3. Голодная тьма.

Аудитория 2-А оказалась полной противоположностью мрачной лаборатории алхимиков. Здесь пахло не формалином и угрозой, а чем-то уютным, но тяжеловесным — старым пергаментом, сургучом, крепким горьким кофе и дорогим табаком. Высокие окна пропускали достаточно света, чтобы видеть, как в воздухе лениво танцуют пылинки, оседая на рядах тёмных деревянных столов.

Мы с Сэм вошли внутрь, и я уже присмотрела нам отличное место у окна, подальше от лишних глаз, но подруга вдруг замерла.

— Ох, Хэйли, — она виновато прикусила губу, оглядываясь на девушку с рыжими кудрями, которая махала ей с третьего ряда. — Прости, пожалуйста. Я на Истории всегда сижу с Джулией. Мы... у нас совместный проект, и если я не сяду с ней, она меня живьём съест. Ты не против?

В её голосе звучало искреннее сожаление, и я не могла на неё злиться. В конце концов, мы знакомы всего пару часов.

— Всё в порядке, — я улыбнулась, стараясь, чтобы это выглядело легко. — Иди. Я справлюсь. Я же не маленькая.

Сэм благодарно кивнула и упорхнула к подруге, оставив меня одну посреди прохода. Я почувствовала лёгкий укол одиночества — то самое чувство «новенькой», когда все разбиваются по парам, а ты стоишь и не знаешь, куда деть руки.

Я выдохнула, поправила лацканы своего пиджака, возвращая себе ощущение «брони», и направилась к свободным рядам. Я выбрала место в середине — не слишком близко, чтобы привлекать внимание преподавателя, но и не на задворках.

Сев за стол, я наконец-то смогла рассмотреть того, о ком Сэм говорила с таким придыханием.

Профессор Стивен Коллингвуд.

Он совершенно не был похож на обычного учителя. Он выглядел как ожившая иллюстрация порочного аристократа из готического романа.

Он сидел за кафедрой, подперев подбородок рукой, унизанной серебряными кольцами. На тыльной стороне его бледной кисти чернела татуировка — сложный, витиеватый символ, похожий на фамильный герб или древнюю печать.

Его тёмные, пепельно-каштановые волосы падали на лоб небрежными прядями, частично скрывая глаза. А глаза... Они были скрыты за стёклами круглых очков в тонкой оправе, но даже через них я чувствовала цепкость его взгляда.

На нём был строгий графитовый костюм, но носил он его с вызывающей небрежностью: белая рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, чёрный галстук ослаблен и сбит набок.

В пальцах другой руки он вертел незажжённую сигарету, словно это помогало ему думать. Весь его вид говорил об усталости — той, которая приходит не от недосыпа, а от знания слишком многих тайн.

Он поднял взгляд от своих записей. За стёклами очков блеснули проницательные, холодные глаза. Он скользнул ими по аудитории, и мне показалось, что он видит не студентов, а наши страхи и секреты.

До звонка оставалось всего пару минут, и аудитория начала стремительно заполняться. Дверь то и дело хлопала, впуская новые порции студентов. Оказалось, что лекция по Истории была совмещённой — сюда стекались ученики с разных факультетов и курсов.

Шум нарастал. Свободные места исчезали одно за другим. Вскоре вокруг меня образовалось плотное кольцо из чужих спин, смеха и разговоров. Воздух стал спёртым, тяжёлым. Мне стало не по себе. Я не любила толпу, в ней я чувствовала себя уязвимой.

Внезапно гул голосов у входа стих, сменившись тихим, настороженным шёпотом.

Я подняла голову.

В дверях стоял Хантер.

Один. Без своего вечно смеющегося брата, без свиты. Он заполнил собой проём, словно тень, обретшая плоть. Его чёрная кожаная куртка скрипнула, когда он повёл плечами, окидывая аудиторию тем самым взглядом, от которого хотелось спрятаться под парту.

Студенты поспешно отводили глаза, делая вид, что заняты своими конспектами. Никто не хотел встречаться с ним взглядом.

Хантер шагнул внутрь. Он двигался с ленивой грацией крупного хищника, который знает, что в этой саванне ему никто не угрожает.

Он искал место.

Я молилась, чтобы он прошёл мимо. Чтобы он сел где-нибудь на галёрке, где обычно спят прогульщики. Но удача сегодня явно была занята кем-то другим.

Его взгляд скользнул по рядам и остановился на мне.На долю секунды он замер. Я увидела, как в его тёмных глазах вспыхнул узнавающий огонёк. Уголок его губ дёрнулся вверх в знакомой, пугающей ухмылке.

Только не это.

Стул рядом со мной был единственным свободным в радиусе трёх метров.

Он направился прямо ко мне. Он шёл не спеша, наслаждаясь тем, как студенты расступаются перед ним, освобождая проход.

Я сидела, выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой, делая вид, что меня невероятно интересует деревянная текстура стола. Но всё моё тело напряглось, как струна. Мой Хаос внутри заворочался, чувствуя приближение другой, чужеродной и мощной тьмы.

Хантер подошёл к моему столу. Он не спросил: «Свободно?» Он не сказал: «Привет».

Он просто выдвинул стул — с громким, режущим слух скрежетом ножек по полу — и опустился рядом.

Меня накрыло волной жара. От него пахло тем самым запахом, который я запомнила в коридоре — озоном, табаком и опасностью. Он сидел так близко, что его плечо почти касалось моего, и это электрическое напряжение между нами можно было почувствовать кожей.

— Тесновато здесь, не находишь? — промурлыкал он, не глядя на меня, но я знала, что эти слова предназначались только мне.

Я промолчала, сжав ручку в пальцах так, что она хрустнула.

Стивен за кафедрой громко откашлялся, и в аудитории воцарилась тишина.

Урок начался. Но моя личная битва только разгоралась.

— Историю пишут победители, — произнёс профессор. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, словно он слишком долго молчал. — Но правда всегда прячется в тенях побеждённых. Сегодня мы не будем говорить о датах и битвах. Мы поговорим о природе самой Тьмы.

Я честно пыталась слушать. Я открыла тетрадь, обмакнула перо в чернильницу и приготовилась записывать. Мне нужно было сосредоточиться. Мне нужно было отвлечься от того факта, что справа от меня сидит живое воплощение опасности.

Но Хантер делал всё, чтобы это было невозможно.

Он не достал ни учебника, ни пергамента. Он развалился на стуле, вытянув длинные ноги, и всем своим видом демонстрировал, что лекция его интересует не больше, чем прошлогодний снег.

Внезапно я почувствовала тяжесть.

Он закинул руку на спинку моего стула. Он не касался меня, нет. Его пальцы лениво барабанили по дереву в сантиметре от моего плеча, но я ощущала жар, исходящий от его кожи, сквозь ткань пиджака. Это было вопиющее нарушение личного пространства. Это была заявка на территорию.

Я напряглась, стараясь не отодвигаться. Если я отодвинусь — я покажу слабость. Я покажу, что он меня волнует.

— Тьму принято считать отсутствием света, — продолжал Стивен, расхаживая перед кафедрой. — Примитивная, человеческая концепция. Маги знают, что Тьма — это материя. Это глина, из которой слеплен этот мир, пока Свет не обжёг его формы.

Хантер хмыкнул. Тихо, почти неслышно, но я услышала.

Он потянулся свободной рукой к моему столу. Я замерла, наблюдая краем глаза за его длинными пальцами. Он взял моё запасное перо — белое, гусиное — и начал медленно вертеть его в руках.

Его движения были гипнотическими. Он провёл мягким оперением по своей ладони, затем, словно случайно, коснулся кончиком пера моей руки, лежащей на столе.

Едва ощутимое касание, лёгкое, как дыхание.

По моей коже пробежал разряд тока. Мой Хаос внутри встрепенулся, как хищник, почуявший чужака на своей тропе.

От Хантера «фонило». Его магия не спала, как у остальных студентов. Она вибрировала, гудела низким басом, заполняя собой пространство вокруг нас. Она давила на виски, мешала дышать, заставляла сердце биться в рваном, паническом ритме. Это была густая, вязкая аура, пахнущая грозой и чем-то запретным.

— Что ты делаешь? — прошипела я, не поворачивая головы.

— Скучаю, — шепнул он мне прямо в ухо. Его горячее дыхание коснулось моей шеи, и волоски на затылке встали дыбом. — А ты слишком напряжена, новенькая. Ты сломаешься, если будешь такой твёрдой.

— Убери руку, — процедила я.

— Или что? — он чуть наклонился ближе, и теперь я видела периферийным зрением его профиль — резкий, насмешливый, красивый. — Подожжёшь меня?

Он играл со мной. Он знал, что я чувствую его силу, и ему это нравилось. Он наслаждался моим дискомфортом, моей реакцией.

Стивен резко остановился посреди аудитории. Его очки блеснули в свете солнца.

— Многие боятся Тьмы, — громко произнёс он, и его взгляд скользнул по рядам, на мгновение задержавшись на нас с Хантером. — Они называют её злом. Разрушением. Смертью. Но так ли это?

Он облокотился о край стола, скрестив руки на груди.

— Кто мне скажет, что есть Тьма на самом деле? Зло это или инструмент?

Вопрос Стивена повис в воздухе, тяжёлый и неудобный.Студенты зашевелились. Кто-то поднял руку — парень с первого ряда, в идеально выглаженной мантии и с выражением отличника на лице.

— Тьма — это хаотичная субстанция, сэр, — отчеканил он, словно читал по учебнику. — Она является источником разрушительных заклинаний и противостоит Свету, который несёт порядок и созидание. Тьма — это инструмент, который требует жёсткого контроля, иначе он поглотит мага.

Стивен поморщился, словно у него заболели зубы.

— «Порядок и созидание», — передразнил он беззлобно, но с явной скукой. — Пять баллов за знание параграфа, мистер Грей. И ноль баллов за понимание сути. Ещё варианты?

— Тьма — это зло, — выкрикнула девушка с задней парты. — Она развращает душу. Те, кто слишком долго смотрят в бездну, сами становятся чудовищами.

— Поэтично, — кивнул Стивен, вертя в пальцах мел. — Но слишком морализаторски. Магия не имеет морали. Мораль придумывают люди, чтобы оправдать свои страхи.

Хантер рядом со мной тихо фыркнул.

— Детский сад, — пробормотал он так, чтобы слышала только я. — Они говорят о Тьме так, будто это злая собака, которую нужно держать на цепи.

Он продолжал вертеть моё перо в пальцах, и это монотонное движение — вжик-вжик — действовало мне на нервы сильнее, чем его близость.

— Может, у нас есть свежий взгляд? — голос Стивена стал громче. Он оттолкнулся от стола и медленно пошёл вдоль рядов. — Кто-то, чей разум ещё не затуманен академическими догмами?

Я почувствовала неладное ещё до того, как он остановился. Я знала, что он смотрит на меня. Я чувствовала его взгляд — проницательный, ожидающий — сквозь стёкла очков.

— Мисс Браун, — произнёс он. — Вы новенькая. Ваш разум чист. Скажите нам, что вы думаете? Что такое Тьма?

В аудитории стало тихо. Все головы повернулись в мою сторону. Я чувствовала на себе десятки взглядов — любопытных, злорадных, скучающих.

Но самым тяжёлым был взгляд справа.

Хантер перестал играть с пером. Он замер, чуть повернув голову в мою сторону. Я видела периферийным зрением его профиль, его напрягшуюся челюсть. Он ждал. Он хотел знать, опозорюсь ли я или выдам очередную глупость про «зло».

У меня пересохло в горле.

Я не читала учебников. Я не знала теории Антареса Ветхого или постулатов Кроули. Я не знала ничего об этом мире.

Но я знала себя.

Я вспомнила тот момент в прихожей материнского дома. Тот момент, когда тени отделились от стен и поползли к ней. Что я чувствовала тогда? Злость? Да. Страх? Немного.

Но главным чувством было не это.

Главным было ощущение, что внутри меня открылась чёрная дыра, которая хотела поглотить всё вокруг. Она не была злой. Она просто хотела... быть. Она хотела заполнить собой пустоту.

Мой Хаос внутри заурчал, подсказывая ответ. Это были не слова из книг. Это была правда моей крови.

Я подняла глаза на Стивена.

— Это не зло, — произнесла я тихо, но мой голос прозвенел в тишине неожиданно твёрдо. — И это не инструмент. Инструмент — это молоток или заклинание. А Тьма... она живая.

Стивен приподнял бровь, призывая продолжать.

— Тьма — это голод, — сказала я, чувствуя, как слова сами срываются с языка, обжигая губы правдой. — Это вечный, неутолимый голод пустоты, которая хочет стать чем-то большим. Она не хочет разрушать ради разрушения. Она хочет поглощать, чтобы расти.

Я сделала паузу, вспоминая чувство, когда я впервые вышла из такси и увидела замок. Чувство, когда я разбила гвоздь волей.

— И ещё... это свобода, — закончила я, глядя прямо в глаза преподавателю. — Свет ставит границы. Свет показывает, где стена, а где обрыв. А в темноте границ нет. Ты можешь идти куда угодно. Если не боишься того, что тебя съедят.

Повисла мёртвая тишина. Студенты молчали, переваривая услышанное. Кто-то смотрел на меня как на сумасшедшую, кто-то — с испугом.

Стивен медленно улыбнулся. Это была не дежурная улыбка учителя, а довольная ухмылка человека, который нашёл редкий экземпляр в своей коллекции.

— «Голод и свобода», — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Десять баллов, мисс Браун. Садитесь.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожат колени, и опустилась на стул.

Рядом со мной раздался тихий звук.

Я повернула голову.

Хантер смотрел на меня. Впервые за всё это время он смотрел на меня не как на добычу, не как на раздражающий фактор и не как на забавную игрушку.

Он смотрел на меня с уважением.

В глубине его черных глаз, там, где раньше плескалась только насмешка и холод, теперь горел тёмный, внимательный огонь. Он медленно, очень медленно положил моё перо на стол и убрал руку с спинки моего стула, возвращая мне личное пространство.

Это был жест признания.

— Неплохо, — шепнул он, и в его голосе больше не было издёвки. Только низкая, вибрирующая серьёзность. — Ты говоришь на правильном языке, Хэйли.

Я отвернулась к доске, чувствуя, как горят щёки. Но внутри меня Хаос довольно свернулся клубком.

Я прошла первый тест. И, кажется, я только что стала интересна самому опасному парню в этой Академии не как жертва, а как равная.