XXXIII. Я только умоляю тебя этого не захотеть

Да будет вам известно, дорогой читатель, что я нарушила не одно, а целых два правила дуэли, и тот факт, что прежде стреляться мне не приходилось, не уменьшает мою вину: правила я знала прекрасно.

Я написала Васе той же ночью, когда генерал Андреянов рассказал мне обо всём. Немедленный вызов – всё в соответствии с заповедями дуэли, разве что мне пришлось требовать отложить поединок, чтобы не вызывать подозрений ни у княгини, ни у подруг, ни у Ани. И Вася, какую бы жгучую ненависть я к нему ни испытывала, надо отдать ему должное, согласился на это, в общем-то, бесчестное и трусливое условие.

А затем, вернувшись в Москву, я приехала к нему сама, вместо того чтобы отправить к нему Ирину, как того требует обычай. Слух всё никак не долетал до меня, и от этого мне становилось всё страшнее и страшнее.

В комнатке Васи в казармах ещё двое унтер-офицеров перекидывались в дурака. Увидев в дверях меня, они обменялись странными взглядами. Не буду врать, мне стало не по себе, и прежний ужас с новой силой заискрил внутри. Они точно всё знали, не могли не знать, а, может, им он и вовсе рассказал первым делом. Давно во мне не кипела такая буря эмоций! Гневом, что горел внутри, можно было разжигать огонь в горнилах сталеплавильных печей, страхом – отравлять дух десятков вражеских полков, чувством вины – заставлять каяться даже отпетых праведников.

– На два слова, Сазонов.

Унтер-офицеры оглянулись на Васю, читавшего книгу, закинув ноги на стол.

– У меня от сослуживцев секретов нет, в отличие от вас, – бросил тот.

– Да, вы не держите от них в секрете свою буйную фантазию, – с трудом контролируя себя, чтобы не повысить голос, сообщила я. – На два слова, это приказ.

Унтер-офицеры нехотя свернули дурака, обули сапоги – они сидели на чьей-то незаправленной кровати босые, – и вышли вон. На секунду я почувствовала себя полностью потерянной. Что будет со мной и Аней? Или, скорее, что со мной сделает Аня? Неужели я посмею разрушить всё, что было между нами? Неужели мой страх потерять честь в полку и в обществе сильнее, чем мой страх потерять её?

Вася приподнял бровь, намекая, что моё молчание затянулось. Один этот крошечный жест разом вывел меня из себя. Да будет вам известно, дорогой читатель, нет в мире существа более противного, чем самоуверенный мужчина, который ничего из себя не представляет.

– Зачем? – гневно спросила я, сделав резкий шаг в его сторону. – Спор из-за наследства? Хочешь денег? Испортить Ане жизнь? Чего ты добиваешься?

– Денег, разумеется, – Вася посмотрел на меня так, словно не догадаться об этом было невозможно.

– Подумай головой и посмотри, как ты смешон.

– Подумай головой и посмотри, какая ты жалкая.

Кажется, после этих слов пути назад быть уже не могло. Остановить меня могла только Аня, но её в той комнате не было.

– Я в твоих указаниях, корнет, не нуждаюсь. Я про себя всё знаю. Например, мне известно, что я метко стреляю.

– С дуэлью или без, всё будет кончено, разве что последствия для тебя будут чуть более невыносимыми. Как вы, поручик, можете представить себе брак с моей сестрой, после того как убьёте или раните меня? Разве после этого она пойдёт с тобой под венец?

– А ты предлагаешь мне устроить дело так, чтобы тебе не пришлось отвечать за свой поступок?– вспылила я. – Предлагаешь мне рассказать Ане о том, что ты сделал, и обсуждать с ней сумму, которую ты потребуешь на откуп?

Вася наконец имел совесть закрыть книгу и обратить на меня всё своё внимание:

– Я предполагал, что ради сохранения чести нашей семьи, ты отступишься. Это был твой первый порыв, самый благородный, по моему скромному мнению.

– Плохо же ты подслушивал тогда наш разговор! – кажется, я едва не прорычала эти слова, но отвечать не возьмусь: я была не в себе, меня трясло от гнева и страха, и теперь я с трудом вспоминаю собственные слова. – Я предоставлю Ане решать, быть со мной или нет. Я не собираюсь благородно «бросать» её в одиночестве!

– Так же, как ты уже «предоставила» ей решать, будем мы с тобой стреляться или решим этот вопрос иначе? Она ничего не знает, правда? Ты ни слова ей не сказала, – Вася цокнул языком.

А вот этот укол был справедливым. Не подумайте, что я в конец потеряла совесть: я остро понимала, кто именно в этой ситуации неправ. Сплетни за спиной – оружие трусов, но и я не имела права заявлять, что моя честь была поругана. Я была и буду настоящей преступницей, и слух, распущенный Васей, был скорее поводом для самоубийства, чем для дуэли. Чести у меня не осталось. Я не могла себе позволить тихо умереть и тем самым признать свои преступления. Чести у меня не осталось, у меня осталась только гордость.

– Ни слова не сказала, – заметив мою реакцию, победоносно усмехнулся Вася.

– Потому что это вопрос моей репутации.

– Это вопрос наших жизней, а ты...

– Я пошлю к тебе моего секунданта. Попробуй отвертись от дуэли, и весь полк только об этом и будет говорить ещё несколько лет после твоей отставки.

Я подошла к столу, на край которого он закинул ноги, сбросила их и упёрлась кулаками в столешницу. Вася почему-то подпрыгнул от неожиданности. Есть вещи, которые даже тихоня вроде меня не способна стерпеть. В объятиях Ани я кисейная барышня, в мундире – гусар.

– Кажется, тебя несколько обманула моя тирада. Может быть, выражение чувств перед любимой женщиной показались тебе признаком слабости, а может, дело исключительно в моих слезах. Но рука, сжимающая заряженный пистолет, плакать и сожалеть не способна.

– Первым стреляет тот, кого вызывают, – всё, что на это нашёл сказать Вася.

– Это мой секундант ещё обсудит с твоим. Посмотрим, на чём они сойдутся. Ещё одно твоё слово, и мы будем настаивать на пятнадцати шагах. Второе слово – на десяти.

– Блефуешь.

– Завтра в пять тридцать проверим.

– Это мой секундант ещё обсудит с твоим.

– Вот и славно.

Мне следует сразу сказать, что у Ирины не вызвала восторга перспектива стать распорядительницей дуэли. Я отправила ей записку с просьбой о срочной встрече, и на месте встречи, на Пресненских прудах, она, выслушав мою просьбу, чудовищно изменилась в лице.

– С кем?

– Сазонов Василий Петрович.

Ирина, судя по выражению лица, сдержала настоящий вопль ужаса.

– Хочешь уничтожить все свои шансы на счастье с Аней, я правильно понимаю?

– Я не вижу другого выхода.

– Что за слух?

– Тебе лучше не знать.

– О, мне лучше всего знать! Я, чёрт подери, буду вести от твоего проклятого имени переговоры! Может, ты и защитнику в суде не рассказала бы, какое совершила преступление?

– Я не могу сказать.

– Я ведь выясню сама.

– Он обвиняет меня в предательстве из-за того, что я побывала в плену. Потому что я сдалась, когда мне приставили дуло к затылку.

– Справедливо. Лучший исход в таком случае – это всё-таки самоубийство.

– Эта история не предназначалась ни для кого, кроме Ани.

– Тогда и рассказывать следовало аккуратнее! – крикнула Ирина. – И что теперь? Застрелишь её брата как свидетеля? Ты с ума сошла?! – она резко перешла на громкий шёпот.

– Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

– Обратилась ко мне из-за Ксюши?

– Серёжа не в том состоянии. Сашка дуэлей в лицо не видела.

– Имей в виду, я буду вести переговоры до последнего, чтобы ни один пистолет не выстрелил.

– Да, и тогда тебе придётся согласиться на банальный подкуп. Никто из нас не может знать, что он сдержит слово, а не раздует слух до того, что я пыталась обменять свою честь на деньги. Ты себе вообще представляешь, что со мной будет? Офицер, амазонка, прошла войну и выжила в плену – всё чтобы оказаться... той, кем я оказалась. Я готова была продать честь за шанс выжить, но я не готова продать её за деньги.

Ирина вгляделась в мои глаза, и, кажется, увидела в них что-то необычное и убедительное, потому что перечить мне больше не стала.

– Некоторые оскорбления можно смыть только так и никак иначе, – отрезала я.

– Кровью?

– Я думаю, он убеждён, что я не буду стрелять или нарочно промахнусь. Таким самоуверенным юношам не помешает в назидание лишний раз поцарапаться об пулю.

– Даже так?

Я мрачно смотрела на неё в ответ. Ирина пошла на попятную:

– Будь по-твоему. Я тебе не мамка-нянька, чтобы отговаривать от разрушения собственной жизни.

– Ты мне секундантка.

Ирина тяжело вздохнула.

– Пистолеты есть?

– Нужны такие, которые я ни разу не держала в руках. Хоть что-то же я должна сделать с честью и по правилам.

– Ясно.

Было тепло, солнечно, пахло травой, совсем как в детстве, когда ловишь на поле кузнечиков. Совсем недалеко от нас раскинул ветви дуб, под которым мы с Аней лежали в день, когда я поняла, что беспросветно в неё влюблена.

В шесть вечера в весьма непримечательном трактире сошлись секунданты: Ирина и Кильмезин Владимир Львович, весьма опрятного вида друг Васи, отличавшийся безукоризненными манерами, убаюкивающим голосом и тем, что, будучи гусаром, на встречу заявился в гражданском. Они условились на шесть утра, выбрали место и довольно быстро пришли к соглашению относительно правил:

– Каждому – по тридцать шагов от барьера, на английский манер. Пистолеты ваши и мои. Чьи будут в использовании – решит жребий, – Ирина склонилась над столом. – Стреляют одновременно, либо не стреляют вообще.

– А что ж тогда? На рапирах будут сражаться? – усмехнулся Кильмезин.

– Шутки здесь не уместны.

– И всё же помогают не помутиться рассудком. Вам уже приходилось распоряжаться дуэлью?

– Трижды, – Ирина взяла стоявшую перед ней рюмку водки и вылила в себя одним резким движением. – Во мне говорит опыт, а не жалость. Одновременно. Тридцать шагов. Соглашайтесь, если хотите увезти вашего друга живым. Анненков не намерен промахнуться. Это очень тяжёлое оскорбление.

Кильмезин перестал улыбаться и выпил свою рюмку.

– Тридцать пять шагов.

– Идёт.

– Есть ли хоть какая-то возможность рассмотреть... – он споткнулся, подбирая слова. – Давайте дадим им разряженные пистолеты. Прошу вас.

– Мне эта мысль тоже приходила в голову. Будет зависеть от них и их наблюдательности. Заметят или нет, сможем мы зарядить их так, чтобы они не увидели, или нет. Рада, что мы с вами поняли друг друга.

– Я тоже очень рад.

– Я приведу доктора.

– Кого?

– Опытный врач, но пока не практикует. Моя невеста, если позволите.

– Оказать помощь сумеет?

– А чем ещё, по-вашему, заниматься врачу?

Они пожали друг другу руки и разошлись.

***

Должно быть, вам уже много раз приходилось читать порой раздражающие преддуэльные размышления героев в книгах, и если так, позвольте мне ещё одну слабость. Я хочу написать свои.

Сколь бы ты ни была готова сделать выстрел, сколь бы ты ни верила в свой зоркий глаз и не способную дрогнуть руку, нельзя быть на сто процентов уверенной в том, что из этой ранней утренней поездки ты вернёшься целой и невредимой. Нельзя быть уверенной в том, что ты выживешь.

Сердце подскочило к горлу, когда Ирина вернулась после разговора с Кильмезиным. Я как раз скрывалась в комнатке в гостинице, чтобы не вызвать подозрений ни у княгини, ни у Ирины и тем более ничем не показать Ане, что со мной что-то не так. Ирина хлопнула дверью и бросила на стул свой фрак и цилиндр – вновь стояла чудовищная жара.

– Тридцать пять шагов.

– Милосердно, – бросила я.

– Ты и с сорока попадёшь, если захочешь. Я только умоляю тебя этого не захотеть.

Она развернула стул задом ко мне, сидевшей на краю кровати, и села напротив, сложив руки на спинке.

– Почему?

– Ты разрушишь собственную жизнь. Уже разрушаешь. Пока не поздно, мы можем всё исправить.

– Пистолеты у тебя?

– Я привезу их сразу на место.

– Хорошо.

– Мы можем поехать к Ане с поличным прямо сейчас. Неужели тебе не страшно, что с ней будет после этого?

Я сжала губы. Солнечные лучи падали на простенький ковёр, но постепенно ползли всё ближе к противоположной стене. Солнце заслепило мне глаза, потому что я сидела, опустив локти на колени и склонив голову.

– Страшно. Тебе страшно. Ты боишься не пули. Сазонов никакой угрозы тебе не представляет. Его секундант всего полчаса назад просил увеличить дистанцию от барьера и не заряжать пистолеты. Если он и попадёт, то лишь по воле случая. А ты попадёшь с вероятностью в сто процентов.

– Потому что это то, что он заслужил.

– Но это не то, что заслужила Аня.

– Я знаю.

Я потёрла глаза, встала и медленно обошла комнату. Ирина следила за мной, как сыч следит за своей добычей. Я запустила пальцы в волосы.

– Брось эту самоубийственную затею. Сейчас же. Мы можем решить всё иначе.

– Ему нельзя доверять. Он картёжник и идиот. Нам жизни не будет, если он продолжит разгуливать по Москве, по полку, и рассказывать эту бессовестную...

– Правду? – Ирина сжала руки на спинке стула в замок.

– Ты уже слышала?

– Кое-что мне рассказали.

– Я буду стоять на том, что это клевета. Я умру со словом «клевета» на устах. Если я не защищу себя, всё может зайти очень далеко. Ты даже представить себе не можешь, как далеко.

– А ты как раз целый день сидишь и думаешь об этом?

– С самого утра. Не могла... смотреть Ане в глаза.

– И как, много надумала? – ядовито отозвалась Ирина. – Времени-то сколько было! А ты писательница, думать словами – твоё проклятие.

– Все мы думаем словами. Ты только представь себе...

Я потрясла головой, вновь прошлась по комнате и вновь подёргала себя за волосы, будто мысли щекотали скальп изнутри, и меня мучила щекотка. Солнце перескочило через кровать, и на стене появилась длинная полоска оранжевого света. Время шло. Близился закат. Близилась ночь. Близился конец короткой драмы под названием моя жизнь.

– Ты только представь себе, – тише повторила я, – что этот слух доходит до ушей императора. Лишение звания, Георгиевского креста и жалованья – сущие пустяки. Что придёт на ум всем тем ястребам в генеральских погонах, которые считают, что женщинам в армии не место?

– Вася не распускал слух о том, что ты женщина.

– Большое ему за это спасибо. Это вопрос времени. Если я не откажусь от Ани, если мы предложим ему сумму, которая его устроит – он не остановится. Он хочет наследство, и я уверена, что сумма, которую он назовёт, может, номинально сделает его богаче законной наследницы. Аня будет вынуждена согласиться из-за меня и моих чёртовых грехов. На что будет похожа семейная жизнь, которая начинается вот так? На выживание?

– Ты думаешь, Аня поставит деньги выше тебя? Плохо же ты знаешь собственную невесту! – гаркнула Ирина.

– Предположим, слух не угаснет. Такие слухи не угасают без логического разрешения. Предположим, Аня будет торговаться, предположим, попытается поставить его на место. Предположим, он будет распускать слухи дальше, потому что это его единственный способ надавить на нас.

– А слухи не будут иметь никакого подтверждения, – не отступала Ирина.

– А я уйду из полка. Поменяю документы. Женюсь под женским именем.

– Если бы кому-то в полку было дело до нашего пола, мы бы не продержались здесь столько лет.

– Кому-то дела нет, кому-то – есть. Только закинь в чью-нибудь праздную голову мысль о том, что никто никогда не видел у меня щетины, а я уж в поручиках хожу – выводы не заставят себя ждать. Аня распознала меня в первую же минуту знакомства.

– Аня знала, что на балу амазонки! – вскрикнула Ирина. – И наверняка сразу стала присматриваться.

Я сделала вдох и выдох. Что толку от писательского дара, если я не могу объяснить одной из самых близких подруг, почему я делаю то, что делаю?

Чтобы как следует собраться и найти слова, у меня ушло около тридцати секунд, десять секунд отчаянного дёргания пальцами за волосы и тяжёлых вздохов больше, чем я могу сосчитать. Снова меня била нервная дрожь, Ирина снова была профессиональной мрачной вороной. Я попыталась успокоиться, но у меня ничего не получилось. К чёрту дрожь, она же никак не мешает мне шевелить языком, в конце концов!

– Представь себе, – заговорила я срывающимся голосом, – доходит до императора никем не опровергнутый слух о том, что амазонка, которой он самолично дал разрешение на службу, предала его, когда по долгу чести должна была умереть. Что, скажи мне на милость, будет с теми юными девушками, которые, как мы когда-то, уже сейчас мечтают пойти на службу? И которые, в отличие от меня, не побоятся умереть за царя и родину?

Ирина хмурилась и молчала. Сама того не заметив, прикусила губу. Я села на край кровати и спрятала лицо в ладонях, потому что смотреть на неё, такую собранную, серьёзную, милосердную и благодетельную, было невыносимо. Я никогда не буду такой, как Ирина.

Я продолжила, и голос мой стал срываться:

– Позор ляжет на весь наш амазонский род! А Серёжа? Он не собирается уходить со службы. А Сашка? Кто там ещё из наших знакомых? – я убрала руки от лица и начала загибать пальцы. – Катька из второго пехотного, Аксинья из Семёновского, Танька из Павлоградского, эта орава артиллеристок, с которыми мы с тобой пили в Тильзите, помнишь? Сто лет уже прошло...

Я рвано выдохнула. Ирина сжала губы и крепко-накрепко сцепила руки на спинке стула. Её молчаливое согласие могло говорить только об одном – даже упёртая Ирина понимала, что я права. Это вопрос не моей чести, коей у меня давно нет. Это вопрос нашего лица.

– Да даже Кристина, Серёжина бывшая – она ж всерьёз в генералы метит. Я до ночи могу перечислять! Аля из Петербурга, которая уже пять лет как адъютантка Тормасова, Маргарита Владимировна, Тася и Вера из улан...Я не могу отступить. Я солгу ради тех, кто служит сейчас и кто будет после меня. Не только моя судьба стоит на кону. Моя слабость не должна бросить тень на вас.

Ирина вздохнула, нервно постучала ногтями по спинке стула, на мгновение прикрыла глаза.

– Красиво говоришь, – произнесла она.

– Спасибо, – бросила я в ответ.

– И всё же одного я не могу понять.

Мне захотелось схватить её за плечи и трясти, пока она со мной не согласится, или пока я не расплачусь, потеряв последние крохи самоконтроля.

– Чего ты не можешь понять?! – вспылила я.

Ирина заговорила на удивление медленно и неуверенно, словно, произнося слова, впервые обдумывала их значение. Я вдруг вспомнила, что она была не просто угрюмой, молчаливой и всегда одетой в чёрное. Помимо этого, она во что бы то ни стало оставалась подругами с бывшими любовницами, не порочила их честь, не влипала в скандалы. О ней не ходило ни единого дурного слуха после девяти лет службы, трёх дуэлей в качестве секундантки(никогда в качестве дуэлянтки), десятка коротких и двух длинных романов и сотен карточных игр в лагере и на квартирах, в землянках и в роскошных залах. Была ли она дипломатичной и чуткой? Это ещё мягко сказано. Чтобы описать Ирину, нужно гораздо больше возвышенных слов.

– Они все... далеко от нас, – начала она. – Они не здесь, мы с ними не так близки, а эти будущие девушки – мы не знакомы с ними и, может, никогда их не узнаем. А Аня здесь. Я бы не смогла предать женщину, которая мне ближе всех. Ни её, ни себя. Потому что этим ты предаёшь и себя тоже.

– Таким был бы твой выбор. Я устала быть виноватой. Я хочу поступить по совести. Хочу исполнить свой долг.

– Когда Аня стала твоей невестой, у тебя появился долг и перед ней тоже.

Я, не зная, куда деться от её пристального взгляда, стала по очереди щёлкать каждым пальцем на каждой руке. Ирина шлёпнула меня по ладони. Да, не очень дипломатично, но и рычаги давления на меня у неё заканчивались.

– Я так не могу! – вскрикнула я.

– И я не могу слушать тебя, потому что мне невыносимо, когда я не права! Но мне жаль эту замечательную женщину больше, чем мне жаль тебя.

– Хуже невесты не придумать, – я на мгновение запрокинула голову, чтобы сдержать слёзы. – Три месяца в упор не видела ухаживания, боялась своих чувств, врала, что мы подруги, а затем отвергла её предложение, протащила её через ад, приползла на коленях обратно, и всё чтобы... чтобы всё закончилось вот так!

Ирина смотрела на меня некоторое время: у меня задрожали плечи и угас голос, глаза упёрлись в пол, руки сжались в кулаки.

– Да. Ты ошиблась везде, где только можно. Но ведь она почему-то тебя любит?

– Разве любят за что-то?

– В случае Ани, она скорее любит вопреки.

– Действительно, – я быстро утёрла слёзы с глаз. – Потому что любить меня невозможно.

– А сейчас ты попросту отрицаешь научные факты. Всё возможно, если она уже любит.

Ирина вдруг встала, повернула стул боком, так что ножки громыхнули по полу, села напротив и взяла мои руки в свои.

– Вернись к ней, пока не поздно. Этой дуэли быть не должно.

– Потому что я должна быть мертва.

– Легко умереть и сбросить на других всю ответственность. А ты попробуй вместо этого выжить и разгрести свои авгиевы конюшни.

– Как бы сильно я ни любила греческие мифы, ты не разубедишь меня при помощи единственной греческой поговорки.

– Попытаться стоило, – Ирина снова стала холодной и мрачной. – Я заеду в десять проверить тебя. В пять утра мы с Ксюшей будем здесь вновь. Все пути отступления свободны. Ты только выбери один и позволь себе отступить.

Она погладила меня по плечу, забрала фрак и цилиндр и ушла, грозно хлопнув дверью.

Простите мне очередную слабость, я обещала вам рассказать о своих мыслях накануне дуэли, но ненароком упала в воспоминания, боясь вновь столкнуться с теми демонами, что терзали мою душу той ночью.

Я вышла прогуляться по улице, но вскоре вернулась назад, села за стол, достала шкатулку с перьями и записными книжками и начала на всякий случай записывать свою последнюю волю. Таково клише, таков порядок. Было бы весьма паршиво умереть, не написав никому о том, где находятся твои рукописи, в отношении которых ты рассчитываешь хотя бы на посмертную публикацию. Или, быть может, на то, что они по праву достанутся Ане, только Ане и никому кроме неё. Согласитесь, было бы неловко, если бы к уважаемому издателю попала моя «Антиопея», писанная без стыда и без совести? То-то же.

Конечно, также было бы неловко опытному поручику пасть от руки бездарного корнета, но моя мысль всё неслась дальше. Я написала огромное, полное любви письмо для Ани, ещё одно для княгини и ещё одно подруг. Отдельное письмо, не сливая его с письмом Ирине и Сашке, адресовала Серёже – оно почему-то получилось особенно глупым и виноватым, а завершалось слабым упрёком за Джавахир.

Мне ещё никогда не приходилось говорить с любимыми от лица мёртвой себя, и при мысли о смерти моя голова становилась пустой. Только при мысли об Ане, узнающей о моей смерти, по щекам начинали катиться слёзы.

Я вспомнила покойную мать, добрую и совершенно бесшабашную, и отца, чрезмерно дотошного и до крайности дисциплинированного. Мама моя никогда не была против моих «мальчишеских» игр, готовила самый вкусный хлеб, не доверяя этого дела кухарке, и рассказывала мне о цветах и зверях – она была большой поклонницей любой флоры и фауны. Я помнила её лицо, ярко-синее платье, которое она надевала по праздникам, и белый чепец, который она носила во все остальные дни.Как забавно, что в моменты, когда жизнь должна проноситься у тебя перед глазами, она вдруг комкается пустым листом бумаги, и превращается в несколько обрывочных воспоминаний, расплывающихся, как плёнка краски на водной глади.

На короткий миг мне показалось, нужно написать письмо не только Ане и подругам, но и отцу, но эта мысль быстро осела на дне моего сознания, мой пыл угас, и я отложила перо и чернильницу. Обойдётся.

Я заказала ужин в комнату, заплатила за него и за ночлег, чтоб не оставлять долгов, и снова вышла на улицу. Во дворе гостиницы никто не мешал мне сидеть на ступенях и смотреть на первые звёзды. Кого я обманываю? Я не умру завтрашним утром, это просто невозможно. Я не умру, но завтра моя жизнь будет кончена.

В десять ненадолго приехала Ирина с Ксюшей, но переубедить меня так и не смогла. До четырёх утра я проспала от силы два часа. В голове метались мысли об Ане: я представляла её лицо, её волосы, её шею, её грудь и талию, бёдра и промежность, и мысленно целовала её всю, с головы до ног. Только воспоминания, от которых покраснеет любая приличная девица, помогли мне не проплакать всю ночь напролёт.

В пять заехали порядком уставшие и нисколько не спавшие Ирина с Ксюшей. Всю дорогу к условленному месту Ксюша едва ли не спала в седле, обнимая свой саквояж с врачебными принадлежностями. Ирина ехала впереди, но постоянно оглядывалась на неё, чтобы проверить, всё ли хорошо и не собирается ли лошадь выкинуть какой-нибудь трюк, почуяв слабость сонной наездницы. А я подгоняла Левкиппа скорее по привычке и невидящим взором смотрела прямо перед собой.

Вспомнила, как мама рассказывала мне о растении под названием багульник, но я всё никак не могла восстановить в памяти его облик. Пока я думала, Ирина вывела нас на опушку соснового бора и спешилась. Из-за горизонта уже давно показалось солнце, его бледные утренние лучи успели пробиться к нам сквозь сосны. Я проверила карманные часы. Они показывали без пятнадцати шесть.

***

Вася с Кильмезиным приехали без пяти шесть, нервные, с репейником на лодыжках – он легко прилипал к мягкой ткани парадных чакчир, которые обычно натягивались поверх сапог.

Ксюша все эти десять минут ожидания невозмутимо дремала, усевшись у ствола сосны и прислонившись к нему макушкой. На землю она постелила свой плащ, макушку от блуждающих в коре муравьёв защитила капором, и со стороны казалась самым счастливым существом на свете – как известно, нет большего счастья, чем поспать, когда тебя все замучили.

Ирина ходила из стороны в сторону. На земле рядом с ней лежал футляр с дуэльными пистолетами. А я стояла около другого дерева, опиралась на него спиной и почему-то совершенно не двигалась. Страх не уходил, но меня не била дрожь, и нервы, даже натянутые до предела, я держала под контролем. Мне не хотелось нарезать круги по опушке, не хотелось выпить, не хотелось вдохнуть табака – и не только потому, что я ко всему этому имела мало привычки. Должно быть, я, наоборот, привыкла терять всё, что мне давала эта жизнь. Должно быть, смириться с этим в четвёртый раз куда проще, чем предыдущие три.

Спасибо, Господи, что в очередной раз напомнил мне, несчастной грешнице: ничего я в этой жизни не заслужила, кроме потерь и боли. Звучит отчаянно, но правда не может быть сладкой. Такова жизнь. Такова я.

– Как раз вовремя. Нам уж начало казаться, что вы нарочно опаздываете, – я оттолкнулась от дерева и деланно вежливо кивнула своему заплутавшему противнику.

– Никак нет. Огибая болото, свернули не туда, – Кильмезин умудрился даже улыбнуться.

Вася не сказал ни слова, глупый гордец, и его друг увёл лошадей подальше в лес, чтобы не взволновать их выстрелами. Вася со всем достоинством, которое у него ещё оставалось, отцепил от штанин целых шесть репейников и обтёр об траву заляпанные в грязи подошвы сапог.

– Доброго утра, – произнёс он, доставая табакерку.

– Доброе, – весьма учтиво отозвалась Ирина.

Вася буднично нюхнул табаку, а мне захотелось на него наорать и обматерить, как офицеры материли разве что беглых рядовых, прежде чем прогнать сквозь строй, но, бог знает почему, я смогла сдержаться. Злобные крики не сделают мне хорошей репутации – и как же это, чёрт подери, несправедливо! Неужели кто-то столь жалкий может пытаться разлучить меня с Аней, а я должна молча это терпеть? Будь у меня только свобода действий, и он бы...

Перед глазами вспыхнул мёртвый взгляд Гришки. Глаза у него были голубые, но поздней ночью казались тёмно-серыми. Он лежал на снегу, прислонившись к нему щекой, будто пытался услышать далёкий топот копыт. Но слышать уже ничего не мог. Мне тогда пришлось закрыть ему глаза и уложить так, будто он спал и замёрз насмерть.

Мы с Ириной молча избегали встречаться взглядами с Васей, дожидаясь, когда вернётся Кильмезин. Вася в свою очередь, тоже не испытывавший наслаждения от нашего общества, задумчиво покосился на спящую Ксюшу, которой словно не было до нас никакого дела.

– Проснётся? – зачем-то спросил Вася.

– Когда надо будет – разбужу. Ради вас и вашего проклятого спектакля нам пришлось не спать всю ночь на балу. Пусть отдохнёт, пока может. Выспавшийся врач – живой пациент.

– Хорошо-хорошо.

Вася прошёлся из стороны в сторону. Из леса вернулся Кильмезин, громко хрустя ветками и зажимая подмышкой ещё один футляр с пистолетами. Ирина разбудила Ксюшу. Та зевнула и встала, зачем-то отряхнув чистое платье. Мне чудилось, что я оказалась посреди анекдота, и никто не понимает, чего этот анекдот будет стоить мне.

Господь изволил – я вовсе не ропщу, не подумайте! – забрать жизнь моей матери, изволил сделать моего отца отвратительным упрямцем, порвавшим со мной все отношения, едва дядя нашёл меня рядовой в гусарском полку. Когда всё, что у меня после этого осталось были служба и карьера, Господь изволил предложить мне выбор между смертью и потерей чести. Когда у меня не осталось даже надежды, он дал мне Аню.

А потом предложил очередной выбор, в тысячу раз хуже предыдущих – самолично уничтожить всё, что у нас с Аней было, есть и могло быть, или пойти на каторгу и опозорить всех амазонок, что были, есть и будут. Я не ропщу, что вы, ни в коем случае. Я не могу роптать, Господу богу вернее, не правда ли?

– Две палочки. Не смейтесь, – начал Кильмезин, демонстрируя нам короткую и длинную веточки; мне захотелось накричать и на него тоже. – Самый простой способ тянуть жребий. Кто вытянет короткую, того и пистолеты.

Он спрятал руки за спиной, перемешал веточки и достал руку, сжатую в кулак, из которого торчали две веточки, на вид одинаковые по длине. Ирина подошла и вытащила длинную. Кильмезин разжал кулак и продемонстрировал нам короткую палочку.

– Всё по справедливости.

Какая там справедливость, если он наверняка мог позволить дорогому другу пристреляться заранее?

Ирина кивнула. Они одновременно бросили веточки на землю. Кильмезин протянул ей футляр. Ирина дотошно проверила каждый пистолет, подозвала меня и Васю и протянула их нам.

– Последняя проверка.

Мы молча ощупали и осмотрели всё, что только можно было ощупать и осмотреть в пистолете: ствол, капсюльный ударный замок, спусковой крючок, рукоятку, даже гравировку – инициалы Кильмезина и подпись мастера, и то и другое было выполнено в золоте. Ствол потемнел – явно уже бывал в использовании, но он не был горячим или тёплым, как после недавнего выстрела, и нигде на нём не было остатков пороха. Даже если Вася успел испытать это оружие, делал он это явно не по дороге сюда.

Паранойя? Совершенно точно. От паранойи у меня в горле стоял ком, подрагивали губы – ещё чуть-чуть и задрожат руки. Стрелять из Ирининого пистолета мне было бы в тысячу раз спокойнее.

– Всё целое? Никаких претензий? – осведомился Кильмезин.

– Замечательное оружие. Ваше? – я постаралась звучать холодно и вежливо, но едва ли у меня получилось.

– Семейное. Только пару лет назад нанёс свои инициалы у мастера.

– Тонкая работа. Орнамент на замке делает даже из самого простого оружия вещь изящную, как старинный клинок, – согласилась Ирина.

Голова шла кругом. Я и представить себе не могла, что на дуэли возможны светские беседы, но от того, что они возможны, становилось нисколько не легче. Это бред, иллюзия нормальности, извращённая сказка! Это не может происходить на самом деле.

– Если всё в порядке, предлагаю не тянуть. Мы с Владимиром Львовичем зарядим пистолеты, вы ступайте к барьеру, – Ирина кивнула на палку, которую она положила на траву посреди опушки.

– Я хотел бы наблюдать, как вы их заряжаете, – произнёс Вася.

– Заряжаем оба пистолета, как и договаривались, – ответила до ужаса спокойная Ирина.

– Я в вас двоих не сомневаюсь.

– Я тоже хочу наблюдать за процессом, – вставила я.

Ирина и Кильмезин переглянулись.

– Как скажете, – отозвался тот и принялся возиться сначала с порохом, засыпая его в ствол, затем с пулями.

Мы взяли пистолеты и подошли к барьеру. Ирина последовала за нами, Кильмезин остался стоять в стороне. Мы встали спиной друг к другу. Ирина дала отмашку, и мы двинулись в противоположные стороны. Ирина громко считала наши шаги. Я сжала пистолет в руках, держа его строго вертикально. Передо мной высились сосны. Траву чуть пошевелил слабый ветер. Небо рассекали три тонких облака.

– Тридцать пять.

Я замерла. Когда мы успели сделать тридцать пять шагов?

Ирина отошла в сторону.

– Три.

Вдох и выдох. Не сосчитать, сколько раз в своей жизни я стреляла из пистолета. Да, сабля тоже весьма часто шла в ход, но смерть, пусть мне и удалось обманом её избежать, была моей старой спутницей. Мы слишком хорошо друг друга знали.

– Два.

Аня, Аня, Аня, Аня...

Боже мой, как же я недооценила то, как сильно я её люблю и как сильно я не хочу её потерять!

Ирина медлила, но всего секунду.

– Один.

Мы развернулись друг к другу. Я резко вскинула пистолет. Доля секунды на прицел. Выстрел.

Два пистолета громыхнули одновременно. Заржали наши кони, привязанные в глубине леса. Вдалеке закричали и сорвались с верхушек деревьев вороны.

Я смотрела прямо перед собой, крепко сжимая рукоять пистолета, но зрение и осознание происходящего вернулось ко мне не сразу, будто выстрел вырвал меня из ткани реальности и на мгновение перенёс куда-то далеко-далеко.

Вася стоял и не двигался. Его рука, как и моя, застыла в воздухе.

Шли секунды. Я услышала Иринин крик.

Но у меня ничего не болело. Я опустила пистолет и бросила взгляд на свой мундир. Ни следа крови, сукно целое и невредимое, хотя я готова была поклясться, что пуля пронеслась опасно близко к моей левой руке.

Ко мне подскочила Ирина, ощупала и осмотрела меня со всех сторон, точь-в-точь так, как она ощупывала и осматривала пистолеты перед дуэлью. Её испуганные глаза встретились с моими.

– Жива?

– Не совсем, – прошептала я. – Но не ранена.

Ирина не поверила моим словам и осмотрела меня ещё раз.

– Цела, – наконец выдохнула она.

– Цела, – зачем-то повторила я.

К нам подбежала Ксюша и внимательно изучила меня ещё раз, прежде чем спокойно вынести вердикт:

– Всё в порядке. Промах.

– Эй! – Ирина оглянулась на Васю, которого точно так же ощупывал Кильмезин. – Жив?

– Жив.

– Ранен?

– Цел.

– Промах?

– Промах.

Мир вдруг стал безумно тихим.

– Чего ж мы ждём? – крикнул Кильмезин.

– Чего мы ждём? Объявляйте вторую попытку, госпожа распорядительница, – произнесла я, посмотрев Ирине в глаза.

А её глаза красноречиво объявляли мне, что я сошла с ума. Но пойти против правил она не посмела: если дуэлянты считают, что спор не разрешён, она должна позволить им стреляться вновь.

– Вторая попытка, – крикнула она.

– Снова сходиться?

Иринин взгляд пару секунд испуганно метался от меня к Васе и обратно. Ксюша сжала её плечо и чуть тряхнула.

– Да. Пусть сходятся снова. Я не упрощу вам задачу взаимного убийства, – наконец бросила она и направилась к футляру за порохом и пулями.

Процедура повторилась вновь, с точностью до последней детали: Ирина засыпала порох из патрона в ствол моего пистолета, Кильмезин – в ствол Васиного пистолета,Ирина толкнула шомполом пулю на дно ствола – то же самое с разницей в пару секунд проделал Кильмезин. Они почти одновременно протянули нам пистолеты.

– К барьеру, – вновь скомандовала Ирина.

Мы вернулись к палке в центре опушки и встали спиной друг к другу. Ирина отошла в сторону и начала считать наши шаги:

– Раз, два, три...

Мне казалось, она нарочно медлила. Паузы в счёте увеличились. А может, всё это мне мерещилось, и на самом деле замедлился мой разум, а может, и вовсе само время? Господи, как же странно было повторять все эти страшные шаги вновь! Будто ты была в бою, а затем проснулась, и оказалось, что всё это был сон и тебе снова идти в бой. Ты только что слышала канонаду, грозящую разорвать тебе уши, как вдруг она рычит вокруг вновь, и весь мир пытается убедить тебя в том, что ты сошла с ума.

– ...девять, десять, одиннадцать...

Письмо для Ани было слишком коротким. Разве могла я на трёх страницах уместить то, что хотела бы говорить ей ещё много-много лет?

– ...семнадцать, восемнадцать, девятнадцать...

Я чуть не поскользнулась на траве, оттого что дрогнуло моё правое колено. Вдали раздалось ржание. Мне показалось, ржал мой Левкипп, будто уже хоронивший меня.

– ...двадцать пять, двадцать шесть...

Счёт как будто ускорился.

Аня, боже мой, Аня, я знаю, ты не сможешь меня простить, но я люблю тебя, и моя душа разрывается на части от того, что я должна разбить тебе сердце. Я бы никогда не сделала этого по доброй воле. А ты умна – более того, остроумна! – горда, очаровательно самоуверенна, прекрасна до кончиков ногтей – снаружи, а внутри тебя живут ещё более прекрасные мысли и безумное количество любви, которое не может быть заперто в тебе вечно, ты всегда будешь стремиться её отдать.

– ...тридцать три, тридцать четыре...

Но кто-то просто обязан давать тебе эту любовь в ответ, даже если это буду не я. Ты не заслуживаешь меньшего, чем полное и самозабвенное обожание. Ты будешь счастлива, пусть даже и без меня.

– ...тридцать пять. Стой!

Я остановилась. Вдох и выдох. Смерть моя старая спутница. А рука, сжимающая пистолет, не способна плакать и сожалеть.

– Три! – крикнула Ирина.

Я крепче стиснула рукоять. Вдоль неё бежали желобки, не позволявшие пистолету выскальзывать из ладони.

– Два.

Задеть паршивца, и хватит с меня. Попаду? Что ж, значит, такова его судьба.

– Один.

Я повернулась и вскинула пистолет. Вася развернулся на секунду позже. Я зажмурила один глаз. Моей целью был его левый бок. Всего мгновение, чтобы прицелиться. Палец лёг на спусковой крючок.

«Стреляй, стреляй, стреляй!» – приказывала какая-то часть меня, готовая на что угодно, лишь бы окончить это мучительное мгновение. Но сбоку вдруг закричала Ирина:

– Стой! Нет! Опустить пистолеты!

Совсем рядом заржала лошадь, будто прямо мне в ухо. На меня с заросшей тропы, по которой мы сюда вышли, неслась кашлатка. Она пыталась остановиться, сопротивлялась и вертела головой, но вздрагивала, когда её подгонял наездник, и подчинялась. На губах лошади белела пена.

Она выскочила на опушку, с трудом затормозила и стала скакать между мной и Васей, пытаясь отдышаться после долгого галопа. Она ходила кругами, хрипела и била копытами, пока не осознала, что её больше не подгоняют.

С седла спрыгнула Аня. Её длинные волосы, собранные в хвост, были всклокочены, несколько тонких прядей выбились из него и спадали ей на лоб. Она была в той самой рубашке, тех самых брюках и том самом фраке, которые когда-то одолжила у меня и так и не вернула. Но, чтобы заметить всё это, мне понадобились минуты. Сначала я увидела только её глаза.

Не знаю, как их описать, но от её взгляда моя рука, сжимающая пистолет, упала, и я потрясённо приоткрыла рот, словно собиралась что-то сказать, но оттуда не вылетело ни звука.

Все мы молчали. Ирина ухватила выбившуюся из сил лошадь под уздцы и отвела прочь. Вася опустил пистолет. Кильмезин, за неимением кого-то другого, потрясённо переглянулся с Ксюшей, уже было схватившей свой саквояж, чтобы бежать к кому-нибудь и срочно спасать.

Аня стояла напротив меня и тяжело дышала.

– Хочешь стрелять? – она едва заметно склонила голову набок. – Стреляй в меня.

До этого момента я никогда до конца не понимала, каково это, когда ёкает сердце. Указательный палец сам собой вернулся со спускового крючка на рукоять. Не дай боже случайно выстрелить.

– Аня!

– Стреляй, – обманчиво спокойно потребовала она, а затем оглянулась на Васю; в глазах у неё стояли слёзы и щёки были влажными. – Если вы хотите стрелять друг в друга, постарайтесь сразу избавить от страданий и меня! Ну?!

Мы, кажется, одновременно вздрогнули.

– Чего вы ждёте? Стреляйте!

– Нет, – произнесла я.

– Аня, это... – начал было Вася, но осёкся.

Аня повернулась к нему и закричала:

– Если хочешь стрелять в неё, стреляй и в меня!

А затем повернулась ко мне. От вида её боли и ярости у меня задрожали руки.

– Если хочешь стрелять в него, стреляй и в меня, – произнесла она мне, подошла ближе, схватила мою руку, державшую пистолет, подняла и направила дуло себе в грудь.

Я дёрнулась прочь. Аня не без усилия, но удержала меня на месте, вцепившись в моё предплечье.

– Вот что ты со мной сделала. Смотри. Ты сделала это с моей душой. Почему тебе вдруг стало страшно сделать то же самое с моим сердцем? Стреляй.

– Аня, не надо, прошу тебя... Это моя вина. Не твоя.

– Зато я это остановлю. Я не смогу жить, если ты или он погибнете вот так запросто. Что ты мне вообще за жизнь предлагаешь после этого? Это вы сошли с ума, а не я. Поэтому стреляй, если хочешь продолжения дуэли. Вася, присоединяйся. Пока вы не застрелите меня, вы не сможете застрелить друг друга.

По её щеке скатилась слеза, но она не позволила себе разрыдаться.

– Отпусти руку, – прошептала я, и на мои глаза тоже навернулись слёзы.

– Не отпущу.

– Прошу тебя...

Слов не было, были лишь слёзы и её цепкая хватка на моей руке. Я вновь попыталась выдернуть руку

– Аня, пожалуйста, отпусти пистолет, – произнесла Ирина.

– Это опасно, это правда может быть опасно, – пробормотала ей Ксюша. – Анна Петровна! Пожалуйста!

– Аня! – неожиданно вклинился голос Серёжи. – Аня об этом мы не договаривались!

Он бежал между деревьев, скрипя травой, хрустя валежником, отмахиваясь от комаров и веток кустов, и вёл за собой недовольного нежданным марш-броском коня. В волосы ему забился мусор, глаза были трезвыми и перепуганными, а лицо – красным от долгих метаний по лесам и полям.

– Отойди от пистолета! Это не шутки! – снова крикнул он.

– А я и не шучу.

Серёжа остановился недалеко от Васи, хмуро изучил его взглядом и больше не двинулся с места, чтобы броситься на него, если тот вдруг решит сделать хоть одно сомнительное резкое движение.

– Анна Петровна, чего вы творите! Бросьте это! – крикнул такой же как мы безумно перепуганный Кильмезин. – Клянусь вам, честью клянусь, они не собирались друг друга убивать!

– Какая разница? Это шанс. Случайность. Случайно можно умереть всегда, – Аня понизила голос, неотрывно глядя мне в глаза. – Но ты не умерла. Изволь и впредь не умирать. Умрёшь – убьёшь мою невесту. Я не прощу этого ни тебе, ни себе.

– Аня, я...

– Был выстрел, – громко произнесла Аня; глаз она от меня не отрывала, но обращалась явно к секундантам и Ксюше. – Они оба промахнулись, верно?

– И потребовали вторую попытку, – ответила Ирина.

– Но осечки не было? – надавила Аня.

– Осечки не было, – подтвердила Ирина, всеми силами старавшаяся её уважить, чтобы не допустить смертоубийства.

– Тогда, строго говоря, вопрос разрешён. Скажете, я не права? – Аня сверкнула глазами в сторону Ирины.

– Права.

– Верно. Второй попытки быть не должно. Так?

– Зависит от ситуации.

– Второй попытки быть не должно? – снова надавила Аня.

– Никак нет, – признала Ирина.

– Замечательно. Объявите дуэль оконченной.

– Аня, я... – начала было я, но шанса договорить у меня не было.

– Дуэль окончена.

Она вырвала пистолет из моей руки – не то чтобы я его удерживала, – развернулась и протянула его Ирине, а затем через барьер зашагала к Васе.

– Я не лишаю тебя содержания. Никто не лишает тебя содержания. В законные права наследницы я вступлю только после смерти одного из наших родителей. До тех пор глава семьи – это отец и мать, и я немедленно пойду к ним, если ты продолжишь что-то требовать от меня или моей невесты. Ты смел и резок с нами, но посмотрим, как ты запоёшь под их взглядами, если я предоставлю им выбирать твою судьбу и размер твоего содержания после этой выходки.

Она остановилась в паре метров от него и протянула руку. Вася, как мог, выдержал её взгляд. И протянул ей пистолет рукояткой вперёд.

– Бросишь картёжничать и докажешь мне это, и я обеспечу тебе немного денег сверх того, что ты получаешь, на любые расходы, какие пожелаешь. Желательно пожелать взять уроки танцев и пошить приличный фрак, чтобы обворожить какую-нибудь богатую невесту.

– О, разумеется, – фыркнул тот, Аня этого словно и не услышала.

– Заметь, я не требую бросить твою сытую московскую жизнь. Справедливая сделка для кого-то, кто посмел осквернять честь собственной семьи, не находишь? Даже выгодная.

– Весьма. Всегда знал, что с тобой можно договориться, дражайшая сестра.

– Осторожнее выбирай слова, ещё полчаса назад я была готова тебя придушить.

– Сменила гнев на милость?

– Как видишь, я самая добродетельная старшая сестра, которая у тебя только могла быть.

Аня бросила на него испепеляющий взгляд и зашагала прочь. Кильмезин подскочил к ней на полпути и услужливо забрал пистолет.Я бросилась было к ней тоже, даже ухватила за плечо, но она вывернулась из моих рук.

– Я могу сказать много слов, о которых пожалею. Оставь меня.

– Я не хочу!

– Зато хочу я.

Она не проронила больше ни слова, взобралась на лошадь и послала её шагом назад, к тропинке, что привела сюда и её, и нас.

– А... – вдруг выдохнул Серёжа. – Так вот где нужно было ехать. Дурья башка, – он почесал затылок и растерянно оглянулся на меня. – Кажется, нам пора?

– Да, само собой, – Ирина опомнилась и двинулась в лес за нашими конями.

– Точно, точно. Отсыпаться, – нервно хмыкнул Кильмезин и последовал за ней.

Мы с Васей обменялись презрительными взглядами. Протрезвевший, но, видимо, ещё не похмельный Серёжа соображал стремительно: он подскочил ко мне, ненавязчиво отвернул прочь и зачем-то поздоровался с Ксюшей:

– Ксения Евграфовна! И вы тут! Очень рад. Как подготовка к свадьбе?

– Свадьба будет ещё только в декабре, – отозвалась Ксюша.

– Как Ирина?

– Невыспавшаяся? – Ксюша развела руками.

– Нашли нас по первому выстрелу? – фыркнула я.

Серёжа пожал плечами и уставился в траву. Я не понимала, что чувствую, и, пытаясь мало-помалу прийти в себя, только утирала глаза от непрошенных слёз. Дорога назад была не менее странной, чем дуэль. Вася с Кильмезиным отстали – и хорошо, век бы их ещё не видеть! Ирина с Ксюшей пытались нагнать Аню, а Серёжа никак не мог отцепиться от меня.

– Точно нигде не задело?

– Нет.

– Даже по касательной?

– Нет.

– А голова не кружится? У меня осталось немного хлеба и яблоко. У Ани умыкнул, очень есть хотелось. Ты, главное, не голодай.

– Я в полном порядке. Спасибо.

Серёжа почувствовал раздражение в моём голосе и замолчал. Но ненадолго.

– Как ты? – тихо и виновато спросил он.

– Чувствую, что зря писала завещание.

– Бред. Чего тебе завещать, саблю да револьвер? Старые портянки? Дырявые портки?

Я очень старалась не улыбаться, но уголки губ чуть дёрнулись вверх, и от Серёжиного взгляда это укрыться никак не могло.

– Мне есть что завещать.

– Брешешь.

– У меня много дырявых портков. Нужно было расписать, кому какие достанутся.

– Люблю слово портки, – Серёжа вздохнул, лягнул уже попытавшегося было сойти с тропы коня и пригрозил ему, – Мы больше в эту чащу не полезем, слышишь? – а затем прочистил горло и заговорил вновь. – Что теперь?

– Не знаю.

– Она всё ещё зовёт тебя своей невестой.

– И наверняка добавляет в уме «проклятая». Может, она это по привычке сказала. Может, хочет разорвать всё это, когда мы останемся наедине. Иногда слово «невеста» – ничего не значит. Как у...

Я прикусила язык. Серёжа вздохнул.

– Нет, она её невеста вполне по-настоящему. Свадьба сегодня. В одиннадцать. И слава богу, – он сжал губы. – Если мне законом не запретить приближаться к ней, я, может, никогда и не забуду её и снова и снова буду пытаться разрушить её жизнь.

– Почему? Скажи мне, почему! – вдруг вспылила я. – Ты не стрелялся с её братом!

– Кто знает, это тоже вопрос времени...

– Ты не скрывал от неё никаких чудовищных секретов!

– Кроме того, что врал о своей личности, боясь открыться, и не сказал, что боюсь женитьбы?

– Люди многое прощают тем, кого любят.

Серёжа на мгновение застыл, узнав собственные слова, и его конь, воспользовавшись моментом, рванул прочь с тропинки в сторону колосящегося пшеничного поля. Серёжа вскрикнул: «Куда собрался?!» – и дёрнул его назад. После короткой борьбы конь сдался и подчинился. Мой Левкипп несколько надменно фыркнул, наблюдая за их вознёй краем глаза.

– И поэтому Аня может простить тебя, – вернувшись на тропу, сообщил Серёжа.

– Поэтому Джавахир может простить тебя. Ты хочешь быть с ней. Тебя к ней тянет. Дорогой мой друг, это и есть любовь.

– Я буду невыносим в браке. Мы надоедим друг другу. Мы будем ссориться. Она меня возненавидит и я, не дай боже, возненавижу её. Сказка исчезнет, стоит нам пожениться.

– Да, ты прав.

Серёжа недовольно покосился на меня за то, что я не стала возражать и переубеждать его.

– Я видела это. Любовь не будет прежней через год, два, пять, десять, двадцать лет. Но куда ж ты денешься? Куда Джавахир денется, если согласится быть с тобой? Будете обсуждать и решать проблемы, учиться ругаться, мириться и существовать вместе. Ты не можешь сменить любовь как чулки. Кажется, в жизни бывает чуть-чуть по-другому.

– Это ты в своих книгах умных вычитала? – возмутился Серёжа.

– Кажется, жизнь учит этому всех вокруг, – теперь пришёл мой черёд пожимать плечами.

Серёжа долго молчал, щурясь от солнца и прикрывая глаза козырьком ладони.

– Что будет, если я... Не умру же я, если... если попытаюсь это остановить? – наконец робко произнёс он. – Я сошёл с ума? Уже слишком поздно?

Впервые за утро мне на сердце стало чуть легче. Такое бывает только раз в жизни – когда Серёжа берётся за ум.

– Самое худшее, что может случиться – она даст тебе пощёчину и ты опозоришься на весь свет. Но разве тебе впервой? Может, вдобавок Шереметьевы будут оскорблённо покидать любую комнату, в которую ты войдёшь.

– А разве это плохо? – Серёжа хитро улыбнулся.

– Ты..? Ты не шутишь?

– Она возненавидит меня, если я приду на церемонию и заявлю, что люблю её, на глазах у всех гостей. А если я приеду прямо сейчас к ней и упаду на колени перед ней и её братом... Шанс будет. Правда ведь? – Серёжа уставился на меня с надеждой в своих больших щенячьих глазах.

– Э-э... не знаю. Всё может быть?

– Отлично, спасибо за совет! – он подстегнул коня и тот поспешил вперёд. – Встретимся около отцовского дома, если хочешь увидеть, чем всё это закончится!

Он обогнал Ирину и Ксюшу, нагнал Аню и промчался мимо. К восьми он добрался домой и поднял на ноги ещё спавший дом: чтобы поставили ванну, подали новое исподнее и парадные чакчиры вместо простых брюк, в которых он сорвался на мою дуэль, а также надушили его самого и его мундир как в последний раз и натёрли до блеска сапоги.

Я застала его мечущимся по своей комнате в поисках пропавшего кошелька. Волосы не до конца высохли, зато похмелье начинало вступать в свои законные права, и он, зачем-то перекрестившись, накатил рюмку какой-то настойки, которую ему всучил отец.

– Решился? Точно? – на всякий случай переспросил Иван Андреевич.

Серёжа запыхтел, но кивнул, едва отойдя от настойки.

– Ещё как. Хуже быть не может.

– Вот это правильно! – старик рассмеялся и хлопнул его по спине. – А ты давай, Евгения Александровна, проследи, чтоб не струхнул в последний момент. Мне нужна невестка больше, чем проклятым Шереметьевым, слышишь?

Из меня вырвался грустный смешок.

– Прослежу.

Без четверти десять – клянусь, мы спешили, как могли! – Серёжа проскочил мимо злого консьержа, не соглашавшегося впускать его в дом, взбежал по лестнице на третий этаж и постучал в комнаты, где проживали князь и княжна Даудовы, только чтобы обнаружить, что дверь заперта, и внутри не осталось даже служанки, чтобы открыть ему. Он загремел сапогами вниз и с разбегу накинулся на консьержа:

– Где Даудовы?! Уже уехали?! Уехали?! А ну отвечай, чёрт тебя побери!

Консьерж побелел и попятился к маленькой будочке, в которой обитал.

– Уехали-с!

– Когда?!

– Десять минут тому назад!

– Как была одета княжна?

– Что за неприличные вопросы вы имеете совесть задавать?!

– Куда они поехали?

– Свадьба у княжны-с! – не выдержал консьерж. – Вам-то какое дело?!

– Так рано?! Венчание ведь в одиннадцать!

– Венчание? В десять, мне сказали. Они ещё опаздывали. Очень спешили.

– В десять... – Серёжа обмер и обернулся ко мне.

Я взглянула на карманные часы.

– Девять сорок восемь.

– Десять минут ещё есть, прекрасно! – гневно воскликнул Серёжа.

– Венчание может задержаться по той или иной причине. У нас может быть ещё несколько минут, – я погладила его по плечам, Серёжа дёргался от каждого прикосновения.

– Я не могу винить себя за то, что перепутал время или узнавал о нём, очевидно, у неправильных людей, поэтому я буду винить во всём тебя, если мы приедем, и мне останется только наблюдать, как женщина, которая свела меня с ума, едет в коляске со своей законной, чёрт побери, женой!

– Спокойно. Вдохни, выдохни, и пойдём. Нет времени на истерику.

– Истерика подходящее время не выбирает!

– Большое спасибо за помощь. Извините за крики. Он очень-очень-очень влюблён в эту девушку.

– Я люблю её! – возмутился Серёжа.

– Всего доброго, – консьерж с кислым лицом выпроводил нас прочь.

Мы гнали извозчика как могли, а тот как мог гнал лошадей, и на паре поворотов мы едва не вылетели из экипажа и не переломали себе шеи, но всё это было сущими пустяками. Время шло, минута за минутой, и отказывалось сбавить скорость хоть ненадолго.

Как назло, по пути попадались ленивые пешеходы, старушки с тросточками и огромными корзинами, улитками тащащиеся через дорогу, один хромой блаженный и орава детей, неожиданно пробежавших едва ли не под самыми копытами лошадей. На самом подъезде к Красной площади столпились экипажи и зеваки – кто-то всё же перевернулся этим погожим августовским деньком – к счастью, никто не сломал себе шею. Извозчик, заметив, что Серёжу уже потряхивает от нервов, свернул в ближайший переулок и довёз нас до церкви обходным путём, который стоил нам лишних пяти минут.

Впереди уже высились белые стены и башни кремля, и с каждым упущенным мгновением Серёжа закипал, как чайник на огне. Наконец мы свернули на Никольскую улицу, и пронеслись до самого её конца – и ни старушки, ни блаженные, ни дети не преградили нам дорогу. Слава богу. Боюсь, Серёжа мог в порыве чувств не сдержаться, и в мире стало бы как минимум одной старушкой, одним блаженным и одним ребёнком меньше, чем прежде.

Серёжа выскочил из коляски в тот самый момент, как она остановилась напротив скромного белокаменного собора, и побежал внутрь, ловя потрясённые взгляды прохожих. А затем на мгновение остановился, трижды перекрестился, распахнул дверь и исчез внутри. Торопясь за ним, я успела заметить неподалёку экипаж Шереметьевых, украшенный цветами и запряжённый четвёркой лошадей. Кучер пинал камни на дороге, дожидаясь, когда можно будет подъехать, чтобы забрать молодых. Поодаль толпились ещё три экипажа – родителей Шереметьевой и свидетелей с обеих сторон – я даже узнала вензель семьи Евдокии, близкой подруги Джавахир.

А Серёжа ступил в притвор и впереди, через распахнутые двери в сам храм, увидел огромный золотой алтарь, сплошь завешанный иконами. К алтарю шла маленькая фигурка в светло-жёлтом платье, за ней шелестел лёгкий шлейф. Рядом шёл её брат. Серёжа на мгновение застыл в дверях, опёрся рукой на первое, что попалось под руку, и едва не уронил поминальный столик, полный свечей. Три свечи погасли, две упали на ковёр, устилавший каменный пол. Серёжа с проворностью еретика затоптал огонь свечей, но не успел поднять: в притвор вошла я и пихнула его в храм.

– Я подберу, иди! – прошептала я.

Резко побледневший Серёжа кивнул, шагнул внутрь и встретился взглядом с Шереметьевой, дожидавшейся своей невесты. Теперь резко побледнела и она. Священник переглянулся со стоявшей неподалёку четой Шереметьевых. Все присутствовавшие на венчании, которых было никак не более десяти, разом стали оборачиваться, чтобы понять, что происходит, и находить взглядом статного гусара, кудрявого блондина с припухшими глазами и мешками под ними, с плотно сжатым ртом и морщинками на лбу – оттого, что он мрачно хмурился.

Из ниоткуда рядом с Серёжей появился дьякон и настойчиво попытался увести его прочь.

– В соборе идёт венчание высочайших особ, ваше благородие, прошу вас, уходите.

Серёжа не двинулся с места. Куда там! Ровно в этот момент невольно обернулся и замер брат невесты, а затем замерла и обернулась она сама.

Серёжа помнил Джавахир прекрасной и счастливой в своих объятиях, и она была по-прежнему прекрасна, но вовсе не счастлива. На её лицо вернулась боль, которая разрывала ей сердце той самой ночью, последней ночью, что была всего неделю назад, а казалось, вечность тому назад, во тьме и без света.

Я затаила дыхание, наблюдая эту немую сцену из притвора. Чтобы меня не спровадили вон, я спряталась за дверью и осторожно выглядывала, точно наблюдала запретное зрелище в храме Артемиды, совсем как когда-то делала героиня моего неприличного рассказа.

– Варвара? Не знаю, как вас по батеньке... – Серёжа посмотрел на Шереметьеву и улыбнулся.

– Варвара Юрьевна, – ничего не понимая, ответила та.

– Как у вас дела?

– Не жалуюсь.

– Это хорошо. Просто замечательно!

Джавахир смотрела на Серёжу, и трудно было сказать, что она с ним сделает. Испепелит на месте? Скромно пошлёт к чёрту? Ударит? Попросит брата его ударить? Скажет нечто такое, что вернёт всё на круги своя, и венчание продолжится как ни в чём не бывало?

Душу терзал этот её пристальный взгляд тёмно-карих глаз – и это чувствовала я, а уж что происходило с Серёжей, невозможно было даже представить. Голос у него чуть дрожал, и он то и дело бегал взглядом из стороны в сторону.

– А как ваши дела, Ваше Сиятельство? – Серёжа посмотрел на князя Даудова.

– Мои? – тот поначалу опешил. – Я несколько занят для светских разговоров в данный момент. Как видите, веду сестру под венец.

– Доброе дело, ничего не скажешь. Варвара Юрьевна! – снова обратился к ней Серёжа. – Вы же меня простите?

– За что? – отозвалась окаменевшая от его дерзости Шереметьева.

– Я собираюсь украсть вашу невесту.

Джавахир потрясённо приоткрыла рот, а я, наоборот, потрясённо прикрыла рот рукой. Среди гостей пробежались такие же потрясённые вздохи и шепотки. Мать Шереметьевой уже было приготовилась потребовать гнать Серёжу взашей, но он продолжил, не дав никому шанса возразить:

– Дело в том, что я не имел совести вовремя сделать предложение, и это моя величайшая ошибка. Я в жизни так не ошибался. Это не будет традиционное кавказское воровство невесты, не подумайте. Я выразился не очень точно, – на всякий случай заверил он князя Даудова и сделал пару шагов к Джавахир.

Та сделала крошечный шаг назад. Серёжа поморщился, заметив это.

– Я не сделал предложение тогда. Я сделаю его сейчас. И ты вольна бросить меня вновь.

– Ты сумасшедший, – произнесла Джавахир, и я не услышала в её голосе никаких чувств, словно она уже была опустошена горем, и была неспособна выдавить из себя хоть каплю эмоций. – И чем дальше, тем сложнее предсказать, что ты сделаешь в следующий момент. Но это! Это предсказать было невозможно.

– Я превзошёл самого себя, я знаю.

– Он знает! – возмутилась Джавахир.

Она на мгновение замолчала.

– Как ты посмел? – её голос звучал совсем тихо, но эти слова услышали все.

Серёжа дёрнулся. Слова обожгли его, и побежали по разуму рыжей огненной каёмкой, превращая в пепел будущее, которое он уже успел нарисовать у себя в голове. Но разве Серёжа мог подчиниться чему-то? Даже могучей стихии огня?

– Посмел, – выдавил он. – Как я посмел танцевать с тобой, отбирать тебя у других, приходить на каждый бал, на котором была ты, как я посмел влюбиться в тебя без памяти, как я посмел, в конце концов, молить о твоём внимании и... На самом деле, чего я только уже не посмел, правда?

Джавахир молчала, но её блестящие от навернувшихся слёз глаза жадно изучали Серёжу взглядом. Словно теперь она не допускала даже мысли о том, чтобы последовать зову сердца, и хотела насмотреться на него на всю жизнь вперёд. Как же она его любила! Шебутного, непредсказуемого и полного жизни в той же мере, в какой годовалый щенок полон дури. А может, наоборот.

Джавахир сморгнула слёзы.

– Чего молчишь? Кончились слова? Как с тобой, Серёжа, такое могло приключиться?

– Да вот... встретил тебя, и началось.

– Почему я должна тебе верить?

На этот вопрос у него не было ответа, а ответ «потому что я говорю правду» – Джавахир бы не устроил.

– Если честно, сначала я думал, что просто схвачу тебя в охапку и унесу отсюда. Ты же лёгкая, как пёрышко, – Серёжа улыбнулся и рвано выдохнул. – Но это... неуважительно.

– О, да что ты говоришь? Неужели? – ответила Джавахир, крепко сжимая в кулачках кружева на рукавах платья.

– Я не хотел, чтобы всё получилось вот так. Но я перепутал время, и опоздал, и оказалось, что ворваться на твою свадьбу – мой последний шанс.

– У тебя было много других последних шансов.

– Тогда мне было не так страшно, как теперь. Я люблю тебя. Я знаю, я... я боялся, что... да много чего на самом-то деле. Что, если бы мы поженились, что-то пошло бы не так, мы бы однажды утратили былые... чувства, и тогда моя жизнь стала бы невыносимой, потому что потерять тебя вот так мне было бы ещё больнее, чем потерять тебя насовсем. Но на самом деле... много я говорю «на самом деле» сегодня... На самом деле моя жизнь невыносима без тебя.

– Очень красноречиво. Но что-то в твоих словах звучит как одолжение. Я никогда ничего от тебя не требовала. Я не пыталась загнать тебя в силки!

– Это не силки! Боже, нет, нисколько! Я же... – Серёжа покачал головой. – Никогда не был так свободен, как теперь, когда понял, что люблю тебя. Ты дала мне эту свободу.

Брови Джавахир очаровательным домиком сошлись на переносице. Мгновение, другое, и княжна сделала робкий шаг к Серёже.

– Правда?..

– Правда.

–Так, подождите, так вы двое всё это время... взаимно... – едва слышно пробормотала Шереметьева, и глаза её расширились.

К ней тут же подскочила мать, обняла за плечи и стала что-то бормотать. Гости всполошились. Джавахир испуганно оглянулась. Князь Даудов обошёл сестру, встал позади неё и замахал руками:

– Пожалуйста, успокойтесь! Я тоже ничего не понимаю! И могу заверить вас, что моя сестра ничего не понимает!

Шуршание платьев, цокот каблучков, шепотки, разговоры, возмущения только усиливались, как бы он ни старался призвать людей к порядку. Серёжа, центр практически всех последних скандалов нашего клуба, Серёжа, из-за которого мы с подругами оказались там, где оказались, опустился на колени перед изящной княжной в рюшах и бантиках – которые он раньше так не любил, – и прямо посреди храма произнёс:

– Ты выйдешь за меня?

Шум разом утих. Лишь голос толстого батюшки ещё пару мгновений гремел, эхом уносясь под купол:

– Порядок! Прошу всех соблюдать порядок!

Джавахир сжала руки в замок и поднесла к губам. По щекам у неё катились слёзы.

Кто-то тронул моё плечо. Я вздрогнула. Рядом стояла Ирина, а за ней в притвор шмыгнули Сашка и Цешковская. Дверь хлопнула и вновь отворилась. На каменный пол ступила Аня, оглянулась, и наши взгляды столкнулись. Она была всё в том же моём фраке, совсем не успела переодеться, и как же она была прекрасна! Нетрудно догадаться, что я не увидела, а только услышала, как Джавахир в это время произнесла:

– Ты вправду женишься на мне? Бедной иноземке на попечении императора?

– Отец сказал, он будет рад любой невестке. А мне до твоих денег нет дела.

– У меня и нет денег.

– Зато у тебя есть надо мной такая власть, которой ни у кого никогда не было. У тебя есть моё сердце и моя рука. И все остальные части тела тоже.

Кто-то из дьяконов хмыкнул. Евдокия единственная в толпе гостей громко хихикнула. На неё немедленно злобно воззрились остальные. Она ойкнула.

– Да что вы, правда смешно же!

– Тш-ш! – отозвался священник.

Серёжа слабо улыбнулся.

– Так что ты скажешь? Хочешь пойти к алтарю?

– Конечно хочу. Всегда хотела, – Джавахир покачала головой.

– А с кем?

Джавахир бросила виноватый взгляд на Шереметьеву. Та, впрочем, этот жест милосердия совершенно не оценила.

– С человеком, который умеет лазать по крышам.

– Сильные слова. Мне придётся соответствовать и больше не падать, – Серёжа нервно вздохнул. – Так ты... будешь моей женой?

Джавахир вдруг утонула в его глазах и сжала губы, подавляя совершенно глупую улыбку.

– Да. Конечно, да.

А Серёжа охнул и мгновение молчал, пытаясь вспомнить, как в храме божием позволительно выражать любовь неженатой, но уже помолвленной паре. Джавахир протянула ему чуть подрагивающую руку. Он взял её в свою и крепко сжал, прежде чем поцеловать её тыльную сторону.

Храм вновь взорвался возмущениями, криками и их эхо. Кажется, Шереметьева расплакалась в объятиях матери, а князь Даудов нарочно дышал медленно и размеренно, чтобы не ударить Серёжу за весь этот спектакль здесь и сейчас, на глазах у десятка свидетелей. Если бы Серёжа встал на ноги, до его лица он бы не достал, но, как мне кажется, мог бы причинить значительный ущерб, если бы ударил его в солнечное сплетение, а дальше нацелился бы прямиком на почки.

– Я сразу скажу, я не буду венчать другую пару прямо сейчас! – кричал разгневанный священник. – Сначала нужно получить благословение! А с этим в моём приходе у вас, молодые люди, будут серьёзные проблемы!

– К счастью, моя семья ходит в другую церковь, – Серёжа отвесил ему деланный поклон. – Простите, батюшка, все грехи на мне! Пойдём?

Он чуть сжал ладонь Джавахир и потянул её к притвору.

– Собирать осколки нашей репутации? – испуганно уточнила она, следуя за ним, вжав голову в плечи.

– Бриллианты, Ваше Сиятельство! – закричала в это время мать Шереметьевой. – Я требую немедленно вернуть семейные бриллианты!

Джавахир охнула и остановилась. Серёжа обеспокоенно оглянулся на неё. Она вытащила из причёски диадему, сняла серёжки и ожерелье, стащила браслеты и кольца, отколола броши – и сложила миллионное богатство Шереметьевых прямо на пол, под тоскливый взгляд архангела, глядевшего вниз с арки на потолке. Она уже сделала шаг прочь, схватив Серёжу за руку, но он остановил её.

– Ты забыла гребень, – и бережно вынул его из высокой кудрявой конструкции у неё на голове.

Джавахир с благодарностью посмотрела на Серёжу и оставила гребень около остальных украшений, к которым тут же бросился кто-то из Шереметьевых, возмущаясь беспрецедентной халатностью сбежавшей невесты. За считанные секунды Серёжа с Джавахир покинула храм, забрались в экипаж – Серёжа, разумеется, галантно её подсадил, – и затерялись где-то среди людных улиц только-только проснувшейся Москвы.

Тем же вечером выяснилось, что потрясённую и очень нервную Джавахир весь день отпаивал чаем Иван Андреевич, попутно ругая Серёжу на чём свет стоит за то, что довёл бедняжку до такого скандала. Князь Даудов, обнаруживший их, был несколько обескуражен: Иван Андреевич с порога обнял его, мгновенно узнав в его чертах черты Джавахир, проводил к сестре и озаботился сначала чаем, а затем более чем роскошным ужином.

Москва трезвонила о скандале в Казанской церкви весь следующий месяц, и вспомнила о нём вновь, когда стало известно, что кавказская княжна и гусар, укравший её из-под венца, поженились и временно покинули высшее общество по рекомендации их покровительницы княгини Прозоровской.

Но всё это было много, много позже, а я осталась стоять в приделе, когда мимо пронеслась толпа и вылилась наружу, чтобы перекреститься и разойтись по домам и гостям, разнося новый безумный слух.

Сашка выскользнула за Цешковской, отправившейся курить, чтобы успокоить нервы – её лицо в тот день нужно было видеть. Ирина постучала носком сапога по полу, вздохнула и вышла вместе с ними со словами:

– Пойду тоже... покурю.

Мы с Аней остались наедине. В глубине храма дьяконы успокаивали разозлённого батюшку:

– Я отказываюсь венчать по утрам! Что ни день, так все будто с цепи сорвались! Грешно это – так вести себя в храме божием! Вот и пожрёт нас всех геенна огненная за богохульство! И антихрист явится! Помяните моё слово!

Возмущения стихли. В храме вновь настала полная тишина. Только дьяконы где-то вне нашего поля зрения шуршали одеждами. Аня оглянула притвор, словно была здесь впервые.

– У меня нет платка, – произнесла она.

– У меня есть носовой.

– Меня выгонят отсюда?

– Скорее косо посмотрят. Хочешь остаться?

– А ты?

Я пожала плечами и наконец зажгла и вернула на поминальный столик свечи, которые уронил Серёжа. Как неловко перед усопшими! Зажигая свечи, я думала о маме, Алёше Батюшкове, Гришке и остальных пленных офицерах, я не помнила ни их лиц, ни имён, но мой порыв был искренним. А ещё я подумала о тех, кто пал в бою там, недалеко от рощи, где меня взяли в плен.

Аня молча наблюдала за мной, а затем сама двинулась внутрь, в храм, остановилась где-то сбоку и осторожно осмотрелась. Я робко встала рядом, словно мне не было места ни около неё, ни в этом святом месте.

– Никогда здесь не была. В этом соборе.

– Кажется, нужно что-то делать. Люди... подходят к иконам и о чём-то молятся, правда? – спросила Аня, словно тоже чувствовала, что ей здесь не место.

– Можно молиться и про себя. Можно даже не использовать для этого слова.

– Тогда я буду молиться, чтобы ты поумнела, – фыркнула Аня и отвернулась, делая вид, что её, атеистку, увлекли иконы.

– Хорошая молитва. А я буду молиться о твоём прощении, даже если не имею на него права.

Аня промолчала.

– Я знаю, что не могу просить об этом, но... что мне сделать, чтобы это стало возможно? Чтобы прощение стало возможным.

Даже мой шёпот, казалось, отскакивал от стен, взбираясь по ним всё выше и выше – прямиком к куполу. Аня молчала.

– Значит, всё кончено? – догадалась я; внутри было слишком много чувств, но в голове – тишина, ни единой мысли. – Мне будет тяжело, но я уйду, если ты попросишь. Я понимаю, что искупить мою вину... непросто.

Аня глубоко вздохнула. Ей мешал говорить ком в горле.

– Разве не этого хотел мой брат? – произнесла она. – Хочешь исполнить его заветное желание?

– Не важно, чего он хотел. Чего хочешь ты?

– А чего хочешь ты?

Я слабо улыбнулась.

– Давай поссоримся из-за того, кто из нас первой скажет, чего хочет.

– Мне очень хотелось дать тебе затрещину, – призналась Аня. – Надеюсь, меня не выгонят за эти слова из церкви.

– Какие только слова не произносились на исповеди, – ответила я и, на всякий случай отступив в сторону, уточнила, – Ты всё ещё... этого хочешь?

– Нет, но мне хотелось дать тебе затрещину не рукой, а пистолетом.

– Я хороший пример того, что насилие не сделает жизнь легче.

– Боишься меня? – Аня вдруг усмехнулась совершенно по-старому, как усмехалась ещё до того, как я наконец осмелилась её поцеловать.

– Нет, не боюсь.

– Тогда сделай шаг обратно. Я придумала условие, при котором я смогу тебя простить. Не сразу, – немедленно уточнила она. – Потому что я говорю с тобой, и меня всю до сих пор трясёт, и слава богу, что я хотя бы не плачу.

Я подняла на неё взгляд. Она вовсе не казалась разбитой и готовой расплакаться, и от мысли, что я не смогла этого заметить, не смогла догадаться, что у неё в голове, мне стало дурно. Не знаю, чего я ожидала, но я шагнула к ней и прижала к себе. Ане понадобилась пара мгновений, чтобы прийти в себя.

– Я худшая невеста, которую только можно было найти, – прошептала я и обняла её ещё крепче.

– Всё можно... что ж, не исправить, но сделать лучше, – ответила она и обняла меня в ответ. – Ты всегда выбираешь страх, когда происходит что-то из ряда вон выходящее. Я понимаю, что когда-то этот страх спас тебе жизнь, и всё же, я хочу, чтобы ты так больше не делала.

Я погладила её по спине, её ладонь пробежалась по моему затылку. В Аниных объятиях я вдруг вспомнила, что чудовищно устала и едва держусь на ногах после бессонной ночи – и она, должно быть, тоже.

– Выбери не страх. Выбери меня. Не отворачивайся от меня, – она чуть отстранилась и посмотрела мне в глаза. – Такое случается, когда заводишь себе невесту, – Аня даже смогла грустно улыбнуться. – Случается такое, что теперь тебе есть на кого положиться. Да-да, звучит безумно, но я проверяла, так и бывает.

Не знаю, почему, но я мучительно долго искала ответ:

– Ты тоже можешь на меня положиться. Прости, что я не... что я ничем не могу подкрепить свои слова. Я только и делала, что доказывала обратное.

– Посмотрим, что с этим можно сделать. Строго говоря, положиться на тебя я могу когда захочу. Правда, понадобится кровать.

Я рассмеялась, но не исключаю, что также покраснела, как яблоко по осени. Аня потянулась вперёд и легко поцеловала меня, затем опасливо оглянулась и, не обнаружив никого в пустом зале, поцеловала вновь.

Не знаю, как точнее описать этот поцелуй. Не было в мире жеста привычнее, жеста дающего такое же чувство безопасности, такого же успокаивающего. Должно быть, самое близкое сравнение – это настойка валерианы. Её поцелуй был похож на крепкую настойку валерианы, немного горькую, зато бережно заматывающую тебя в кокон, через который ты не почувствуешь ни страха, ни злости, ни разочарования. Всё, что было, пройдёт, и скоро всё будет иначе.

– Это Серёжа собрал вас здесь?

– А кто ж ещё?

– А Сашка с Цешковской?

– Всё это время искали вас на другом конце города, но, к счастью, мой всю ночь не спавший лакей успел найти их и привезти обратно. Очень устали, облазили пол леса в округе, но Ирина сказала им: «Серёжа сейчас сделает глупость», – и они разом стали бодрыми и полными сил, – Аня зевнула и удивительно буднично предложила, – Поехали домой? Будем спать до самого вечера.

Я в жизни не слышала более романтичного предложения.

– С удовольствие. Только у меня есть одно последнее дело.

– Поставить свечку? Помолиться?

Вряд ли это было необходимо, но я не знала, как ещё хоть немного искупить свою вину, и я опустилась перед Аней на колени. Она озадаченно посмотрела на меня сверху вниз.

– Ценю твоё рвение, но мы же в церкви. Полагаю, сидеть на чужих лицах здесь несколько неуместно.

– Нет, я... хочу сделать кое-что другое. Не то, о чём ты подумала! Господи, и это моя невеста! – я вздохнула, а Аня просияла; мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы подавить улыбку. – Просто Серёжа вдохновляет своим сумасбродством, и мне показалось, после всего этого... было бы уместно спросить тебя ещё раз. Ты точно согласна стать моей женой?

Я взяла её руку в свою и поцеловала. Аня растерялась. Я в жизни не видела зрелища милее растерянной Ани, которая никогда не лезет за словом в карман.

– Разве я неясно выразилась ранее, Евгения Александровна? Неужели вы думаете, что у меня есть проблемы с памятью? – уточнила она.

– Анна Петровна, я думаю, вам стоит всего лишь дать ответ, – я снова поцеловала тыльную сторону её ладони, на этот раз надолго задержав губы на её коже.

Если бы мне так смертельно не хотелось спать, то по возвращении домой я бы безотлагательно попробовала на вкус не только её ладонь.

– Не заставляй меня повторять вопрос, – я чуть улыбнулась.

– Может быть, я хочу, чтобы ты его повторила, – ответила Аня.

– Упиваешься моментом?

– Есть в этом что-то опьяняющее – когда такая женщина стоит перед тобой на коленях, – румянец чуть тронул её щёки. – Ты будешь винить меня в том, что я не могу тобой налюбоваться? И никогда не смогу?

– Ты станешь моей женой? – прошептала я.

– Да, – Аня улыбнулась. – Только если ты вдруг не решила передумать.

– Я не передумаю, если ты не передумаешь.

– Ой, да брось! – она слабо рассмеялась, потянула меня наверх, обхватила моё лицо руками и поцеловала снова, медленно и мягко.

– Клянусь, это конец, – прошептала я ей в губы. – Больше никаких безумств.

– Без меня? Никаких. А со мной тебе придётся безумствовать всю оставшуюся жизнь, – возразила Аня.

– Хочешь снова залезть на дерево?

– Залезу, если ты будешь меня ловить.

– Мои руки всегда в твоём распоряжении.

– Замечательно, я умею распоряжаться красивыми руками.

– Я почувствовала фантомную боль в запястьях.

– Не делай комплименты моим навыкам вязания узлов, я делаю их очень слабыми, ничего у тебя болеть не может!

Так мы и стояли, снова в мире, где всё исчезает – зевали, целовались и глупо шутили, нанизывая одну неприличную шутку на другую, пока неподалёку не раздались шаги кого-то из дьяконов. Мир, где всё исчезает, лопнул, как пузырь, но я знала, что он будет возвращаться вновь и вновь, пока Аня рядом со мной. А бедняга дьякон охнул от неожиданности, увидев нас, и что-то протяжно закричал. Что именно – мы не слышали, мы уже бежали прочь, и к куполу поднималось эхо топота наших сапог. За нами хлопнула тяжёлая деревянная дверь, а снаружи было солнце и будущее.