Пролог.

Тишина в этом доме никогда не была просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, которая оседала на полированных поверхностях тяжелее, чем пыль. Впрочем, пыли здесь не было. Пыль — это признак жизни, хаоса, распада, а в особняке Браунов всё живое уничтожалось с фанатичной тщательностью.

Я стояла посреди гостиной, и мои шаги тонули в высоком ворсе кремового ковра, словно в зыбучих песках. Воздух здесь всегда был на пару градусов холоднее, чем нужно для комфорта. Он пах не утренним кофе или теплом человеческих тел, а морозной свежестью кондиционеров и химической сладостью полироли для мебели. Запах дорогой, безупречной жизни.

Свет, проникавший сквозь огромные панорамные окна, казался отфильтрованным. Он падал на паркет геометрически правильными квадратами, не смея коснуться бархатной обивки диванов. Всё здесь было выверено до миллиметра: хрустальные вазы, в которых стояли белые лилии, никогда не роняющие лепестков; тяжелые портьеры, складки которых напоминали застывшие волны; картины на стенах — безликие абстракции в золотых рамах, выбранные не по зову сердца, а по совету дизайнера.

Это был не дом. Это была витрина. Музей чужого тщеславия, где каждый предмет кричал о статусе и молчал о счастье.

Здесь нельзя было громко смеяться — звук разбивался о высокие потолки и возвращался искаженным эхом. Здесь нельзя было бегать — можно было лишь скользить, как привидение, стараясь не нарушить священную симметрию вещей.

Стены, выкрашенные в цвет шампанского, давили. Они впитывали в себя годы молчаливых упреков и ледяных взглядов. Я провела кончиками пальцев по спинке антикварного кресла. Холодное дерево. Гладкое, как кость.

Этот дом был совершенен. И от этого совершенства хотелось выть. Оно душило, обволакивало горло невидимой удавкой, заставляя контролировать каждый вдох, чтобы, не дай бог, не нарушить стерильный вакуум, который моя мать называла уютом.

Я была ошибкой в этом безупречном уравнении. Грязным пятном на белоснежной скатерти, которое хозяйка дома отчаянно пыталась прикрыть сервировкой, но всё равно знала, что оно там есть.

Каждое моё движение в этих стенах казалось актом вандализма. Я шла по коридору, и мне чудилось, что паркет под ногами стонет не от старости — дом был слишком новым для этого, — а от отвращения. Я была слишком громкой для этой ватной тишины. Слишком яркой для этой пастельной гаммы. Слишком живой.

Кожаная куртка, накинутая на плечи, тихо скрипела при каждом вздохе, и этот звук казался оглушительным, словно выстрел в библиотеке. Я чувствовала себя инородным телом, занозой, которая воспаляется всё сильнее с каждой секундой.

Мне всегда казалось, что воздух здесь разряжен. Его не хватало. Я делала вдох, но лёгкие не наполнялись кислородом, а забивались какой-то сладковатой, удушливой пыльцой притворства. Хотелось распахнуть окна, впустить внутрь ветер, грязь, шум улицы — что угодно, лишь бы разбить этот стеклянный купол. Но окна были заперты. Всегда. Чтобы сохранить идеальный микроклимат.

Я подошла к комоду из красного дерева и провела пальцем по его лакированному боку. Ни следа. Моё присутствие здесь не оставляло отпечатков, словно дом отказывался запоминать меня.

Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, тугим узлом сворачивалась тревога. Это было странное, вибрирующее чувство — будто я проглотила грозовую тучу, и теперь молнии били меня изнутри, ища выход.Моя «странность»... Мать называла это болезнью. Я называла это единственным, что было во мне настоящего.

Тени в этом доме вели себя неправильно. Они не лежали смирно, как полагается теням от воспитанных торшеров и кресел. Рядом со мной они становились гуще, длиннее. Они тянулись к моим ногам, ластились, как преданные, но голодные псы. Стоило мне замереть, как мрак в углах комнаты начинал пульсировать в такт моему сердцебиению.

Ту-дум. Тень сжимается.

Ту-дум. Тень ползет вперед.

Я знала, что мать это замечает. Я видела, как она вздрагивает, когда я вхожу в комнату, как её взгляд мечется по углам, проверяя, не изменилась ли геометрия пространства. Она боялась не темноты. Она боялась того, что темнота слушается меня.

— Ты не вписываешься, — шептал мне этот дом каждым своим скрипом, каждым бликом на хрустале. — Ты лишняя. Ты бракованная.

Я посмотрела на свои руки. Бледные, с тонкими венами, под которыми бежал ток, не имеющий названия. Иногда мне казалось, что если я прикоснусь к этим идеальным стенам ладонью и позволю себе отпустить контроль... просто на секунду... они осыпятся прахом. Или покроются инеем. Или сгниют за мгновение.

Эта сила давила на ребра. Она была тесной, ей было мало моего тела. Она хотела вырваться, хотела кричать, хотела разрушать этот стерильный порядок, чтобы создать свой собственный — дикий, неправильный, честный.

Я была бомбой с часовым механизмом, замаскированной под девочку-подростка. И я слышала тиканье. Громкое, неумолимое тиканье в своей голове, отсчитывающее последние минуты до взрыва.

Я знала, что долго так продолжаться не может. Нельзя бесконечно удерживать шторм в хрустальной вазе. Рано или поздно стекло треснет.

И сегодня стекло казалось особенно тонким.

Я остановилась перед высоким напольным зеркалом в прихожей. Его рама — тяжелая, позолоченная, украшенная завитками в стиле барокко — казалась слишком помпезной, чтобы обрамлять кого-то вроде меня. Она была создана для портретов надменных аристократок, а не для девчонки, которая выглядела так, словно только что сбежала с рок-концерта.

Из глубины стекла на меня смотрела незнакомка.

Густые каштановые волосы, которые я намеренно не стала укладывать в прическу, рассыпались по плечам темными, непокорными волнами. Мать называла это «вороньим гнездом». Я называла это свободой. Несколько прядей падали на лицо, частично скрывая его, словно вуаль.

На мне была старая кожаная куртка — потёртая на локтях, пахнущая бензином и ночным городом. Моя броня. Мой личный панцирь, защищавший от ледяного воздуха этого дома. Под ней — простая бежевая майка и джинсы, которые мать считала «одеждой для рабочих».

Я вгляделась в своё лицо. Губы были плотно сжаты, но в их изгибе читалась не только решимость, но и какая-то детская, затаенная обида. Скулы чуть заострились от постоянного напряжения.

Но страшнее всего были глаза.

Орехово-карие, обрамленные густыми ресницами, они должны были излучать тепло. Но сейчас в них плескалось что-то древнее и тёмное. Зрачки были расширены, почти поглощая радужку. В этом взгляде не было покоя. Это был взгляд зверя, который слышит шаги охотника.

— Кто ты? — одними губами спросила я своё отражение.

Стекло молчало. Но мне показалось, что девушка в зеркале едва заметно улыбнулась — не губами, а глазами. Хищно.

Я поднесла руку к зеркалу, не касаясь поверхности. Между моими пальцами и стеклом воздух дрожал, как над раскаленным асфальтом.

Внутри меня жило что-то, у чего не было имени. Иногда я чувствовала себя матрешкой: внутри обычной Хэйли пряталась другая, сотканная из дыма и пепла. И этой другой было тесно.

В зеркале, за моим плечом, сгустилась тень. В комнате было светло, но эта тень была неправильной. Она не падала от мебели. Она вырастала из пустоты. Тёмный силуэт, похожий на крылья или на когтистые лапы, мягко лег мне на плечи поверх куртки.

Отражение не испугалось. Наоборот, оно словно стало выше, сильнее. Моя магия ластилась ко мне, шептала на ухо обещания могущества.

«Ты не дочь этой женщины, — шелестел голос в голове, похожий на шорох сухих листьев. — Ты — королева руин».

Я моргнула, и наваждение исчезло. Тень вернулась в угол. Зрачки сузились. Передо мной снова была просто уставшая семнадцатилетняя девушка, которая опаздывала на благотворительный аукцион.

Но я знала правду. Я видела монстра в амальгаме. И я знала, что этот монстр вот-вот вырвется наружу.

Я поправила воротник куртки, пытаясь унять дрожь в руках. Это было затишье. Мертвая, ватная тишина перед ударом молнии.

За спиной скрипнула дверь.

— Хэйли!

Голос матери ударил в спину, как хлыст. Я не вздрогнула — привыкла. Медленно обернулась, натягивая на лицо маску безразличия, которая давно стала моей второй кожей.

Она стояла в дверях — безупречная в своём кремовом кашемировом костюме, с идеально уложенными волосами. Но её губы были сжаты в тонкую, бескровную линию. Взгляд скользнул по моим потертым джинсам, по кожаной куртке, и в нём вспыхнуло привычное раздражение.

— Ты собираешься идти в этом? — в её тоне было столько яда, что можно было отравить целый город. — Это благотворительный аукцион, а не притон для байкеров. Ты позоришь меня. Снова.

— Я иду туда ради животных, мам, — устало ответила я. — Им всё равно, во что я одета.

— Но мне не всё равно! — её голос сорвался на визг, эхо которого больно ударило по ушам. — Ты хоть раз можешь выглядеть как нормальный человек? Как дочь семьи Браун, а не как... подкидыш?

Слово повисло в воздухе. Подкидыш.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Тонкая нить, на которой держалось моё самообладание, лопнула с оглушительным звоном.

— Может, потому что я и есть подкидыш? — тихо спросила я, делая шаг к ней. — В этом идеальном музее я — единственный экспонат с дефектом. Так почему бы тебе просто не признать это?

— Замолчи! — она шагнула навстречу, занося руку, словно хотела меня ударить, или, может быть, просто поправить воротник — я так и не поняла.

Но моя магия поняла это по-своему. Она восприняла это как угрозу.

Воздух в комнате мгновенно стал ледяным. Свет в люстре мигнул и погас, погружая прихожую в серые сумерки.И тогда тени ожили.

Они не просто удлинились. Они отделились от углов, от мебели, от самой материи дома. Густые, чернильные щупальца поползли по стенам, извиваясь, как змеи. Они зашипели — звук был похож на масло, вылитое на раскаленную сковороду.

— Что... что происходит? — мать замерла, её рука повисла в воздухе.

Я хотела остановиться. Я хотела крикнуть: «Не бойся!», но слова застряли в горле. Я чувствовала, как тьма вырывается из меня, словно пар из пробитой трубы. Это было страшно и... сладко.

Тень за моей спиной вздыбилась огромным крылом, накрывая мать с головой. С зеркала поползла паутина трещин.

Мать попятилась. В её глазах, обычно холодных и осуждающих, теперь плескался первобытный, животный ужас. Она смотрела не на дочь. Она смотрела на монстра, который надел лицо её ребенка.

— Убери это... — прошептала она, вжимаясь спиной в дверь. — Убери это от меня!

— Я не могу! — крикнула я, сжимая кулаки. — Я не знаю как!

Одна из теней метнулась к её ногам, обвивая щиколотку. Мать взвизгнула — пронзительно, тонко, как раненое животное.

В этот момент я испугалась сама. Испугалась того, что могу навредить ей. Усилием воли я дернула тьму на себя, втягивая её обратно под кожу. Это было больно, словно я глотала битое стекло.

Тени отступили. Свет снова вспыхнул, но теперь он казался тусклым и больным.

В комнате повисла тишина. Только тяжелое дыхание матери нарушало её. Она сползла по двери на пол, держась за сердце. Её лицо было серым.

— Мам... — я сделала неуверенный шаг к ней.

— Не подходи! — выкрикнула она, выставляя перед собой руки, словно защищаясь от удара. — Не смей ко мне подходить!

Я замерла.

Она медленно поднялась, опираясь о косяк. Её трясло. Она посмотрела на меня, и в этом взгляде не было ни капли любви. Только отвращение и страх. Тот самый страх, который убивает всё человеческое.

— Я так больше не могу, — глухо произнесла она. — Я терпела семнадцать лет. Я надеялась, что это пройдет. Что мы вылечим тебя. Но это...

Она обвела дрожащей рукой комнату, где обои пошли рябью от магического выброса.

— Ты ненормальная, Хэйли. Ты опасна.

— Мам, это случайно...

— Я сказала: всё! — её голос стал твердым, ледяным. — Я сейчас вызову тебе такси и ты уедешь. Вещи тебе соберут и отправят следом.

— Что? — мир ушел из-под ног. — Куда?

— В то место, о котором говорил твой отец перед смертью. В Академию для... таких, как ты.

Она выпрямилась, поправляя пиджак, возвращая себе маску железной леди, хотя руки её всё еще дрожали.

— Ты должна покинуть этот дом, Хэйли. Сейчас же. И никогда... слышишь? Никогда сюда не возвращайся.

Это был конец. Не было ни слёз, ни долгих прощаний. Только холодный приговор.

Я посмотрела на неё в последний раз. На женщину, которая дала мне жизнь, но отказалась дать мне дом.

— Хорошо, — сказала я. Мой голос звучал на удивление спокойно.

Внутри меня тьма, наконец-то, успокоилась, свернувшись довольным клубком. Она получила то, что хотела.

Свободу.