1. Каменное сердце и дым.

Шины такси с визгом проскрежетали по мокрому гравию, взметая фонтаны грязной воды. Машина остановилась так резко, словно врезалась в невидимую стену, хотя впереди была лишь пустота, затянутая пеленой дождя.

— Приехали, — буркнул водитель. Его голос дрогнул, сорвавшись на фальцет.

Я бросила взгляд на его руки, вцепившиеся в руль до побелевших костяшек. Мужчина не смотрел на меня. Более того, он старательно отводил глаза от лобового стекла, словно боялся, что, если взглянет на то, что возвышается снаружи, оно превратит его в камень.

— Дальше я не поеду, мисс. Уж простите, но тариф заканчивается здесь. У ворот.

В салоне пахло дешёвым ароматизатором «еловый лес» и кислым запахом человеческого страха. Этот страх был настолько густым, что оседал на языке неприятным привкусом.

Я не стала спорить. В груди, там, где ещё утром жила обида на мать, теперь была лишь гулкая, холодная пустота. Я молча положила смятые купюры на приборную панель и толкнула дверцу.

Сырой, пронизывающий ветер тут же ударил в лицо, бросив горсть ледяных капель на щёки.

Не успела я захлопнуть дверцу, как такси сорвалось с места. Колёса пробуксовали в грязи, двигатель взревел, и жёлтая машина умчалась прочь, растворяясь в тумане так быстро, будто водитель спасался от самой смерти.

Я осталась одна.

Вокруг шумел лес, но это был не тот дружелюбный шёпот листвы, к которому я привыкла. Здесь деревья скрипели, жалуясь друг другу на вечную сырость, а их ветви, лишённые листвы, тянулись к серому небу, как скрюченные пальцы мертвецов.

Я медленно повернулась к воротам.

Они были огромными. Чёрный металл, потемневший от времени и дождей, вился причудливыми узорами. Но это были не цветы и не виноградные лозы. Кованые прутья напоминали терновый венец, шипы которого были острыми даже на вид.

А за ними возвышалась она. Академия.

Мать назвала это место «школой для таких, как я». Но то, что я видела перед собой, меньше всего напоминало школу. Это был замок. Древний, мрачный монстр, высеченный из тёмного, почти чёрного камня, который жадно впитывал влагу дождя.

Здание не казалось постройкой, созданной руками человека. Оно словно выросло из самой скалы, пробило себе путь наверх сквозь землю и корни. Казалось, что замок дышит. Я физически ощущала низкую, тяжёлую вибрацию, исходящую от его стен — ритмичную, как биение огромного, каменного сердца. Ту-дум. Ту-дум.

Я подняла голову. С высоких карнизов, с водостоков и шпилей башен на меня смотрели они. Горгульи. Их было десятки. Одни скалились в безмолвном крике, другие закрывали морды каменными крыльями, третьи смотрели прямо на меня пустыми глазницами. И под этим перекрёстным огнём каменных взглядов мне стало не по себе. Казалось, стоит мне моргнуть, и они сдвинутся с места, расправят свои гранитные плечи и спикируют вниз.

Стены замка были увиты плющом, но даже он выглядел здесь иначе. Листья имели не здоровый зелёный цвет, а тёмно-багровый, почти фиолетовый оттенок. Толстые, узловатые стебли оплетали камень, словно пульсирующие вены, по которым текла не вода, а сама жизнь этого жуткого места. Плющ сжимал замок в объятиях, не то поддерживая его, не то пытаясь задушить.

Дождь усилился, превращаясь в ливень. Моя куртка промокла, волосы прилипли к лицу, но я не двигалась с места. Я стояла перед закрытыми воротами, маленькая и ничтожная на фоне этого величия, и слушала.

Замок звал меня.

Это был не голос в голове, а ощущение. Тяга. Моя магия, мой Хаос, который обычно бунтовал и царапался, сейчас замер, прислушиваясь. Он узнал это место. Он чувствовал родство с этими тёмными камнями, с этим тяжёлым воздухом, пропитанным озоном и тайной.

Внезапно, без единого звука механизма или скрипа, тяжёлые створки ворот дрогнули. Они медленно поползли в стороны, открывая мне путь в чрево зверя.

Я глубоко вздохнула, чувствуя запах мокрого камня и прелой листвы, перехватила ручку чемодана поудобнее и сделала первый шаг.

Я пересекла внутренний двор, чувствуя, как влажный гравий скользит под подошвами ботинок. Массивные дубовые двери, украшенные железными кольцами, были приоткрыты, словно чёрная пасть, приглашающая войти.

Я шагнула внутрь, и тяжёлые створки захлопнулись за моей спиной сами собой, с глухим, утробным звуком, отрезая меня от внешнего мира. Шум дождя мгновенно исчез. Осталась только тишина.

Но я была не одна.

В центре огромного холла, освещённого лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь узкие стрельчатые окна, стоял человек. Или тот, кто когда-то им был.

Это был высокий, неестественно худой мужчина. На нём был длинный чёрный сюртук, покрой которого вышел из моды, наверное, ещё век назад. Его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, неподвижное, лишённое возраста.

— Эм... здравствуйте? — мой голос прозвучал жалко, эхо подхватило его, унося вверх, к теряющимся в темноте сводам.

Мужчина не ответил. Он даже не моргнул. Его глаза были бесцветными, словно вылинявшими от долгого созерцания вечности. Смотритель? Он смотрел не на меня, а сквозь меня, но я физически ощущала тяжесть этого взгляда. Он ждал меня. Он знал, что я приду, ещё до того, как такси свернуло с шоссе.

Без единого слова он развернулся и медленно поплыл вглубь коридора. Его шаги были абсолютно бесшумными, в то время как мои ботинки выбивали на каменном полу громкую, раздражающую дробь.

Мы шли по бесконечным лабиринтам коридоров. Здесь пахло сгоревшим воском, старой, рассыпающейся бумагой и чем-то приторно-сладким, напоминающим запах увядающих лилий в стоячей воде. Этот запах был густым, он обволакивал горло, заставляя дышать реже.

Стены были высокими, теряющимися в полумраке. Мимо проплывали портреты в тяжёлых позолоченных рамах. Люди на них были одеты в странные одежды, и мне казалось, что их нарисованные глаза следят за каждым моим движением, провожая с немым осуждением или любопытством.

Наконец, Смотритель остановился перед высокой дверью из тёмного дерева. Он достал из кармана связку ключей, которые звякнули в тишине, как колокольчики на похоронах, и вставил один из них в скважину.

Щелчок был оглушительным.

— Ваши покои, — произнёс он. Его голос был сухим и шершавым, как шелест осенних листьев по асфальту.

Он толкнул дверь, пропуская меня вперёд, а сам остался в коридоре, словно тень, приросшая к порогу.

Я вошла.

Комната была огромной. Такой огромной, что в ней можно было бы потеряться. Потолки уходили ввысь, украшенные потемневшей от времени лепниной. В углу стоял камин, в котором лежали холодные, почерневшие угли.

Единственным источником света было огромное окно, занавешенное тяжёлыми бархатными портьерами цвета запёкшейся крови. Ткань была покрыта слоем вековой пыли, и когда я сделала шаг, пылинки взвились в воздух, танцуя в столбе серого света.

Но самым поразительным было не убранство. Самым поразительным было чувство.

Дома, в стерильном особняке матери, моя магия всегда вела себя как дикий зверь в клетке. Она царапала меня изнутри, металась, причиняя физическую боль и постоянную тревогу. Она была чужой там.

Но здесь...

Стоило мне переступить порог этой комнаты, как всё изменилось. Мой внутренний Хаос затих. Он не исчез, нет. Он стал плотнее. Тяжелее. Он перестал биться в рёбра, а вместо этого свернулся внутри меня тугим, тёмным клубком, словно огромный змей, который наконец-то вернулся в своё логово.

От стен веяло холодом, но это был не тот холод, что заставляет дрожать. Это был холод покоя.

У меня возникло странное, пугающее ощущение дежавю. Словно эта комната с её запахом пыли и бархата не просто пустовала. Она ждала. Ждала именно меня.

Я услышала, как за моей спиной мягко щёлкнул замок. Смотритель ушёл, оставив меня наедине с моим новым домом. И с моей тьмой, которая впервые за семнадцать лет чувствовала себя здесь хозяйкой.

Звук закрывшейся двери отрезал меня от остального мира, оставив наедине с гулкой тишиной этой огромной комнаты. Я выдохнула, и облачко пара сорвалось с губ. Здесь было холодно, но этот холод не пробирал до костей, как в доме матери. Он был честным. Он не притворялся уютом.

Мой взгляд упал на зеркало.

Оно стояло в нише между шкафом и стеной — высокое, в потемневшей от времени бронзовой раме, украшенной сплетением терновых ветвей. Поверхность стекла была мутной, подернутой серебристой патиной, словно озеро, скованное первым льдом.

Я медленно подошла к нему. Шаг. Ещё один.

Ещё сегодня утром, в стерильном холле особняка Браунов, я боялась смотреть на своё отражение. Я боялась увидеть там чудовище, которое так пугало мою мать. Я видела там испуганную девочку, которая отчаянно пыталась втиснуться в рамки нормальности, но постоянно выпадала из них.

Я подняла руку и провела пальцами по холодному стеклу, стирая слой вековой пыли.

Мокрые от дождя тёмные волосы спутались и прилипли к щекам, делая лицо бледнее, чем обычно. Старая кожаная куртка блестела от влаги, на плечах лежала тяжесть пережитого дня. Но глаза...

В них больше не плескался тот липкий, животный страх, который я видела раньше. В них застыл лёд. Тёмный, непробиваемый лёд.

— Ты хотела, чтобы я исчезла, — прошептала я, обращаясь не к себе, а к образу матери, который всё ещё стоял перед внутренним взором. — Ты хотела вырезать меня из своей жизни, как раковую опухоль.

Воспоминание о её лице — искажённом ужасом и отвращением — полоснуло по сердцу, но боль была тупой, приглушённой. Она больше не сжигала меня. Она закаляла.

Мать боялась моей силы. Она боялась того, чего не могла контролировать. Она была слабой. И она хотела, чтобы я тоже была слабой, удобной, предсказуемой.

Но я больше не в её доме. Я в месте, где тени не прячутся по углам, а приветствуют меня как старую знакомую.

Я вгляделась в свои расширенные зрачки. Тьма внутри меня довольно заурчала, узнавая этот взгляд. Это был взгляд не жертвы, которую везут на заклание. Это был взгляд хищника, которого выпустили в его естественную среду обитания.

— Я больше никогда не буду слабой, — произнесла я вслух. Мой голос окреп, отразившись от каменных стен. — Я не буду извиняться за то, кто я есть. Если я монстр, как ты считала, то я стану самым сильным монстром в этом мире. Которому нечего терять, потому что у него уже всё отобрали.

Я отняла руку от стекла. На пыльной поверхности остался след моей ладони — чёткий, уверенный отпечаток. Печать новой жизни.

Я выпрямилась, расправляя плечи. Холод в комнате больше не беспокоил меня. Он стал частью меня.

И в этот момент тишину разорвал звук с улицы.

Это был смех. Громкий, раскатистый, он разрезал меланхоличную тишину Академии, словно нож разрезает холст. В этом звуке не было ни капли искренней радости или тепла. Это был смех хищника, который играет с добычей. Дерзкий. С нотками вызова и скрытой угрозы.

Я нахмурилась. Любопытство — моё вечное проклятие, которое мать так старательно пыталась во мне вытравить, — потянуло меня вперёд. Я подошла к окну, взялась за край тяжёлой, пыльной портьеры и слегка отодвинула её, открывая вид на внутренний двор.

Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь влажный блеск на чёрной брусчатке и запах мокрого камня, который просачивался даже сквозь стекло.

Внизу, у старинного каменного фонтана, выполненного в виде плачущего ангела, стояли двое.

Они выглядели так, словно этот мир принадлежал им по праву рождения, и он им уже смертельно наскучил.

Один из них — блондин с волосами цвета пепла, в которых запутался ветер, — сидел прямо на краю чаши фонтана, не заботясь о сырости. Его простая белая футболка казалась вызывающе ярким пятном на фоне серого дня, а на пальцах, унизанных множеством серебряных колец, играли блики угасающего света. Он запрокинул голову, смеясь над чем-то, и в его позе читалась расслабленная, ленивая грация опасного зверя, который знает, что никто не посмеет его тронуть.

Он поднёс руку к лицу. Я прищурилась.

Это не была зажигалка. На кончике его указательного пальца, прямо из кожи, вырвался язычок живого, яростного пламени. Огонь лизнул сигарету, зажатую в его губах, и парень глубоко затянулся, выпустив струю сизого дыма в сырой воздух. Магия. Небрежная, запретная, открытая.

Второй...

Второй стоял рядом, прислонившись плечом к тёмной статуе ангела, словно был её тенью.

Брюнет. Его волосы были чёрными, как вороново крыло, и падали на лоб небрежными, густыми прядями. На нём была кожаная куртка — такая же, как у меня, но на нём она сидела так, будто была его второй кожей, бронёй, сросшейся с телом.

Он не смеялся. На его лице застыло выражение абсолютного, ледяного безразличия. Это был взгляд скучающего короля, который вынужден наблюдать за вознёй своих подданных, но мыслями находится где-то очень далеко. Его черты лица были резкими, точёными, красивыми той пугающей, хищной красотой, которая обычно служит предупреждающим знаком: «не подходи, убьёт».

Я замерла, вцепившись пальцами в бархат шторы.

Я должна была испугаться. Нормальная девушка на моём месте — та Хэйли, которой я была ещё утром, — задёрнула бы штору, заперла бы дверь на все замки и спряталась бы под одеяло.

Но я не чувствовала страха.

Где-то глубоко внутри, в той пустоте, где свернулся клубком мой Хаос, шевельнулось тёмное, горячее чувство. Интерес. Азарт. Узнавание.

Они были «неправильными». Они были опасными. Они были такими же, как я.

Я стояла у окна, скрытая полумраком комнаты, и наблюдала за ними.

Я должна была отвернуться. Должна была почувствовать тошноту от этой демонстративной, наглой силы, от этого пренебрежения правилами. Но вместо этого я чувствовала, как внутри меня натягивается невидимая струна.

Мне было интересно.

Я оценивала их не как парней, а как явление. Как стихию. Блондин был огнём — ярким, бесконтрольным, сжигающим кислород вокруг себя. А брюнет... Брюнет был бездной. Тихой, тёмной водой, в которой тонут корабли.

В этот момент, словно почувствовав на себе тяжесть моего внимания, брюнет — тот, что стоял у статуи, — резко поднял голову.

Он не искал меня взглядом. Он не скользил глазами по рядам тёмных окон, пытаясь угадать, где скрывается наблюдатель. Нет. Он посмотрел точно на меня.

Наши взгляды встретились через стекло, через пелену дождя и расстояние в три этажа.

Меня словно ударило током.

Его глаза были странного, пронзительного цвета — не то грозовое небо, не то ледяная полынь. В них не было ни удивления, ни смущения от того, что его застали врасплох. Он не отвёл взгляд. Наоборот.

Он смотрел на меня оценивающе. Холодно. Спокойно.

Так смотрят не на девушку в окне. Так смотрят на соперника, который только что вышел на арену. Он взвешивал меня, прощупывал мою защиту, пытаясь понять, кто я: добыча или угроза.

Этот взгляд мог бы заморозить ад. От него по спине пробежал колючий холодок, но это был не тот липкий страх, к которому я привыкла в доме матери. Это был азарт.

Моя магия внутри довольно заурчала, просыпаясь. Она почувствовала вызов. Она почувствовала равного.

Я не отшатнулась. Не спряталась за штору, как сделала бы прежняя Хэйли. Я выпрямила спину и выдержала этот зрительный контакт ещё секунду, давая ему понять: я тебя вижу. И я не боюсь.

Его бровь едва заметно дёрнулась вверх, словно он принял этот немой ответ.

Медленно, не отрывая глаз от его лица, я потянула за край тяжёлой бархатной портьеры. Ткань поплыла, отрезая меня от внешнего мира, от дождя и от этого пронзительного взгляда.

Последнее, что я увидела перед тем, как бархат полностью закрыл обзор, — это то, как уголок его губ дрогнул в намёке на усмешку.

В комнате снова воцарился полумрак. Я прислонилась спиной к холодной стене рядом с окном и почувствовала, как моё сердце бешено колотится о рёбра. Но не от ужаса. От предвкушения.

Мои губы сами собой растянулись в улыбке — злой, острой, незнакомой мне самой.

Ну что ж. Вы хотели отправить меня к чудовищам, мама? Я их нашла.

Игра началась.