющих труб, но сегодня она стала моим личным спасением. Я стояла под тугими струями до тех пор, пока кожа на пальцах не сморщилась, а зеркало над раковиной не запотело настолько, что в нём исчезло моё собственное отражение. Мне отчаянно хотелось смыть с себя этот бесконечный день: едкий запах озона с полигона, пыль разрушенных манекенов, липкий страх перед собственной неконтролируемой силой и тот пронзительный, тёмный взгляд Хантера, который, казалось, выжег клеймо на самой сетчатке моих глаз.

Когда я наконец перекрыла вентиль, трубы отозвались недовольным гулом, затихая в недрах стен. Я вышла из ванной, оставляя за спиной клубы пара, и зябко поёжилась. Академия, как всегда, встретила прохладой.

Натягивать обратно узкие джинсы или строгий костюм не было сил. Я нашла в чемодане простую хлопковую футболку, которая была велика мне на пару размеров, и короткие домашние шорты. Без своей привычной «брони» из кожи или деловых пиджаков я чувствовала себя уязвимой, почти обнажённой перед этим миром, но в то же время — пугающе настоящей.

Я подошла к окну и забралась с ногами на широкий каменный подоконник, подтянув колени к груди. Стекло было ледяным, оно холодило лоб, когда я прижалась к нему, пытаясь разглядеть что-то во тьме. Но за окном клубилась лишь ночная мгла, скрывающая очертания леса и гор, превращая мир в сплошное чёрное полотно.

В тишине комнаты, нарушаемой лишь треском догорающих поленьев в камине, мысли текли медленно и вязко, как густой мёд.

Всего сорок восемь часов назад я лежала в своей идеально заправленной кровати в доме матери, глядя на безупречно белый потолок, и думала о том, как пережить очередной благотворительный ужин, не расплескав суп и не сказав лишнего. Моя жизнь была расчерчена по линейке, выверена до миллиметра: частная школа, репетиторы, фальшивые улыбки гостям и бесконечные попытки скрыть дрожание рук, когда тени в углах гостиной начинали шевелиться без спроса.

Я жила в вакууме. В мире, где главной добродетелью была нормальность, а высшим грехом — отличие. Я тратила все свои душевные силы не на то, чтобы жить, а на то, чтобы казаться. Казаться обычной. Казаться послушной. Казаться дочерью, которую можно показать обществу и не сгореть от стыда.

А теперь?

Я опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях. На костяшках правой руки проступали наливающиеся синевой синяки — следствие неудачного блока на тренировке с Морриган. Под ногтями всё ещё оставалась въевшаяся серая пыль с полигона, которую не взяло даже мыло. Мышцы ныли приятной, тянущей болью.

Здесь, в этом мрачном, пугающем замке, где лестницы меняли направление по своей прихоти, а в подвалах выращивали чудовищ, я впервые за семнадцать лет дышала. По-настоящему. Полной грудью.

Это был жестокий парадокс. Меня выгнали в ад, в место для «выродков», но именно здесь я почувствовала себя живой.

Моя жизнь раскололась надвое.

«До» — это стерильная чистота, запах хлорки, полироли для мебели и постоянный, зудящий под кожей страх совершить ошибку. Это шёпот за спиной и холодный взгляд матери.

«После» — это запах гари, вкус крови во рту, опасность, подстерегающая за каждым углом, и... свобода. Дикая, пугающая, пьянящая свобода разрушать и создавать.

Я вспомнила лицо матери в тот вечер. Её расширенные от ужаса глаза. Она смотрела на меня не как на ребёнка, которого нужно утешить. Она смотрела на меня как на бомбу с часовым механизмом, которая вот-вот взорвётся и разнесёт её идеальный, хрустальный мир вдребезги.

Ирония была в том, что она была права. Я и была бомбой. Я была стихией, запертой в фарфоровую вазу. Только здесь, в Академии, взрывы не считались катастрофой. Они считались учебным процессом.

Мне стало грустно. Не от того, что я потеряла дом — у меня его никогда и не было, были лишь стены и крыша. Мне было жаль ту девочку, которой я была. Я потратила семнадцать лет, пытаясь вырезать из себя куски, чтобы втиснуться в чужую форму. Я пыталась быть тонкой скрипкой, когда родилась тяжёлым боевым молотом.

И теперь, глядя в темноту, я понимала: пути назад нет. Я больше не смогу притвориться нормальной. Я попробовала магию на вкус, и этот вкус мне понравился.

Мои философские размышления прервал стук в дверь. Тихий, но настойчивый — условный сигнал заговорщиков, который прозвучал в гулкой тишине комнаты неожиданно громко.

Я вздрогнула, спуская ноги с подоконника на пол. Кого принесло на ночь глядя? Сердце пропустило удар. Моя магия, едва задремавшая, тут же приподняла голову, готовая огрызнуться.

Я подошла к двери, помедлила секунду, прислушиваясь к дыханию за створкой, и щёлкнула замком.

На пороге стояла Саманта.

Она выглядела совсем не так, как днём. Исчезла школьная форма, исчез этот налёт «правильной ученицы», который она носила как маску. На ней была растянутая серая толстовка, небрежно спадающая с одного плеча и открывающая тонкую ключицу, и мягкие домашние штаны. Серебряные волосы рассыпались по плечам блестящим, жидким водопадом, делая её лицо мягче, моложе и беззащитнее.

Но главное было не в одежде. В одной руке она сжимала за горлышко пузатую бутылку тёмного стекла без единой этикетки, а в другой — два изящных хрустальных бокала на тонких ножках, которые явно были украдены из какой-то очень дорогой, возможно, королевской гостиной.

— Привет, — она улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, заговорщической, без тени дневной тревоги. — Я подумала, что после того, как ты взорвала полигон и напугала Эйву до икоты, тебе нужно расслабиться. А мне... мне просто нужна компания того, кто не будет читать мне лекции.

Я моргнула, глядя на бутылку, в которой плескалась густая, почти чёрная жидкость.

— Это... вино? — шёпотом спросила я, словно нас могли подслушать стены.

— Эльфийское, — поправила Сэм, ловко проскальзывая мимо меня в комнату. — Утащила из запасов... скажем так, из надёжных источников, которые не заметят пропажу. Не бойся, от него голова не болит. Только мысли становятся легче, а мир — чуть менее паршивым.

Я невольно усмехнулась, закрывая дверь и запирая её на два оборота. Ощущение опасности исчезло, сменившись странным, забытым чувством уюта.

— Сэм, ты полна сюрпризов, — заметила я, наблюдая, как она по-хозяйски располагается на пушистом ковре. — Я думала, ты примерная студентка, которая по вечерам зубрит руны.

— Примерные студентки сходят с ума первыми, — философски заметила она, ставя бокалы на пол. Звук стекла о камень был чистым и звонким. — Иди сюда. Будем лечить нервы. И, поверь, это лекарство действует лучше любой микстуры Лизы.

Я опустилась рядом с ней, поджав ноги. В комнате было прохладно, но присутствие Сэм и вид тёмно-рубиновой жидкости, льющейся в бокалы, делали атмосферу теплее. Это было так... нормально. По-человечески. Две девчонки, пижамная вечеринка, запрещённый алкоголь и тайны. Словно мы находились не в древней магической цитадели, полной монстров и интриг, а в обычном колледже, где самой большой проблемой был завтрашний экзамен.

Мы чокнулись. Хрусталь отозвался мелодичным, чистым звоном, который на мгновение повис в воздухе, словно пойманная нота. Я поднесла бокал к губам, вдыхая аромат. Вино пахло переспелой вишней, ночным ветром и чем-то неуловимо пряным, напоминающим гвоздику.

Первый глоток оказался густым и терпким. Жидкость тёплой, бархатной волной прокатилась по горлу, и я почти физически ощутила, как этот эльфийский напиток растворяет напряжение, скопившееся в мышцах. Узел в животе, который я носила с самого утра, начал медленно развязываться.

— Ох, — выдохнула я, прикрывая глаза и откидывая голову назад, опираясь затылком о край кровати. — Это именно то, что нужно. Кажется, я начинаю понимать, почему в этом мире так много алкоголя.

Сэм тихо рассмеялась, делая небольшой глоток и внимательно наблюдая за мной поверх края своего бокала. В отблесках огня её серебряные волосы казались жидким металлом.

— Не увлекайся, — предупредила она с улыбкой. — Оно коварное. Сначала дарит крылья, а потом отбирает ноги.

Я потянулась, чтобы поставить бокал на пол, и моя футболка, слишком широкая в вороте, сползла с левого плеча. Сэм замерла. Её взгляд, до этого расслабленный, стал острым и сосредоточенным. Она уставилась на мою кожу, где от ключицы и почти до локтя расплывался уродливый, наливающийся чернотой кровоподтёк — «подарок» от магической отдачи моего собственного щита, который я так неуклюже поставила на полигоне.

— Святые угодники, Хэйли, — выдохнула она, отставляя своё вино в сторону. — Выглядит так, будто тебя лягнул единорог. И не один раз.

Я попыталась натянуть футболку обратно, чувствуя неловкость.

— Ерунда, — отмахнулась я, хотя движение отозвалось тупой, ноющей болью в суставе. — Просто ушиб. Само пройдёт. Я же теперь, вроде как, умею регенерировать... наверное.

— Не геройствуй, — Сэм придвинулась ближе, её лицо стало серьёзным. — Твоя регенерация ещё спит, как и твой контроль. А Морриган не жалеет студентов. Если оставить это так, к утру гематома затвердеет, и ты рукой пошевелить не сможешь.

— И что ты предлагаешь? — я скептически посмотрела на неё. — Позвать целителя?

— Я не целитель, как Коллингвуды или тот парень, Кол, с нашего потока, — Сэм покачала головой. — Лечить сломанные кости или возвращать с того света я не умею. Но моя мама... всегда настаивала, чтобы я знала бытовые чары. Повернись, — скомандовала Сэм мягко, но настойчиво. — Дай посмотрю.

Я послушно развернулась к ней боком, позволяя стянуть футболку с плеча. Воздух в комнате был прохладным, и я покрылась мурашками.

Руки Сэм оказались удивительно холодными. Она не касалась кожи, её ладони парили в сантиметре от синяка, совершая плавные, круговые движения. Её губы беззвучно шевелились, выплетая заклинание, которого я не слышала, но чувствовала.

Это было похоже на прикосновение мятного листа или кубика льда, который медленно тает. Боль, горячая и пульсирующая, начала отступать, растворяясь в этой магической прохладе. Я выдохнула, чувствуя, как расслабляются мышцы, которые я, оказывается, всё это время держала в напряжении.

— Спасибо, — прошептала я, глядя на игру теней на стене. — Это... приятно.

— Бытовая магия, — пожала плечами Сэм, не прерывая своего занятия. Её лицо было сосредоточенным, между бровей залегла складка. — Полезно, когда падаешь с лестниц, натыкаешься на углы в темноте или пытаешься выжить на полигоне под прицелом валькирии.

В комнате повисла уютная тишина, разбавляемая лишь нашим дыханием и шорохом её рук над моей кожей.

— Знаешь, — начала Сэм, и её голос прозвучал немного иначе, с ноткой хитрости. — Пока я тут колдую над твоим плечом... Может, расскажешь, что там у тебя с Хантером?

Я чуть не поперхнулась воздухом. Вопрос был задан так внезапно и так буднично, словно она спрашивала о погоде.

— Ничего, — слишком быстро ответила я, чувствуя, как к щекам приливает жар, никак не связанный с вином. — Абсолютно ничего. Он просто... сел рядом. Мест больше не было.

Сэм хмыкнула. Я почувствовала лёгкое покалывание магии — она усилила нажим.

— Хэйли, — она подняла на меня свои голубые глаза, в которых плясали отсветы камина. — Я, может, и не пророк, но я не слепая. Я видела, как он на тебя смотрел в аудитории. И как ты смотрела на него. Искры летели такие, что можно было разжечь этот камин без всякой магии. Воздух вокруг вас дрожал.

Я отвела взгляд, кусая губу. Отрицать было глупо. Сэм была там. Она видела эту дуэль взглядов, это напряжение, которое можно было резать ножом. Она видела, как он вертел моё перо в своих пальцах, и, наверняка, заметила, как я перестала дышать в этот момент.

— Это... сложно, — наконец выдавила я.

— Сложно? — переспросила Сэм, убирая руки. Синяк на моём плече посветлел, превратившись из черно-синего в бледно-жёлтый. — Он сын Дьявола, Хэйли. А ты — девушка, которая за один день умудрилась перевернуть Академию вверх дном. «Сложно» — это мягко сказано.

Я потянулась к бокалу, делая большой глоток, чтобы смочить пересохшее горло. Вино уже не казалось таким вкусным, оно горчило.

— Он меня пугает, Сэм, — призналась я, и мой голос дрогнул. Это была правда, которую я боялась озвучить даже самой себе. — Когда он рядом... у меня внутри всё сжимается. Моя магия сходит с ума, она мечется, как зверь в клетке. Хантер опасный. Тёмный. Непредсказуемый. От него пахнет бедой.

Я замолчала, подбирая слова.

— Но меня к нему тянет. Это безумие, я знаю. Мы знакомы меньше суток. Я даже не знаю, какой он человек... или демон. Но когда он посмотрел на меня сегодня, после моего ответа Стивену... Мне показалось, что он единственный в этой проклятой академии, кто видит меня. Не «новенькую», не «проблему», не «выскочку». А меня. И это чувство... оно сильнее страха.

Сэм слушала меня внимательно, не перебивая. Она отсела обратно на ковёр, обхватив колени руками и натянув рукава толстовки до самых пальцев. Её лицо стало серьёзным, почти скорбным, и эта внезапная перемена настроения заставила меня напрячься.

Саманта молчала долго. Она смотрела в свой бокал, словно пыталась прочесть будущее в тёмной, густой жидкости. Огонь в камине бросал на её лицо пляшущие тени, делая черты острее, взрослее. В этот момент она казалась мне не ровесницей, а кем-то, кто прожил уже сотню жизней, и все они были несчастливыми.

— Тяга к шторму — это нормально, — наконец произнесла она. Её голос был тихим, лишённым прежней лёгкости. — Особенно для таких, как мы. Тем, в ком бурлит магия, скучно с теми, кто предлагает лишь тихую гавань. Нам подавай бездну, чтобы было куда падать.

Она подняла голову, и я вздрогнула от холода в её глазах.

— Но ты должна быть осторожна, Хэйли. Не потому, что он «плохой парень» или сын Дьявола. Это всё — ярлыки для первокурсников. Опасность Хантера в другом. Он — Уолт. Он принадлежит древнему, влиятельному Роду.

Сэм сделала большой глоток вина, словно пытаясь смыть горечь, скопившуюся на языке.

— Ты думаешь, власть — это сила? Это свобода делать то, что хочешь?

Она горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск сухого дерева.

— Нет. Власть убивает всё живое, к чему прикасается. Она выжигает искренность, выжигает любовь, оставляя только долг и амбиции.

Я слушала её, затаив дыхание. В её словах звучала такая личная, глубокая боль, что мне стало не по себе. Казалось, она говорит не о Хантере. Она говорит о ком-то, кого знает гораздо лучше. Как будто о... себе.

— Я выросла среди таких людей, — продолжила она, глядя куда-то сквозь меня, сквозь стены академии. — Среди тех, кто вершит судьбы королевств. Со стороны это выглядит как сказка — балы, уважение, магия, от которой дрожит земля. Но изнутри...

Она сжала бокал так, что побелели костяшки пальцев.

— Изнутри это клетка. Золотая, красивая клетка с прутьями из обязательств. Там ты не принадлежишь себе. Твоё имя — это бренд. Твоё лицо — это маска. Тебе диктуют, с кем дружить, кому улыбаться и кого любить. Чувства там — это слабость. А слабость в высших кругах карается смертью.

Сэм повернулась ко мне. В её глазах блеснули непролитые слёзы, делая их похожими на осколки льда.

— Хантер — принц своего мира, Хэйли. Даже если он бунтует, даже если он носит кожу и курит на подоконниках, он всё равно часть этой системы. И у принцев не бывает счастливых историй любви с... внезапными незнакомками, у которых нет родословной, но есть опасный дар. Их жизнь — это политика и кровь.

Она подалась вперёд, и её голос упал до шёпота, полного предостережения:

— Я не хочу, чтобы ты стала разменной монетой в их играх. Или в чьих-то ещё. Влиятельные роды не принимают чужаков. Они их пережёвывают и выплёвывают.

Я смотрела на неё и понимала: она предупреждает меня не только об Уолтах. Она говорит о своей собственной семье. О той жизни, от которой она, возможно, пытается сбежать здесь, в Академии, надевая растянутые толстовки и нарушая правила.

— Ты говоришь так, будто знаешь это наверняка, — тихо заметила я.

— Я знаю, — ответила она, и в этом коротком слове было больше тяжести, чем во всём учебнике истории. — Поэтому прошу тебя: не отдавай им своё сердце. Они разобьют его не со зла. Они разобьют его просто потому, что не умеют держать в руках ничего хрупкого.

В комнате повисла тишина, тяжёлая и вязкая. Слова Сэм осели в моей голове, смешиваясь с шумом дождя за окном и треском огня.

— Я запомню, — пообещала я, накрывая её холодную ладонь своей. — Но я не умею играть по правилам, Сэм. Ты же видела. Я ломаю манекены. Может быть, я сломаю и их клетку?

Сэм посмотрела на меня с грустной, но тёплой улыбкой.

— Расскажи мне, — попросила она тихо, подтягивая ноги к груди. — О своём доме. О том, откуда ты взялась такая... сломанная.

Я откинулась спиной на кровать, глядя в высокий потолок, где плясали причудливые тени от угасающего огня в камине. Вино развязало язык, и слова, которые я копила годами, запирая их в самый дальний ящик сознания, теперь просились наружу.

— Моя мать, — начала я, и голос мой прозвучал сухо, словно шелест пергамента, — идеальная женщина. У неё идеальный дом, где ни одна пылинка не смеет упасть без разрешения. Идеальный газон, подстриженный по линейке. И идеальная жизнь, расписанная на годы вперёд. В этой жизни не было места магии. Для неё магия — это не дар. Это грязь. Болезнь, которую нужно прятать или лечить.

Я прикрыла глаза, позволяя воспоминаниям накрыть меня.

— Это началось, когда мне было пять. Я разозлилась на няню — она отобрала у меня любимую игрушку. Я не кричала, не плакала. Я просто посмотрела на неё. И её волосы вспыхнули. Никто серьёзно не пострадал, огонь потушили быстро, но мать...

Я сделала паузу, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Она смотрела на меня так, словно я притащила в гостиную дохлую крысу и положила её на обеденный стол. Смесь брезгливости и ужаса. Потом были другие случаи. Вазы, которые взрывались, когда я плакала. Тени, которые двигались против солнца, когда я злилась. Я слышала шёпот стен. Я видела цвета вокруг людей — ауры, эмоции, ложь. Для ребёнка это было страшно. Для моей матери это было невыносимо.

Я сделала большой глоток вина, чтобы смыть горечь воспоминаний.

— Я пыталась это скрыть, Сэм. Я честно пыталась быть нормальной. Я училась на отлично, носила платья пастельных тонов, которые она выбирала, улыбалась гостям, держала спину прямо. Но я всегда чувствовала себя чужой. Лишней деталью в сложном часовом механизме, которая только мешает шестерёнкам крутиться. Я видела, как мать напрягается каждый раз, когда я вхожу в комнату. Как она вздрагивает, если я делаю резкое движение рукой.

Я повернула голову и посмотрела на Саманту.

— Ты знаешь, каково это — жить в доме, где родная мать боится тебя? Не ругает, не наказывает, а именно боится? Она боялась засыпать, зная, что я в соседней комнате. Это... холодно. Это дыра в груди, которую ничем не заткнуть. Я росла с мыслью, что со мной что-то не так. Что я сломана. Что я монстр, который просто притворяется человеком.

— Ты не монстр, — твёрдо сказала Сэм. В её голосе звенела сталь.

— В том мире — да, — возразила я. — В мире людей я была ошибкой природы. А здесь... Здесь я встретила людей, которые превращают гвозди в шипы, кипятят воду одним взглядом и зажигают сигареты от пальца. И впервые в жизни я подумала: может быть, я не сломана? Может быть, я просто всё это время лежала не в той коробке?

Я почувствовала, как по щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Я быстро, зло смахнула её тыльной стороной ладони. Я обещала себе не быть слабой.

— Она выгнала меня, Сэм. Просто выставила за дверь, как ненужную вещь, которая портит интерьер. Собрала чемоданы и отправила в «школу для таких, как я». И знаешь что?

Я посмотрела на огонь, в котором догорали последние угли.

— Я рада. Потому что там, в том идеальном доме, я медленно умирала от удушья. Я задыхалась от притворства. А здесь... здесь я могу дышать. Даже если этот воздух пахнет гарью, кровью и опасностью. Даже если здесь меня могут убить на уроке. По крайней мере, здесь я — это я.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, но не давящая. Это была тишина понимания.

Сэм молча придвинулась ко мне и положила голову мне на плечо. Её серебряные волосы щекотали мою щеку, от неё пахло уютом и теплом.

Мы сидели так долго, две девушки с израненными душами, выброшенные из своих миров — одна из золотой клетки, другая из стерильного музея. Мы нашли друг друга в этом огромном, пугающем замке, посреди шторма, который только начинался.

И в этот момент, чувствуя тяжесть её головы на своём плече, я поняла самое главное.

Я больше не одна.