XXXII. Всё, чёрт подери, теперь возможно

Наверное, вас не удивит тот факт, что после спектакля и бала самым первым имение княгини покинул Серёжа. Произошло это довольно тихо и незаметно для кого-то столь громкого и заметного, как он. Просто в один прекрасный день, и день этот был следующий после бала, он услышал, как после завтрака в одной из гостиных Шереметьева объявляет подруге о помолвке с Джавахир, не выдержал, и выпросил у княгини позволения уехать, не дожидаясь конца дачного сезона.

– Неужто совесть взыграла? – холодно отозвалась она.

– Взыграла, Ваше Сиятельство, – Серёжа вдруг стал покорным, точно дворовый пёс.

– Когда же ты собираешься уехать?

– Сегодня же. О багаже распоряжусь, вышлют следом.

– И как? Стоило оно того? – ядом, который сочился из княгининых слов, можно было массово травить новорожденных котят.

– Всё в этой жизни того стоит.

– В философы податься собираешься?

– Мои чувства искренни, даже если они недолговечны.

– Всё это было задумано не для того, чтобы женить Женю, Сашку и Ирину, а чтобы исправить тебя.

– Кажется, я неисправим.

– Действительно. Если уж такая талантливая девушка, как Джавахир, не смогла вразумить тебя, то никому это не под силу.

– Вы будете удивлены, но я глубоко сожалею о том, что причинил ей боль.

– А о том, что ты причиняешь боль себе, ты не сожалеешь?

– Наверное, я ничего не чувствую.

В глазах у него стояли слёзы.

– Ты любишь её.

– Женя тоже так говорит.

– Потому что мы твои самые близкие люди. Никто не знает тебя лучше нас. Кажется, даже ты сам, раз отказываешься от того, что жизнь подносит тебе на блюдечке с золотой каёмочкой.

Серёжа до ужаса формально откланялся перед женщиной, которая знала его как облупленного, и ушёл. Перед отъездом он зашёл к Сашке и Ирине, сказал пару слов на прощание и был таков, только от меня двумя словами было не отделаться – необходимо было два десятка слов.

– Почему ты не сделал ей предложение?

– Я не знаю. И отвечать на эти вопросы больше не буду. Пришлёте приглашение на ваш с Аней званый ужин? Я обязательно буду, чтобы посмотреть на счастье, которое упускаю.

– А если я позову Джавахир?

– Как жестоко с твоей стороны так над ней издеваться.

– Как жестоко с твоей стороны разбивать ей сердце!

– Желаю вам счастья.

– На свадьбу приедешь? Мы сыграем её в Вятке, для Аниной родни. У меня-то родни почти нет. Дай бог дядя с женой покажутся.

– Приеду.

На том мы и попрощались. Обниматься и жать руки было излишне – вскоре мы ещё увидимся вновь.

В Москву вернулся совсем не тот Серёжа, который из неё уезжал, и его домочадцы были потрясены столь разительными переменами в человеке весёлом и почти не задерживающемся дома. Серёжа провёл в своих комнатах три дня, спускался только на ужин, читал какие-то дамские романы, оставшиеся от его покойной матери, лежал и изредка отжимался, чтобы размяться и продолжать лежать. На четвёртый день, когда он вдруг обнаружил в своём столе портрет Джавахир, что он забыл здесь на два месяца, в комнату к нему постучал отец. Как вы помните, человек темпераментный, но безумно неравнодушный к тому, что происходит с его ребёнком.

– Софа, что это? Как это прикажешь понимать? Ты, конечно, солдат, но разве при этом... диагнозе позволительно переставать быть человеком и разводить в своей комнате... даже не знаю, что! Курятник, овчарню, псарню, свинарник, в конце концов!

Серёжа сел на краю кровати, пригладил рукой растрепавшиеся и отросшие волосы, поправил воротник рубашки и посмотрел на отца невидящим взором. Иван Андреевич – если вы ещё не позабыли его имени, появлялся он в моём повествовании ровно один раз, – распахнул шторы и открыл окна, деловито чихнул от пыли и на мгновение выглянул из комнаты, чтобы позвать экономку.

– Поглядите, что она тут развела! Да уж лучше бы снова девок водила, ей-богу! Для них ты бы хоть позволила здесь прибрать!

Экономка покачала головой и вызвала двух служанок, чтобы убрать комнату. Иван Андреевич ревностно осмотрел всё вокруг на предмет спрятанных пустых бутылок из-под вина или водки, но ничего не нашёл. Серёжа решил наказать себя трезвостью и страдать с чистой головой, опьянённой разве что воспоминаниями о Джавахир и болью в сердце, которая всё никак никуда не уходила.

Он долго безучастно смотрел, как вокруг вьются слуги, как приносят ведро и швабру, протирают пыль и, наконец, взбивают одеяла и подушки, перед тем как поменять постельное бельё, пропахшее кислым потом. Иван Андреевич недоумевал.

– Пойдём ко мне в кабинет.

А в кабинете плеснул ему коньяку и протянул стакан.

– Это что это за кручина невыносимая свалила тебя с ног? А ну отвечай. Не молчи перед отцом!

– Девица, ваше благородие, – Серёжа послушно выпил предлагаемый коньяк и поморщился.

– Опять крестьянка? Или, может, для разнообразия – купеческая дочь? Или на этот раз хотя бы женатая или замужняя? Удиви меня!

Серёжа поморщился снова, но не от коньяка.

– Благородная кавказская княжна, только вышедшая в свет.

– И уже нашедшая на свою голову тебя?

– Женька свела. Случайно.

– И что? В Москве теперь стало на одну опороченную тобой девицу больше?

– Именно так, – Серёжа смотрел себе под ноги, а Иван Андреевич изучал его прищуренным взглядом в ожидании подвоха.

– А дальше?

Иван Андреевич снова плеснул ему коньяку. Серёжа снова покорно выпил. На его щеках выступил румянец.

– Она женится на другой.

– Ай, молодец! Так тебе и надо, – буркнул Иван Андреевич и в тот же стакан плеснул ещё и себе; выпил, даже носом не повёл, поднял глаза на Серёжу и обомлел: тот с трудом сдерживал слёзы. – А это ещё что за фокусы?

– Похоже, я люблю её.

– Любишь?! – Иван Андреевич искренне не верил своим ушам.

Да не может быть такого, чтобы у его непутёвой дитяти мозги вдруг взяли да встали на место! Что ж это за волшебная княжна  такая? Где на Кавказе учат таким чудесам? И почему ему пришлось ждать этого магического превращения десять лет бесконечного кутежа с коротким перерывом на службу и войну?

– Люблю, – повторил Серёжа, и слёзы покатились у него по щекам.

Грубое, а всё ж таки отеческое, сердце Ивана Андреевича не выдержало. Он сделал осторожный шаг к Серёже и обнял, уложив его голову себе на плечо – Серёжа своим ростом был обязан покойной матери, а не отцу.

– Так это... кто же тебе мешает отбить её и жениться? Ты у нас вон какая, супругов разлучаешь, охотниц за приданым доводишь до истерик, да и мало ли чего ещё! Или она не любит тебя?

– Любит. Так, как никто не любил.

– Это ж надо...

– Она бедная. Без гроша. И я боюсь, что всё пойдёт наперекосяк, что чувства снова уйдут, как они уходили уже много раз! Да и нужна тебе такая невестка...

– Я на любую был бы согласен, лишь бы тебя приручили, – проворчал Иван Андреевич.

– Она ушла. Поздно пытаться что-то исправить.

Серёжа отстранился, вытер слёзы и уже было собирался идти, но пересилил себя и произнёс, стараясь говорить твёрдо, чтобы слова прозвучали как свершившийся факт:

– Она навела меня на одну мысль. Что я... никогда не была женщиной. А всю жизнь чувствовала себя мужчиной, – ставший за эти дни непривычным женский род словно царапнул язык и проскрипел на зубах. – И теперь... все подруги зовут меня полковым именем.

– Это каким? – рассеянно уточнил совершенно выбитый из колеи Иван Андреевич.

– Серёжей.

– Финкельштейном? И что, все до сих пор поди верят, что ты еврей? С твоими-то лохмами.

Лохмы тоже достались Серёже от матери.

– Я говорил всем, что у меня немецкие корни, – тихо ответил он, не представляя, почему отец ни слова не говорит о самом важном, и добрый ли это знак.

– Корни немецких евреев. Ты ещё идиш выучи, – буркнул Иван Алексеевич, чтобы не молчать.

– Вот возьму и выучу.

Они оба знали, что сосредоточиться на обучении Серёжа попросту неспособен. Иван Андреевич помолчал. Его лицо чуть вытянулось, а затем чуть сплюснулось.

– Значит... Серёжа?

Серёжа кивнул, сжав губы и готовясь обороняться.

– Ну, ты и вправду всё равно что мальчишка. С самых пелёнок, – Иван Андреевич почесал подбородок. – Но в самом худшем смысле этого слова.

– Но я ведь... служил и служу своей стране на ратном поле. Стараюсь стать... лучше. Насколько это возможно. Подругам... помогаю.

Ивану Андреевичу было до ужаса странно и непривычно слышать, как его дочь говорит о себе в мужском роде, но доводить Серёжу расспросами он больше не решился. Того и гляди, расплачется вновь. Ведь это же всего лишь слова... правда? Слова иногда имеют огромное значение и могут убить человека или его честь, но в случае с его доч... сыном, кажется, мало что имело значение, кроме – тут Иван Андреевич сам себе подивился – его счастья. Ведь, став счастливым, Серёжа, должно быть, угомонится? Угомонится ведь, правда?..

– Ладно, иди, там, похоже, уже закончили с твоей спальней. Лежи, сколько вздумается, я всё равно не заставлю тебя оттуда выйти.

– Я выйду. Однажды.

Серёжа трусливо сбежал от озадаченного отца. И ещё долго смотрел на портрет Джавахир. Сердце жгла невыразимая тоска, поглощавшая всё, что когда-то было внутри. Серёжа в ужасе смотрел в темноту ночь напролёт, ощущая, что неминуемо превращается в пустоту.

***

Сначала Ане казалось, что она находится в центре бушующего хаоса. Мы целовались, словно в последний раз, и беспорядочно стягивали друг с друга одежду: вот платье упало около дверей, вот исподняя юбка – у стены, вот мой жилет совершенно пропал из поля зрения, вот за ним последовала рубашка. Анины руки прошлись сквозь мои волосы, а мои губы прошлись от её уха вниз вдоль всей шеи, и никакая нательная рубашка не помешала мне упасть к её ногам и забраться под неё, заставить Аню шире расставить ноги и поцеловать её там, потереться об неё носом, поцеловать вновь, а затем пробежаться по ней языком, слушая её тихие стоны.

– Я хочу ещё, – Аня схватилась за мои волосы. – Я не смогу стоять так долго.

Её ноги чуть дрожали под моими руками. Я коснулась её языком в последний раз, выпуталась из её юбки и раздела её прямо там, у стены – ей безумно нравилось, когда я раздевала её, – подхватила на руки и донесла до кровати. Аня пискнула от неожиданности, но была вынуждена замолчать, потому что за стенкой как-никак спали её родители.

– Чего ты хочешь? – прозвучал у неё над ухом мой голос.

Она оказалась в постели, на смятом одеяле, и дёрнула меня к себе.

– Тебя, сверху. Ты представить себе не можешь, во что я превращаюсь, когда ты сверху.

– Сейчас представлю.

Я нависла над ней, прижавшись бёдрами к её бёдрам. Аня ахнула, притянув меня ближе. Моя рука прошлась по её телу от её груди к промежности и коснулась её. Пальцы нашли влажный вход.

– Вот так нужно встречать гостей, – прошептала я.

– Я гостеприимная хозяйка. Никого не заставляю топтаться на пороге.

– Никого? – удивилась я.

– Тебя. Только тебя не заставляю топтаться на пороге.

Мои пальцы сделали несколько неспешных кругов чуть выше, а затем спустились вниз и вошли в неё, но совсем неглубоко.

– Пожалуйста, войди в меня.

– А что я делаю?

– Издеваешься.

– Стало быть, только тебе позволено издеваться?

– Глубже. Пожалуйста.

– Даже так?

– Даже так. Пожалуйста.

Я медленно погрузила пальцы внутрь. Аня растянула губы в улыбке и прикрыла глаза. Я осторожно толкнулась, она закивала, требуя больше. Я толкнулась вновь, коснулась её сверху и толкнулась ещё. Аня шумно втянула носом воздух. Поцелуи, словно маленькие фейерверки, расцветали на её шее, около уха, на плечах и груди, пальцы двигались всё быстрее. Она обняла меня и царапнула ногтями по спине.

Всё её существо сжалось вокруг того места, где двигались мои пальцы. Я поцеловала её в губы, поцеловала её грудь и ускорила движения. Внутри и снаружи, на коже и под кожей, мягкие и настойчивые.

– Ещё-ещё-ещё!

– Всё, что только захочешь.

– Пожалуйста, – её голос стал высоким и тихим, и я едва расслышала её.

Она вздрогнула и застонала. Конец, самый пик, был похож на мягкую волну – не то на морскую, не то на воздушную. Аня открыла глаза и проснулась.

На подушке рядом лежала оставленная мной записка. Она увидела её глазами, но разум её не заметил.

Что это такое? Был сон... нет, не сон, то была я! Прошлой ночью и во сне? Неужели прошлая ночь была так хороша, что сумела пробраться в её сон?

Аня старательно сопоставила все факты: поцелуй у двери, летящая прочь одежда, мой язык, ласкающий её между ног, пока её колени дрожат, и она чувствует, что вот-вот упадёт. Я и вправду раздела её, подхватила на руки и уложила в кровать, и она смотрела на меня так, будто я – падающая звезда, способная исполнить любое её желание. А потом... нет, потом были не только мои пальцы, но и мой язык, и в этом явь и сон различались. Аня не сразу смогла дойти до конца, но когда наконец достигла его, она и вправду не сдержала стон, такой красивый, что ещё долго музыкой играл у меня в ушах, даже тогда, когда Аня предложила мне попробовать то, что Серёжа называл ножницами.

Впрочем, ножницы оказались концепцией совершенно далёкой от нас, и мы сошлись на том, что лучше всего связать мне руки поясом Аниного шлафрока и вновь предоставить ей возможность делать со мной всё, что ей заблагорассудится: целовать, щекотать, дразнить и долго-долго держать на краю, прежде чем позволить мне...

Аня закрыла горящее лицо руками. Хороший сон. Хорошая ночь. Вот бы каждый день засыпать и просыпаться только так. Для полного счастья рядом не хватало только меня самой, чтобы как следует отблагодарить за то, что я не покидаю её даже во снах.

Аня схватила записку и прочитала: «Вспомнила об одном неотложном деле. Уеду до вечера к княгине, чтобы его уладить. Это по поводу моих вещей. Не беспокойся. Бесконечно тебя люблю».

– Ах вы так, Евгения Александровна... – она сжала губы. – Ну и пусть.

Сон оставил приятное послевкусие: внизу живота клубилось желание, руки так и тянулись коснуться себя. Аня глянула на часы: половина девятого. Пустяки. Никто даже не заметит.

Надо сказать, со дня спектакля прошла неделя, и мы вернулись в Москву, чтобы подготовиться к ужину. Перед этим, правда, один раз сбегали на те самые пруды. Какое это было наслаждение – купаться, окатывать друг друга столпами брызг, драться и ругаться, а затем стоять посреди пруда, прижавшись друг к другу, и бесстыдно целоваться. Ох, как хорошо я в тот день понимала Тоню и Марию, в своё время получивших от княгини нагоняй за точно такого же рода купания!

День и вправду был замечательный. Аня продолжала нежиться в постели, изо всех сил стараясь вспомнить его, восстановить в памяти каждую деталь: как мокрая рубашка облепляла мою грудь и спину, как красив был контраст моей загорелой шеи и белоснежного воротника, как я убирала волосы от лица, зачёсывая их назад пальцами, как я лежала на причале и щурилась от солнца, а Аня разглядывала меня. Как после я обнимала её за талию, а мои руки то и дело опускались неприлично низко, как мы стояли по пояс в воде, а она касалась меня, спускаясь всё ниже и ниже, и как ошеломление на моём лице сменилось наслаждением, и в глазах заплескалась концентрированная любовь.

– Прямо здесь? – шёпотом спросила я.

– Ну не на берегу же! Там песок. Мы испачкаемся и все всё поймут. Нужно учиться на ошибках Джавахир и Серёжи, – возмутилась Аня.

– Как насчёт ошибки Тони и Марии?

– Ты не понимаешь, это совсем другой случай. Им нельзя, они не были помолвлены. Нам можно.

– Я даже не знаю, смогу ли я...

Аня прижалась ко мне ближе, обняв за талию одной рукой. Её пальцы, забравшиеся под мою рубашку, двигались всё быстрее.

– Сейчас узнаем.

Я поцеловала её, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. Заправила за уши её мокрые волосы и обхватила ладонями её лицо.

– Я люблю тебя. Но ты настоящая сорвиголова.

– Я ни за что не сорву себе голову. Тебе же будет не на чем сидеть!

Я устала смущаться и возмущаться, поэтому сдалась её неприличному очарованию и рассмеялась. Через минуту мне было не до смеха, и Аня досконально помнила всё, что делала, чтобы мои неловкие смешки превратились в тихие стоны.

Аня устроилась на подушках поудобнее, накрыла одеялом только живот и бёдра и нырнула под него рукой. Привычные движения собственных пальцев не шли ни в какое сравнение с тем, что было на прудах или прошлой ночью, но им удалось за считанные минуты довести её до сладкой дрожи и одного подавленного стона. Аня поправила одеяло и недовольно сжала губы. Даже близко не те же ощущения, которые она испытывала со мной, хотя раньше было иначе: удели себе немного времени, три-четыре раза в неделю, и, кажется, тебе и вовсе не нужна очередная девчонка, способная в любой момент тебя предать.

Аня развалилась на кровати морской звёздой и оглянулась вокруг: везде в комнате было заметно моё недавнее присутствие. В приоткрытом окне, в её платье, которое я перед уходом повесила на ширму (оно ночь напролёт пролежало забытое на полу), в записке, открытой чернильнице и испачканном пере, в поясе шлафрока, который так и остался висеть на столбике кровати, смятый там, где были узлы. Аня сладко вздохнула, потянулась и провалялась в кровати ещё час.

День прошёл размеренно и счастливо, только около пяти заглянул Васин друг из полка и, не найдя Васи, вздохнул, попрощался и ушёл, поправив на макушке цилиндр. Около шести Ане стало скучно, и она написала княгине короткую записку с вежливым требованием поскорее отправить её невесту в её новый дом и послала отнести бумажку единственного лакея Сазоновых, который также выполнял обязанности камердинера для Петра Васильевича и, временами, для Васи, когда тот обитал дома.

Собирая на стол ужин, Марфа Кирилловна проворчала:

– Из-за их благородия Евгении Александровны я ничего теперь в этом доме не понимаю! Ни когда подавать еду, ни когда ставить ванну...

– Это временное неудобство, – Аня в ответ только улыбнулась. – Вот сама не заметишь, как мы изучим все её привычки, они сольются с нашими, и жизнь снова станет понятной.

– Ещё для одной привычки изучать... Марфа Кирилловна памяти на вас всех не наберётся, – сообщила та и водрузила в центр обеденного стола запеченную курицу. – А Евгения Александровна, раз такие непунктуальные, будут есть холодное!

– Правильно, один раз съест холодное и потом неповадно будет, – согласилась Аня. – Так держать, Марфа Кирилловна.

Через три часа, что-то около восьми, праздный Сазоновский лакей вернулся с новостью, что меня в доме княгини нет. И княгинины слуги – а она сама на тот момент ещё не вернулась, – даже не слышали о том, что я должна была у неё появиться, как и Сашка с Цешковской, приехавшие заранее, чтобы подготовить дом к возвращению княгини и Аусдис.

Аня до поздней ночи нервно ждала меня в гостиной. Перед тем, как пойти спать, Лерочка, кутаясь в тонкую шаль, погладила её по плечу.

– Не переживай, куда она от тебя денется? Она ж влюблена по уши! Может, весь день кольцо ищет? Или ещё какой подарок?

Аня рассеянно кивнула. Её душу нещадно грызли сомнения. Пробило десять часов ночи. Одиннадцать. Двенадцать. Аня не выдержала, подскочила, собралась и поехала к княгине, наказав праздному лакею сразу же бежать туда, если Женя вдруг объявится. На крыльце княгининого особняка её встретила потрясённая экономка с дрожащей свечой.

– Анна Петровна, куда вы! Как вы!

– Евпраксия Ильинична и Александра Семёновна уже спят? – спросила Аня, без спроса заходя в прихожую, скидывая с плеч палантин и снимая капор. – Мне нужно с ними поговорить.

– Спят. Да, совершенно точно спят. Может, я передам им ваши слова завтра?

– Я думаю, они будут не против, если я их разбужу.

– Анна Петровна, да как можно!

– Они женщины военные, им не в новинку неожиданные пробуждения.

– Так ведь... так ведь... а если они... Они ведь...

– Вы пропустите меня или нет?

– Алёнка? Алёнка! Иди быстрей согрей Анне Петровне чаю. Принеси в малахитовую гостиную. Чтобы с пирожными, как барышня любят, – крикнула экономка в глубь дома, а затем вновь повернулась к Ане. – Может, вы посидите немного, успокоитесь, придёте в себя?

– Я совершенно в себе, – холодно отозвалась Аня.

– Да как же! Я же вижу, что вы места себе не находите, и записка эта... Разве Евгения Александровна не вернулись? Пойдёмте, пойдёмте, Алёнка уже убежала за чаем! – она потянула её внутрь и прочь от главной лестницы.

В коридор стекались остальные слуги, всполошённые, все в ночных сорочках, кутающиеся кто в покрывало, кто в шаль, кто в куртку. Тёмная прихожая особняка стала похожа на пристанище призраков, бледных и бестелесных, неподвижных и потрясённых. Аня вырвала руку из крепкой хватки экономки, пробралась сквозь их ряды, поднялась по главной лестнице и стала заглядывать в комнаты под причитания взволнованной экономки – она совершенно позабыла, где жила Сашка, а где – Цешковская.

– Анна Петровна, да прекратите же вы! Умоляю вас, давайте спустимся вниз! Что с вами стряслось? – экономка схватила её за руки, когда она подошла к очередной двери.

Аня сама не знала, что с ней стряслось. Её била дрожь, а в голове всплывали моменты из прошлой ночи, которые с каждой минутой моего отсутствия казались всё более и более зловещими знаками. Я без конца целовала её, не могла оторваться ни на секунду, и Ане стало страшно, что я пыталась нацеловаться с ней на всю жизнь вперёд. Я всё осыпала её комплиментами: как ярко горят её глаза, как её улыбка лишает дара речи, как красив изгиб её шеи, как её волосы похожи на гречишный мёд, а грудь, и талия, и плечи, и руки, и бёдра, и даже коленки и маленький животик – всё в ней идеально и ни от чего в ней невозможно отвести взгляд.

Что если я говорила ей всё это, потому что точно знала, что говорю в последний раз? Что если после я обнимала её и без конца повторяла, что люблю, потому что собиралась сделать с собой нечто ужасное? Что если я ушла до её пробуждения, чтобы было не так тяжело прощаться?

Аня подавила всхлип и утёрла глаза, вдруг наполнившиеся слезами. Это безумие. Такого не может быть. Бред, бред и ещё раз бред!

Вдруг в конце коридора открылась дверь в Сашкину комнату, и оттуда появился новый призрак – седоволосый и разгневанный. Цешковская завязывала шнурки на вороте рубашки, её штаны были застёгнуты не на все пуговицы.

– Чего такое? Горим? – гаркнула она.

Аня, экономка и вереница растерянных слуг, тянущаяся от главной лестницы, замерли.

– Женя была сегодня здесь? Хоть на минуту заходила? – в отчаянии спросила Аня.

– Мы ж ответили твоему лакею, – Цешковская вышла ей навстречу, прекрасно сохраняя достоинство, чтобы не приковывать внимание к своей некоторой... неопрятности.

– Она до сих пор не вернулась. Она соврала мне в записке, – Аня достала из сумочки помятую бумажку, исписанную моим почерком.

–Женя? Соврала?

– Иначе я сошла с ума.

– Это крайне маловероятно, – вставила Сашка, выглянув из дверного проёма. – Скорее я поумнею, чем вы поглупеете, Анна Петровна.

– Тогда где она? Неужели она могла... могла!

Закончить предложение было выше её сил. Цешковская опустила руку на её плечо, гнев покинул её черты.

– С чего ты взяла, что она собирается сделать с собой что-то?

– Я не могу сказать, – Аня затрясла головой. – Но это возможно. Всё, чёрт подери, теперь возможно!

Цешковская попыталась её успокоить:

– Вы только не переживайте, Анна Петровна. Куда Женя могла пропасть? Куда бы она поехала, если бы ей было плохо?

– В лес, – предположила Сашка. – В прошлый раз она чуть ли не до Сокольнической слободы доехала.

Цешковская покачала головой:

– В тот раз она своровала коня, но все княгинины кони на месте. Пропади какой конь, мне бы сообщили, мы бы давно заметили.

Аня вздрогнула.

– Левкипп. Он в конюшнях Хамовнических казарм. Она могла забрать его?

– Чего она только не могла, – вздохнула Сашка.

– Велите запрягать экипаж, – приказала Цешковская экономке. – Быстрее, быстрее!

***

Серёжа покинул свою комнату поздно вечером, нарядившись в мундир, и провёл полночи сначала на одном, а потом на другом балу. Иван Андреевич, казалось, даже обрадовался этому и не посмел препятствовать. Каждый ли день у его доч... сына, скорбящего по потерянной любви, кончается запас жалости к себе и появляется какое-никакое, а всё ж таки желание жить? Редкое событие, почти такое же уникальное, как солнечное затмение!

Но на балах Серёжа искал не веселье, танцы и вино, а кое-что гораздо, гораздо хуже для здоровья: сплетни. На втором балу сплетни нашлись, да такие, что он, подражая мне в конце весны и в начале лета, нашёл себе выпить и сбежал прежде, чем оркестр заиграл вальс. Теперь его цель была ещё более прозаичной и ещё более разрушительной для здоровья – рыдать и пить, пить и рыдать, пока чудовищная свежая сплетня не начнёт казаться пустяком.

Для этого великого дела он выбрал подругу, которая могла не просто выслушать, а также больно уколоть его в ответ сарказмом и упрёками. Серёжа поехал к Ирине. Но, как и Аню в доме княгини, его встретили лишь сонные слуги.

– А где..?Где? – спросил Серёжа, начавший опустошать бутылку ещё по дороге.– Ирина Дмитриевна не дома-с? Разве-с?

Нет, это не язык заплетался, это ему показалось, что без «с» на конце его слова будут звучать совершенно не смешно. А так не пойдёт. Мало у него уже в жизни горя?

– Не дома. Ночуют у невесты.

– У невесты? Да как же... быть того не может. Её невеста такая... сдержанная. Если не сказать ханжа.

– Раз так, может, поехали вместе куда, мне-то почём знать? – фыркнула служанка.

– Да... вам нипочём...

– Ваше благородие, вы что, пьяны?

– А то, – Серёжа посмотрел на бутылку, которую держал в руке.

Она оказалась совершенно пуста, а он даже заметить не успел, как перестал твёрдо держаться на ногах и захотел смеяться, точно форменный дурачок.

– Вам принести воды..? – служанка приподняла брови.

– Нет, спасибо, я нашёл неподалёку потрясающий пруд, просто загляденье! Прозрачнее воды я в жизни не видал. Там и напьюсь, и искупаюсь. Покорнейше прошу-с простить-с, всего доброго! Доброй ночи! Доброго утра! Оно скоро наступит, если вы не знали, – он взмахнул рукой, развернулся и зашагал прочь, к кованой калитке, окружавшей дом генерала Андреянова.

Выйдя на дорогу, он едва не попал под тормозящий у ворот экипаж. Закричать не успел, только громко произнёс грязнейшее ругательство, так что вся улица слышала. Он отскочил к кованой ограде, едва не проткнул мундир одной из острых пик, что торчали между высокими железными зубцами в качестве украшения, ударился о белёный кирпичный столб на углу и вымарал чакчиры в пыли.

– Да чтоб вам пусто было! – закричал он вознице, затем понял, что угроза более чем жалкая по сравнению с предыдущим ругательством. – Вы знаете, кого имели честь сбить?! Я вам ваши слепые глаза могу и повыбивать!

Возница спрыгнул с облучка коляски и бросился к нему с извинениями, помог встать и даже потянулся было отряхнуть его чакчиры, но Серёжа оттолкнул его, чтобы не терять остатки достоинства. Из коляски выпрыгнули два господина, за ними выбралась дама.

– Господи боже, вы не пострадали?

Перед Серёжей в мутном свете фонаря вырисовалась до боли знакомая фигура, говорящая до боли знакомым голосом.

– Епарасия Илинишна? – пытаясь выговорить её имя, он съел едва ли не половину звуков.

Загудела голова. Мир покачнулся, хотя он уже достаточно твёрдо стоял на месте. Второй «господин», подскочивший сбоку, чтобы его поддержать, оказался Сашкой, одетой во фрак своей жены – он был ей заметно не по размеру, – и с огромным вихром на затылке, будто её только подняли из кровати.

– Серый, ты откуда тут?! – воскликнула Сашка.

– А мы его ищем, ищем! Отца будим посреди ночи, в дом врываемся... – Цешковская сплюнула.

– Серёжа?

Дама подошла ближе к нему и оказалась Аней, встревоженной, с широко распахнутыми глазами.

– Ты жив? Всё в порядке? Ничего не сломал?

– Если бы по ночам не разъезжали натуральные палачи-убийцы, жил бы припеваючи, – фыркнул Серёжа, отряхивая брюки и проверяя рукав мундира на наличие повреждений, оставленных пикой с ограды.

– Если бы по ночам пьяные вдрызг гусары не шарахались под колёса, вся страна жила бы припеваючи! – грозно ответила Цешковская, сменив милость на гнев. –Ты чего здесь забыл?

– Подругу мою забыл.

– Ты пил из-за Джавахир? – Аня на всякий случай сняла перчатку и положила ладонь ему на лоб.

– У меня нет лихорадки тела, – Серёжа отшатнулся от её руки. – У меня только лихорадка души! Это самое малое, что я мог сделать, чтобы стало легче.

Аня покачала головой.

– Ирины нет дома, если вы тоже искали её, – мрачно посмотрев на них, наконец сообщил он.

– Как? И Ирина пропала..?

– В смысле «и Ирина»? В смысле «пропала»? – огрызнулся Серёжа. – Мне сказали, уехала к невесте.На балу они, наверное.

– А когда она уехала? – не успокаивалась Аня.

– Мне почём знать!

– Это не игра, Серёжа. Не шутки. Не анекдот! – вспылила она. – Я не знаю, где Женя. Мы были у казарм, Сашка разбудила и допросила всех конюхов на конюшне: Женя забрала своего коня ещё днём! И если Ирина может что-то знать, то...

Серёжа замер.

– Женька не наложит на себя руки.

– Я бы не спешила с выводами, – хмыкнула Сашка.

– Вот ведь козявка. Между вами что-то произошло? Вы поссорились? – тихо спросил Серёжа.

Аня в отчаянии всплеснула руками.

– Нет! Всё было хорошо, всё было идеально, мы...

– Может, если мы найдём Ирину... – начала Цешковская.

Её прервал чей-то грозный окрик. От крыльца дома Андреяновых отделились две тени.Выйдя за калитку и ступив в свет фонаря, первая тень оказалась генералом Андреяновым в домашнем халате поверх пижамы, а вторая – строгой Ирининой сестрой, Алиной Дмитриевной, в домашнем чепце, платье и шлафроке.

– Что, ради всего святого, здесь происходит? – грозно, но негромко начал генерал.

Серёжа стыдливо опустил взгляд и изо всех сил постарался стоять ровно, не покачиваясь, чтобы уважаемые Иринины родственники даже не заподозрили, что он пьян. Сашка сжала губы в узкую линию. Цешковская выпрямилась. Аня сделала шаг вперёд и заговорила:

– Ваше высокопревосходительство, если вы помните меня... Анна Петровна Сазонова. Я играла Гермию в спектакле у княгини.

Генерал угрюмо изучил её взглядом.

– Какое это даёт вам право устраивать беспредел под нашими окнами, всем соседям на забаву? – шикнула на неё Алина Дмитриевна. – Вы будите моих детей, нарушаете порядок, позорите мою семью!

– Поручик Анненков, – произнесла Аня, заглянув генералу Андреянову в глаза. – Помните, вы подходили к нам? На берегу пруда.

– Помню, – тихо сказал он.

– Поручик Анненков пропал. Сегодня утром. А может, вчера поздней ночью...

– Кто она тебе? – зачем-то спросил генерал; возможно, просто хотел дать знать, что в его присутствии притворяться не нужно.

Аня рвано выдохнула:

– Невеста, – она сделала паузу, взяла себя в руки и продолжила, – Я боюсь, она может сделать с собой нечто очень, очень плохое, и Ирина – её близкая подруга, мы надеялись, что она что-то знает.

– Ирина уехала. К своей невесте, – растерянно произнёс генерал. – Ещё днём.

– Как? Тоже днём?

– Она возвращалась и собиралась на бал. Кажется.

– Она ничего не сказала. Она не говорила, что едет на бал, – сказала Алина Дмитриевна. – Уехала в девять. Сказала, что к невесте.

– Пойдёмте в дом, – вдруг произнёс генерал и поспешил назад, к крыльцу.

Стараясь не шуметь, их пёстрая и сонная компания поднялась на второй этаж, и ввалилась в Иринину комнату. Генерал подошёл к рабочему столу в углу комнаты, на котором не было ни пылинки: все бумаги лежали ровной стопочкой с одного краю, чернильница и папье-маше – с другой, чистые листы мирно сложены под наклонной крышкой стола, перья – в специальной шкатулке, карандаши – в другой, все идеально подточенные, как солдаты на смотре. Генерал подёргал ящики стола. Не открылся лишь один, самый последний.

– Катерина Акакиевна! Несите запасной ключ от стола.

– Ключ? Запасной? Да как же! Нету-с, у Ирины Дмитриевны один-единственный...

Генерал чертыхнулся, вышел из комнаты, где-то вдалеке хлопнул дверью своего кабинета так, что проснулся один из ангелочков Алины Дмитриевны, и та, ругаясь сквозь зубы, отправила няньку его успокаивать.Генерал вернулся со связкой ключей в руке.

– Не имей сто друзей, а имей сто ключей, – зачем-то буркнул он.

Нужный ключ щёлкнул в замке. Генерал выдвинул ящик. Ящик оказался пуст. Генерал поднял взгляд на Аню, Серёжу, Сашку и Цешковскую, столпившихся вокруг.

– Поздравляю, – сообщил он. – Ваша невеста не накладывает на себя руки.

Аня ничего не понимала.

– А что она делает, позвольте спросить? – сказал Серёжа, звонко икнул и стыдливо зажал рот рукой.

Генерал ответил, но с небольшой заминкой.

– В этом ящике моя дочь хранит дуэльные пистолеты. Никак не ожидал, что секундантом будет она.

– Секундантом?! – вспыхнула Цешковская.

– Забавно, – вдруг вставила Сашка, Цешковская сжала ей руку, чтобы заставить замолчать, но та этого будто и не заметила. – А Ксения Евграфовна ведь как раз врач.

– Но с кем Женьке стреляться?! И с чего вдруг! – вновь не выдержала Цешковская.

Аня утёрла слёзы с глаз, прежде чем хоть одна из них успела скатиться по щеке. Она догадалась раньше всех. Чего ещё было ожидать от такой умной женщины?

– С моим братом, с кем же ещё, – произнесла она; её голос показался всем присутствующим удивительно безразличным.

На комоде в Ирининой комнате щёлкнули часы. Пробило два часа ночи.

***

Джавахир забрала платье от модистки в шестом часу вечера, когда улицы были полны разномастного народа, от бегающих по поручениям служанок, кухарок, камердинеров и денщиков до высоких и не очень господ. Примеряя платье, Джавахир едва сдерживала слёзы.

– Ой, не плачьте, не плачьте, барышня! Давайте ещё что-нибудь добавим вам на голову! – засуетилась модистка. – Чтобы посмотреть, как вам хорошо это платье. У барышни ведь будет какой-нибудь головной убор?

– Будет, – Джавахир сморгнула слёзы.

Модистка и её помощница водрузили ей на макушку изящный капор с молочно-белой лентой. Поднесли зеркало, чтобы Джавахир взглянула на себя. Она покрутилась и буднично, словно на самом обыкновенном платье, осмотрела швы и отделку, чтобы потом в последний момент не чинить наряд силами их единственной с братом горничной. Никаких заметных изъянов не нашлось, как и в её невесте. Но всё было не то, всё было неправильное, и Джавахир заставила себя смириться с тем, что такой будет вся её жизнь. Разве это худшая доля, которая могла ей выпасть? Не худшая, но и не лучшая. Так бывает сплошь и рядом, а люди живут и привыкают, живут и привыкают.

Вечером Ми-Ми постучался к сестре и увидел платье, висящее на ширме. Задумчиво подошёл к нему и коснулся светло-светло жёлтой ткани.

– Знаешь, я почему-то... почему-то был уверен, что твоё подвенечное платье будет нежно-розовым. Это ведь твой любимый цвет.

«Может, для любимого человека я бы и надела свой любимый цвет», – едко отозвалась Джавахир у себя в мыслях. А затем, продолжая механическими движениями расчёсывать волосы, стала утешать себя: «Богатая, добрая, отзывчивая. Увезёт меня далеко отсюда, в Италию и Францию. Будет любить меня, а от меня лишь требуется позволять ей себя любить. Мне будет нисколько не тяжело. Нисколько не тяжело».

– Может быть, следовало выбрать голубое, – сказала она, потому что поняла, что угрюмо молчать невежливо, и не ровен час, Ми-Ми начнёт отговаривать её от свадьбы. – Но его я уже надевала. А это – нет. К нему всего лишь нужно было добавить шлейф, да и дело с концом.

– Мне кажется, ты уже очень хорошо расчесала волосы. Чесать дальше – издевательство над ними.

– Правда? Хорошо, – Джавахир отложила расчёску.

– Я знаю, почему ты это делаешь, – тихо произнёс Ми-Ми. – Но не понимаю, почему именно она. Кажется, всё твоё внимание было обращено на совсем другого человека...

– Разве ты бы одобрил?

– Нет, но смирился бы. Ради тебя.

– Я была бы рада. Может, даже счастлива. Но не все люди нам подходят. И не все делают предложение.

Ми-Ми вздохнул.

– Она прислала тебе подарок. Только что доставили, ты слышала, как приходил посыльный?

Джавахир ничего не слышала и не хотела слышать последние несколько дней.

– Я не сдержался и заглянул. Бриллиантовая тиара. Бриллиантовый гарнитур с жемчугом. Должно быть, фамильные драгоценности, я никогда ничего подобного не видел. Ожерелье, броши, кольца, браслеты, серьги и гребень. И цветы. Не уверен в названиях, но, мне показалось, по их первым буквам можно составить твоё имя, – он усмехнулся, словно надеялся, что этот глупый романтический жест заставит улыбнуться и Джавахир.

– Моя шея не выдержит вес стольких камней.

– Я думаю, кто-то из Шереметьевых знает арабский, и догадался, как переводится твоё имя. Поэтому она послала драгоценные камни для драгоценной девушки.

– Какая внимательность.

– Тебе не нравятся камни и забота той, которую ты выбрала в жёны?

– Бриллианты – камни женщин властных, женатых и немолодых.

Ей хотелось закончить: «И я уже вижу себя в них старой, прожившей жизнь в долг и без любви». Но Джавахир промолчала. К чему это всё? К чему злиться на брата, на Шереметьеву и на свою судьбу? Она сама всё это выбрала и, ей богу, такая жизнь лучше жизни под мостом, и всё же, и всё же, и всё же! И всё же, когда Ми-Ми пожелал ей спокойной ночи и ушёл, она легла на кровать, обняла подушку и очень долго и очень тихо плакала.

Футляры с камнями на ночь разложили перед её трюмо. Джавахир долго не могла уснуть – ей казалось, эти камни уже давили ей на голову, сжимали шею, запястья и пальцы,а грудь кололи иголки брошей, словно её безумно богатая невеста подарила ей безумно дорогие оковы: в природе нет крепче камня, чем алмаз.

Джавахир не выдержала, подскочила с кровати, зажгла свечу и открыла первый из двух больших бархатных футляров. Камни диадемы, неширокой, чуть заострённой в самом верху, похожей на кокошник, загорелись жёлто-оранжевым огнём. И как только Шереметьева посмела прислать ей такое сокровище без охраны? Около этого трюмо должны бы денно и нощно дежурить два строгих молодца с красными лицами и ружьями, чтобы никто не посмел позариться ни на это сокровище, ни на девушку, что должна была его надеть уже завтра утром, чтобы прибыть на скромное венчание, устроенное впопыхах, всего за неделю.

– Её Сиятельство пожелали не откладывать столь радостное событие, – сияя, говорила Шереметьева матери, когда впервые представила Джавахир своей семье. – И я уже спрашивала вашего благословения, и вы благословили наш союз.

Тогда Джавахир улыбнулась холодной красавице-матери Шереметьевой, а в мыслях едва подавила раздражение. Когда ж это она получила это благословение? Неужто ещё в июне, до того, как все они съехались в имение княгини? Неужто у этой девчонки были планы на неё ещё до того, как сама Джавахир как следует влюбилась в Серёжу? Какое бесстыдство!

Впрочем... впрочем, это всё он. Разве она виновата перед ним? Разве не сделала для него всё, что могла? Разве... разве она любила его недостаточно?

Джавахир коснулась диадемы. От дуновения летнего ветра зашуршала занавеска. Джавахир вздрогнула и обернулась. Окно было тёмным и пустым. Где-то далеко зло гаркнула неведомая птица. Джавахир закрыла футляр, вернулась к кровати и села на самом краю.

Комната, в которой она провела отрочество и юность, показалась чужеродной и мрачной, несмотря на то что Ми-Ми позволил ей превратить её в комнату мечты. Розовые обои, розовые шторы, кружевные занавески, бесконечное множество подушек и мрачных романов, портреты друзей и подруг, развешанные тут и там, даже портрет того самого Александрова, её первой любви. Альбомы с записками, стихами и рисунками, фарфоровые и стеклянные безделушки на каждой поверхности, на которую падал взгляд, а ещё столик с трюмо, уставленный тысячей и одним изящным флакончиком.

Каждая вещица напоминала ей, какой она была до того, как вышла в свет и встретила Серёжу. До того, как оборвались записи в изящно украшенных дневниках, где она вздыхала то по одной подруге, то по другой, то вдруг наивно вспоминала времена, когда к ним с братом захаживал Александров.

Записи оборвались на рассказе о том, как наглый гусар и его подруга, бросившая Джавахир посреди танца, посмел заявиться к ним с огромным букетом роз.Она и глазом моргнуть не успела, как всё завертелось, и писать в дневнике стало страшно (а если Ми-Ми прочитает?) и некогда. Найдёшь там время, когда день и ночь мечтаешь только о...

Джавахир утёрла последние слёзы. Нельзя плакать после двенадцати – она не успеет выспаться, а глаза так и останутся припухшими и красными в самый счастливый день её жизни – в день, когда она отрежет себе все пути к отступлению и позору. Серёжи в её жизни больше не будет.

***

Дом Баташевых был последним шансом, что дело предотвращения дуэли не обречено на провал, а Ирина и Ксюша были последней ниточкой, которая могла связать Аню и моих подруг со мной. Кучер гнал, как мог, по ночной мостовой, и Аню, Серёжу и Сашку с Цешковской подкидывало на каждом ухабе.

Дважды им пришлось остановиться, потому что совершенно зелёного Серёжу начинало тошнить. За это Цешковская отвесила ему подзатыльник, когда помогала забраться обратно в экипаж.

– Что на тебя нашло?! – в сердцах бросила она.

Серёжа упал на сиденье. Цешковская приземлилась рядом. Аня сверлила его недовольным взглядом. Сашка делала вид, что ничего не слышит и не видит.

– Её Сиятельство княжна Даудова женится на Варваре Шереметьевой.

Повисла долгая пауза. Серёжа смотрел на дорогу, будто пересчитывал камешки мостовой. Цешковская сжала губы и неловко стряхнула с брюк только ей заметную пылинку. Аня вздохнула. Сашка устроилась поудобнее. Кашлянул княгинин кучер, который, должно быть, как и все остальные слуги, весьма пристально следил за развитием романов её подопечных.

Серёжа продолжил на удивление спокойно и ровно:

– Завтра в одиннадцать утра, в соборе Казанской иконы Божией Матери. В двух шагах от Кремля. То есть, уже не завтра. Уже сегодня.

Вновь повисла пауза.

– А как же вы..? – тихо спросила Аня.

– Она ясно дала понять, что не может ждать, соберусь ли я... хватит ли мне смелости... – Серёжа вновь позеленел. – Извините, можно ещё раз остановиться? Всего на минуту?

Кучер подчинился. Серёжа посидел, сложив руки на бортике коляски и опустив на них голову. Затем поднял её и кивнул.

– Трогай, – приказала Цешковская.

Экипаж двинулся с места, и вскоре впереди показался дом Баташевых. Аня выскочила из экипажа и бросилась к дверям. Спустя пятнадцать минут непрерывного стучания и звонков в колокольчик, дверь открыла заспанная служанка.

– К кому пожаловали ваше... ваши благородия? – она растерянно осмотрела ночных визитёров: Серёжа как раз из зелёного превратился в серого, Цешковская нервничала всё сильнее, Сашка беспомощно сжимала её руку в своей, а посреди стояла Аня, обессилевшая, бледная, с глазами, полными отчаяния, без единого следа того блеска, что горел в них прошлой ночью.

– Ксения Евграфовна дома? – спросила Аня.

Голос её был тихим, будто звучал из замурованной гробницы, сквозь слои кирпича и многие века одиночества и страданий. Серёжа с Цешковской невольно переглянулись: а не начинает ли она сходить с ума? Не обманчивы ли её собранность и молчание?

– Ксения Евграфовна? Нет, уехали с невестой на всю ночь. В свет.

– В какой ещё свет?! – вскрикнула Аня.

– Не знаю, ничего не знаю! Упомянули чету Зверевых.

– Что ещё они упоминали? – Аня сделала к служанке шаг; угроза вилась вокруг неё, как горячий воздух над костром.

– Они были... взволнованные – это я могу сказать. Их благородие доктор Баташев ругались и не хотели пускать Ксению Евграфовну на всю ночь. Раньше она не любила балов, а теперь настаивала, что хочет пойти...

– Она до сих пор не любит балы, зуб даю, – вставила Сашка.

– А по какому это такому праву вы меня допрашиваете?! – вдруг, опомнившись, воскликнула служанка. – Вы не жандармы, а я не преступница!

– Подруги невесты Ксении Евграфовны, Ирины Дмитриевны. Будем знакомы, – сообщил Серёжа и зачем-то пожал служанке руку. – Мы опасаемся, что она замешана в одном неприятном, но совершенно безобидном деле. Ксении Евграфовне ничего, конечно, не грозит и грозить не может, и всё же мы бы хотели найти нашу подругу. Ваша помощь нам бы безумно пригодилась, любая деталь, даже самая незначительная...

– Ирина Дмитриевна были во фраке, а не в мундире, – неуверенно отозвалась служанка. – Раньше, весной, приезжали всегда в мундире с золотом – так сиял, что ослепнуть можно.

– С ней кто-то был? – не выдержала Аня.

– Нет. И они поехали на извозчике, хотя раньше Ирина Дмитриевна приезжали в своём экипаже.

– Вы были правы, Анна Петровна, – произнесла Цешковская. – Все свидетельства налицо.

Аня вновь неуловимо изменилась: на смену злости, окружавшей её колышущейся в воздухе угрозой, пришла страшная холодность. Это всё тот самый штырь в спине, помогавший ей держаться, когда надежды не оставалось вовсе. Штырь делал из неё никак не жрицу Артемиды, и не провидицу Сивиллу, и не отчаявшуюся Гермию, а самую настоящую древнюю царицу, безраздельно правящую в беспощадном древнем мире, проливающую лишь чужие слёзы и лишь чужую кровь. Не позволяющую себе ни минуты слабости.

– Это ведь Зверевы, если не ошибаюсь, обвенчались сразу после издания указа о равных браках, и давали бал Его Величеству? – спросила Аня.

– Зверевы, Зверевы. Уж я-то не забуду, я тогда взял поднос шампанского и напоил Джава... – Серёжа осёкся. – Я точно помню, это были они. Я у них и до того бывал, и кроме них да княгини никто во всей Москве не смог бы достойно принять венценосных гостей.

– А их дом, насколько я помню... – начала было Сашка.

– В той стороне, чуть не доезжая до Крутиц, кто только не стрелялся, обогни болото, и в сосновом бору тебя уже никто не найдёт, – пробормотал Серёжа.

– Замолчи, – процедила Аня. – Спасибо за помощь, доброй ночи, – она сама захлопнула дверь прямо перед носом служанки.

Они вернулись в экипаж. Аня, крепко сжав руки в замок, бесстрастно размышляла, что делать дальше:

– Ирина с Ксюшей могли соврать, могли выбрать единственный бал нашего клуба, который был этой ночью, могли намеренно запутать родителей. Они могут с таким же успехом быть на другом конце города, в Сокольниках, в Измайлово, да хоть во дворе княгининого дома! Нам нужно проверить, какие сегодня были балы. Княгине должны присылать все возможные приглашения в городе. Если есть другой бал, на котором они могли побывать, чтобы показаться людям на глаза, а затем... То этот бал нужно вычислить как можно скорее. Они могут быть неподалёку. Нам нужно разделиться и взять княгининых слуг. Да, лишние глаза и уши, но также лишние руки, на случай если понадобится помощь.

– Я был сегодня у Нелюбовой и у Данченко. Их можно исключить сразу. А ещё особняки у них стоят едва не на берегу Москвы-реки, до леса быстро не доедешь, – понуро вставил Серёжа.

– Твой брат тоже своего рода зацепка, – тихо добавила Цешковская. – Ты знаешь его друзей? Он мог ночевать в казарме? Может, он обмолвился с кем-то словом...

– У нас нет на это времени, – перебила её Аня, без спроса достала из кармана у Цешковской часы и проверила время. – Два сорок один. Восход – в пять утра. В лесу или в поле, они не начнут раньше этого времени, может, вообще условились на шесть. В лучшем случае у нас есть неполные три часа чтобы найти их и дать по шее всем причастным. Все согласны?

Она окинула строгим взглядом Цешковскую, Сашку и наконец Серёжу. Те кивнули.

– А тебе, Серёжа, – она наставила на него палец, и он от неожиданности вжался в сиденье. – Позарез нужно протрезветь, и меня не волнует, как ты это собираешься делать.

– Мне бы... кофе...

– А мне бы переодеться. Едем верхом.

– Верхом, да, ехать нужно верхом, – эхом отозвалась Цешковская.

– Все снова согласны. Вот и славно. Трогай! – крикнула Аня, и кучер хлестнул поводьями измученных за ночь лошадей.