XXXI. Не выпутаешься

Мы прощались с Аниной семьёй совсем ненадолго: они должны были быть на премьере нашего многострадального спектакля всего через пару дней. Не расставались мы разве что с Марфой Кирилловной – она оставляла нас наедине исключительно если Аня приплачивала ей.

На генеральную репетицию мы, разумеется, опоздали. Экипаж прокатился по аллее вдоль пруда и остановился у парадного крыльца имения княгини только в девятом часу вечера. Смеркалось, в траве повизгивали кузнечики, и мы с Аней с трудом разлепили глаза после того как проспали всю дорогу. Сначала Аня опустила голову на моё плечо, затем – наоборот, я дремала на её плече, а под конец она и вовсе нашла способ устроиться у меня на коленях, и я бережно обнимала её, пока она отчего-то нервно вздрагивала во сне.

Я помню, какой мандраж одолел меня, когда я схватилась за ручку коляски, открыла дверцу и спрыгнула на землю. Мне казалось, кто-то увидит нас из окон, кто-то выбежит нам навстречу, нас завалят вопросами, и мы будем смущённо подбирать слова во всеобщем гомоне – но всего этого не случилось. Я подала Ане руку, она подхватила подол и спустилась на землю.

Сумерки были ей безумно к лицу. Тени смягчали лихорадочный блеск глаз и накрывали вуалью волосы, не собранные в модную причёску, не завитые, не украшенные ни жемчугом, ни белыми розами, а впрочем, мне вдруг пришло в голову, что скоро она снова вплетёт их в причёску. В конце концов, белые розы – цветы невест, а Аня была моей невестой.

Она распорядилась насчёт наших вещей и мы, опасливо оглядываясь, вошли в пустой холл. Нас перехватила экономка, спешившая в сторону кухни и, кося глазами на наши сцепленные руки, отправила нас в одну из гостиных, откуда раздавался смех Аусдис. Аня заглянула внутрь, пока я пыталась успокоить бешеное сердцебиение и дышать размеренно, а не так, будто бежала сюда от самой Москвы.

– Кто там? – шёпотом спросила я.

Аня нервно улыбнулась тем, кто находился в гостиной, а затемприкрыла дверь, чтобы поцеловать меня в лоб, в нос, в щёки и в губы и радостно покачать головой. Нервная улыбка по-прежнему не сходила с её лица.

– Цешковская, Аусдис и княгиня. Сидят за чайным столиком и пьют красное вино.

Я тоже не смогла подавить улыбку.

– Идём на поклон?

– Идём на поклон, – со смешком согласилась Аня. – Всё будет хорошо.

Я покачала головой, коротко поцеловала её и погладила по щеке.

– Это для храбрости. Вместо водки.

– Вот это комплимент, – усмехнулась Аня, дёрнула ручку, распахнула дверь и потянула меня внутрь.

С нашим торжественным появлением весёлый разговор, прерываемый смехом, стих. На нас смотрели три пары глаз, и все они уже знали, что будет дальше, в них не было ни капельки удивления или интриги.

– Мы помолвлены, – на одном дыхании выдала Аня.

– Не прошло и тысячи лет! – рассмеялась княгиня, и подошла нас обнять – кажется, украдкой стерев слезу, уже готовую скатиться по щеке.

Было много шуток, смеха, объятий, рукопожатий, и я едва не расплакалась, и Аня едва не расплакалась, а Аусдис расплакалась по-настоящему за нас обеих, и княгиня очень трогательно её утешала. В это время Цешковская угостила нас вином и украдкой вытащила из кармана новенький синий футляр, отделанный бархатом. Внутри лежали два скромных золотых кольца.

– Обручальные?! – воскликнула Аня. – Неужели?!

– Завтра венчание. Придёте? Будете молчать о том, что видели?

– Чёрт возьми, да! – восторженно выругалась Аня.

– Аня! – шикнула на неё княгиня.

– Боже мой, да! – поправилась она.

– Разумеется. Мы бы ни за что не пропустили такое событие. Я никогда не видела вас обеих такими счастливыми, как теперь, – аккуратно ответила я.

– Должно быть, мы никогда и не были так счастливы.

– Просто знайте, я от вас в восторге, – сообщила сияющая от счастья Аня.

– Сёмка наш, старший лакей, сотворил чудо: уехал за кольцами в ночь, и вернулся к ужину, – вновь вставила своё слово княгиня. – Правда, пришлось переплатить за срочность, чтобы подогнали как можно скорее, вне очереди. Такие простые кольца не стоят столько, сколько я за них отдала.

– Они стоят гораздо больше, – Цешковскаяпокачала головой. – Моего «спасибо» никогда не будет достаточно, чтобы отблагодарить тебя.

Она уже было потянулась обнять свою старинную подругу, но княгиня подняла вверх указательный палец, и ей пришлось подавить свой душевный порыв.

– Я всё ещё не считаю вашу свадьбу хорошим решением.

– Но ты покровительница любви, разве не так? – Цешковскую нисколько не обидела её холодность.

– Любовь в последнее время меня мало радует, – княгиня помрачнела.

– Как? Разве мы вас чем-то расстроили? – тут же встрепенулась я.

Аня рядом крепко сжала мою руку.

– Вы? Нет, нисколько. За вас я счастлива как за саму себя, – она чуть оттаяла и улыбнулась нам. – Только если вы не имеете никакого отношения к... одному роману, о котором, похоже, было известно всем, кроме меня.

– Какому роману? – мы с Аней блестяще сыграли недоумение, и вскоре распрощались с ними и направились к дверям.

– Я надеюсь, вы не собираетесь тайком бегать друг к другу по ночам? – грозно добавила княгиня нам вслед.

– Что вы! Как можно?

– Мы? Нет, никак нет!

– Мы бы никогда не запятнали вашу честь, Екатерина Алексеевна!

– Даже не переживайте, пожалуйста, у вас столько забот!

Глядя в наши честные лица, княгиня явно подозревала, что обещания эти не стоят и ломаного гроша, но стойко делала вид, что не умирает внутри, чувствуя себя матерью, у которой вот-вот пойдут по миру дети. Перед нашим уходом Цешковская гордо продемонстрировала кольца Аусдис, и та заявила, громко вздыхая:

– Вам бы тоже очень пошло такое кольцо, ЭкатэрйинаАлэксэивна, – она по-прежнему очаровательно коверкала на французско-скандинавский манер имя женщины, от которой была без ума.

Во флигеле, в Сашкиной комнате, происходило чуточку напряжённое, но всё равно душевное празднование грядущей свадьбы: Ирина сидела на полу у окна и доливала шампанского Сашке и Серёже, сидевшим в обнимку, спинами опираясь на кровать.

– ...и вот тогда я подумала, баб Мань, ну ты же городишь чепуху с три короба... или с три короба врут? Как там правильно? – размышляла вслух изрядно подвыпившая Сашка, румяная, довольная, но потерявшая связь с реальностью.

Мы с Аней остановились на пороге, наблюдая самое хаотическое состояние, в котором только пребывала Сашкина комната: вещи разбросаны, кровать не заправлена, две бутылки и одна фляжка стоят пустые на полу, на тарелке рядом с ними лежат остатки красиво порезанных хлеба и сыра и веточка от винограда, а также две кружки ягод – крыжовника и красной смородины. А гости на этом импровизированном девичнике ещё лучше: мрачный, но пытающийся шутить Серёжа и Ирина, полностью погружённая в свои мысли то ли в ожидании встречи с Ксенией Евграфовной завтра на балу, то ли в ожидании нас, вдруг пропавших главных актрис.

Они долго не замечали нас, а мы переглядывались и давили смешки:

– А Андреева! Я видела Андрееву! Вообще, я у неё ночевала. Вы помните Андрееву? – Сашка изучила взглядом сначала Серёжу, а потом Ирину.

– Какую Андрееву? У меня была одна Андреева, но она уехала в Сибирь за какие-то стихи, если не ошибаюсь, – Серёжа лениво почесал затылок.

– Нет, Андреева, которая моя, я ей очень нравилась, а она мне нет, но я ходила с ней на свидания, и мы были... близки, потому что мне казалось, я ей чем-то обязана. Такая красивая женщина, но так с ней тоскливо, вы не представляете. Она слишком много знает, я такого подхода к жизни не понимаю.

– Учёбу не понимаешь?

– Конечно. Как её вообще понимать?

– А что Андреева?

– У неё жена из... откуда-то. И вот, она мне рассказывала, что в Персии есть многожёнство, но без мужчин... просто жёны. Не две, а три... Или это она про Францию? Или Китай?..

Но сей вялый разговор прервался, едва Ирина подняла голову от своего наполовину пустого бокала и увидела нас в проходе, прямо напротив себя.

– Это что за представление? – тут же возмутилась она.

– Какое? – встрепенулась Сашка.

– Аня! Женька! Да где вас черти носили?! – не то радостно, не то гневно закричал Серёжа.

И начались новые объятия, поздравления, рукопожатия и даже поцелуи. С нами маленький Сашкин девичник расцвёл: Аня потребовала принести с кухни побольше закусок и пирожных, организовала ещё вина, приказала нам принести подушки и положить на пол, чтобы мягче было сидеть, и вскоре Сашка уже достала гитару, и мы радостно и пьяно пели случайные песни из тех, что она умела играть.

Остановившись на седьмой песне – любовном романсе, – и на шестом бокале вина, Сашка совершенно обезумела от радости:

– Вы не понимаете! Мне нужно немедленно её увидеть! – кажется, у неё на глаза навернулись пьяные слёзы. – Я должна сыграть ей этот романс!

– Она, может, уже спать... – начал было Серёжа.

– Она не будет против, если я её разбужу! – воскликнула Сашка, одной рукой хватаясь за гриф гитары, а другой опасно размахивая бокалом, полным вина.

– Думаю, вас, юная леди, пора укладывать на боковую, чтоб вы успели протрезветь к венчанию, – усмехнулась Аня.

– Я не леди, я корнет! И сердце корнета требует видеть свою возлюбленную! Женька, ну хоть ты-то меня понимаешь?

– Солнце моё ясное, давай останемся тут, – смеясь и забирая у неё бокал, отозвалась я.

Сашка обеими руками обхватила гитару и надулась.

– Неужели ты, писательница, не понимаешь, что такое вдохновение? – вдруг выдала она. – С ним нельзя бороться! Ему можно только повиноваться! – Сашка вскочила на ноги, прижав к себе гитару, увернулась разом от меня, Серёжи и Ирины и рванула к дверям.

– Сашка, а ну вернись, весь дом на уши поднимешь! – закричал Серёжа.

– Бесполезно, – сообщила Ирина, забирая у меня Сашкин бокал и выпивая до дна. – Она уж если вбила себе в голову... Мы же все её знаем.

– Пойдёмте ловить её, быстрее-быстрее! Что-то не вижу я в вас армейской выучки, чего вы не подскакиваете за ней? – возмутилась Аня, и мы, устыдившись своей пьяной пассивности, отправились по следам Сашки вниз по лестнице и во двор.

Сашка обнаружилась под окном комнаты Цешковской, уже наигрывающая какую-то мелодию на гитаре. Пальцы не спешили слушаться её, и мелодия сбивалась. Ирина, наша главная музыкантка, глубоко вздохнула, чтобы подавить раздражение, но промолчать не смогла:

– Перестань портить инструмент!

Сашка оглянулась на нас, вздрогнула и резво побежала прочь.

– А ты попробуй отбери!

Правда, мы вовсе не собирались за ней гоняться.

– Немедленно положи гитару на землю!

– Сашка, а ну вернись!

– Юная леди... корнет, в вашем состоянии бегать вредно!

– Сашка, не глупи!

– Я родилась глупой, глупой и помру! – заорала она в ответ, запнулась, не удержала равновесие – мешал хмель, игравший в голове, – и рухнула под большим дубом.

Корпус гитары громыхнул о торчавший из земли корень. Сашка помахала нам с земли.

– Я в порядке!

– Слава богу, – пробормотала я.

Первыми к ней подскочили Аня, волновавшаяся за её здоровье, и Ирина, озабоченная здоровьем гитары.

– Ой, что-то мне нехорошо...

– А вот больше пить надо, – усмехнулся Серёжа.

– Правда? – искренне спросила Сашка, широко распахнув глаза.

– Разумеется, – зачем-то трогая её лоб, подтвердила Аня. – Вставайте, корнет! Вы так и не спели романс своей любимой!

– Не потакай её безрассудству. А если кто-то услышит? – возмутилась Ирина, вместе с Серёжей помогая Сашке подняться на ноги.

– Я думаю, все уже услышали, – сообщила я, оглядывая окна особняка.

В них по очереди зажигались огоньки свечей и подсвечивали растерянные лица гостий княгини. В одном – Надя, растрёпанная и с чернилами на губах, в другом – ещё не распустившая волосы Тоня, в соседнем – подруга Джавахир, Шереметьева и кто-то ещё, все с веерами карт в руках. А где-то посередине около трепыхающихся на ветру занавесок появилась тень Джавахир в нежно-розовом платье, с лицом, прикрытым тёмными прядями волос.

Я скосила глаза на Серёжу. Он сглотнул, наблюдая за ней, и поднял руку в знак скромного приветствия – ни одна из девушек в окнах в жизни бы не догадалась, кому именно он помахал, но та, которой предназначался этот жест, мгновенно погасила свечу и исчезла во тьме комнаты.

А затем своё окно распахнула Цешковская. Сашка растерянно улыбнулась, подобрала гитару и, отмахнувшись от Ирининых рук, зашагала вперёд, как можно ближе к ней. Шагала она всё ещё не очень твёрдо – от Цешковской это не укрылось.

– Сколько ж вы там выпили? – спросила она с усмешкой.

Надо сказать, Сашка решила, что эта усмешка – всё равно что шёлковый платок, подаренный рыцарю прекрасной дамой прямо перед смертельным поединком. Она покрепче перехватила гитару и, гуляя из стороны в сторону, запела песню, которую мы ещё ни разу не слышали:

– Представь себе весь этот мир, огромный весь, таким, какой он есть, на самом деле есть, с полями, птицами, цветами и людьми... Но без любви, ты представляешь?Без любви. Есть океаны, облака и города,лишь о любви никто не слышал никогда!

Мы в ужасе переглянулись. Сашка не отводила глаз от Цешковской, качавшей головой в окне. И пела всё громче и громче, иногда заглушая неловкие гитарные аккорды:

– Так же синей ночью звёзды в небе кружат! Так же утром солнце светит с вышины! Только для чего он и кому он нужен, мир, в котором люди друг другу не нужны?

Мы заворожённо смотрели, как слова, сначала звучавшие нескладными оттого что Сашка не могла полностью контролировать свой пьяный голос, набирали силу и очаровывали всех случайных слушательниц. Сашка заметила, что перекрикивает гитару, и стала бренчать старательнее и резче, хотя с каждым движением её пальцев Ирина всё сильнее кривила лицо и затыкала уши, чтобы не слышать этой расправы над инструментом.

– Так же гаснет лето и приходит стужа! И земля под снегом новой ждёт весны! Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен мир, где мы с тобой друг другу не нужны!

Сашка продолжала петь, не удержалась и начала пританцовывать, кружиться вокруг себя, путая струны, спотыкаясь в траве и запрокидывая голову к заветному окну. Девушки, поначалу хихикавшие, замолчали и стали перегибаться через подоконники, чтобы не упустить ни мгновения этого глупого, но романтичного представления. Цешковская спрятала ладонью широкую улыбку, но глаза её продолжали улыбаться.

– Представь себе весь этот мир, огромный весь, таким, какой он есть, и что любовь в нём есть... Когда наполнен он дыханием весны, и напролёт ему цветные снятся сны! И если что-нибудь не ладится в судьбе, тот мир, где нет любви, опять представь себе...

Аня подошла ко мне, взяла за руку, и мы переплели наши пальцы. Она опустила голову мне на плечо, и я почувствовала себя самой счастливой женщиной на земле.

– Также синей ночью звёзды в небе кружат!Так же утром солнце светит с вышины!

Ирина бросила хмуриться. Даже на её строгий взгляд этот Сашкин порыв был... не лишён идеалистической геройской удали. Серёжа в шутку щёлкнул её по носу, за что получил презрительный взгляд и сильный тычок в бок. Я услышала, как они вполголоса переговариваются, боясь помешать Сашкиному представлению, уже достигавшему своего апогея:

– Ну красиво ведь, правда?

– Моя Ксения Евграфовна бы не оценила.

– Разве не так ты ворвалась в её дом?

– Это совсем другое. Ты не понимаешь. Я не пела, – Ирина отмахнулась, но на губах у неё мелькнула улыбка.

– А могла бы.

– Ой, да замолчи ты!

Сашка отчаянно дёрнула струны гитары.

– Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен мир, где мы с тобой друг другу не нужны!

Девушки в окнах захлопали в ладоши. Захлопала и Цешковская, и, оглянувшись по сторонам, сунула два пальца в рот и свистнула так, что вздрогнуло, должно быть, всё имение, до последнего дрозда в кусте красной смородины.

– Покорно прошу меня простить, барышни, ко мне пришло вдохновение! – крикнула в качестве оправдания Сашка и низко поклонилась, взмахнув гитарой.

Утром в саду княгини оказались оборваны все розы до единой, и едва в одиннадцать к скромной деревенской церкви подъехал экипаж княгини, и из него вышла сначала Аусдис, затем сама княгиня, и, наконец, Цешковская, с красиво зачёсанными волосами и в идеально отглаженном мундире, Сашка рванула вперёд от церковных врат и протянула ей огромный букет из тридцати трёх роз. Цешковская рассмеялась и поцеловала её, скромно, как подобает целовать вблизи храма божия, и приняла его.

– Голова не болит?

– Болела, но Серёжа окунул меня в бочку для полива пять раз подряд, и стало лучше, – лучезарно улыбаясь, ответила совершенно обезумевшая от счастья Сашка.

Цешковская потянула носом воздух около Сашкиной макушки.

– И вправду, пахнет тухлой водой.

– Как это ты что-то почувствовала, на меня ж после этого вылили ушат одеколона! – рассмеялась Сашка.

И они, взявшись за руки, направились к церкви. Я помню, как внутри пахло воском, как грустно выглядела единственная икона, пусть и обрамлённая золотом, как диакон, закрывая за нашей маленькой, но шумной компанией двери, воровато оглядывался: не проходил ли кто мимо, не видел ли, что приехала сама княгиня и происходит что-то... необычное? Я помню, как кряхтел священник, помню, как Серёжа, которому доверили держать кольца, панически боялся их уронить, помню, как Ирина улыбалась и едва не прослезилась, помню, как мы с Аней мешали церемонии, без конца шепчась и украдкой целуя друг другу руки. Я помню, как Сашка затихла, едва над её головой появился заветный венец и как Цешковская положила руку ей на щёку, когда впервые целовала её как свою жену.

Мы все плакали, сморкались и поздравляли их, и покинули церковь как ни в чём не бывало. Только Сашку было невозможно отлепить от Цешковской, и она шептала ей:

– Неужели ты теперь моя жена? Неужели это взаправду? Я люблю тебя, я так тебя люблю!

А Цешковская смеялась и целовала её в макушку, пропахшую стоячей водой.

***

Той ночью, когда мне следовало отсыпаться накануне спектакля и бала, я впервые уподобилась Серёже, покинула флигель и пробралась в дом через окно на первом этаже, которое Аня тайком открыла для меня. Сколько всего видело это окно!

Через него прыгал Серёжа, над ним его целовала Джавахир, под его подоконником в кустах пряталась Сашка и босиком залезала внутрь, а теперь на него чуть неуклюже вскарабкалась я, вдохнула мокрый летний воздух и на секунду замерла, в последний раз глядя на мягкий летний туман, стелющийся над прудом и меж аллеями. Я никогда не чувствовала себя такой свободной.

Я пробралась через гостиные, обогнула полоску света, стелившуюся по ковру из столовой и крыла слуг, бесшумно взбежала по лестнице и шмыгнула за давно знакомую мне дверь. Аня стояла напротив двери, словно ждала меня, точно зная, когда я войду. И, не говоря ни слова, сделала шаг вперёд, обвила мою шею руками и поцеловала меня.

– Мы ведь выспимся перед таким важным днём? – лукаво улыбаясь, спросила я между поцелуями.

– О, ещё как! – ответила Аня, проведя руками по моей шее и плечам.

– Ляжем рано-рано и так же рано встанем?

– Разумеется, – Аня так же лукаво улыбнулась, ведя руками по моей груди – я охнула и схватила её за талию; она ещё не успела переодеться ко сну, и мои пальцы прошлись по косточкам её корсета, скрытого платьем, и по пуговицам на спине.

– Выспимся? – продолжала я.

– Конечно, вне всяких сомнений, – Аня расстегнула пуговицу на моём жилете, развязала шейный платок, распахнула ворот рубашки и стала покрывать поцелуями мои ключицы.

– Повторим весь текст, чтобы не опозориться на спектакле?

– Я повторяла только один текст, – она отстранилась от меня и кивнула на письменный столик: там в полном беспорядке лежали листочки моего многострадального рассказа. – Знаешь, мне очень понравилось.

– Правда? – спросила я, целуя её шею. – Что именно?

– Откровенные сцены, разумеется.

– Даже так?

– Я перечитывала каждую несколько раз. Кашляла и краснела, но перечитывала.

– Ты? Краснела? Не думала я, что поймаю свою невесту на лжи, – я поцеловала её ухо, чуть ухватив губами, поцеловала линию её челюсти и провела большим пальцем сначала по верхней, затем по нижней губе.

– Я способна краснеть. Ещё как, – прошептала Аня, при каждом слове касаясь губами моего пальца.

Я не удержалась и снова прильнула к её губам. Аня расстегнула ещё одну пуговицу моего жилета. Вновь пробежалась ладонями по моей груди. Расстегнула ещё одну. Я не осталась в долгу и стала медленно расстёгивать пуговицы на спине её платья, и расправилась с ними гораздо быстрее, чем она – с пуговицами на моём жилете.

– Чего-то ждёшь? – шёпотом спросила я.

Аня потрясла головой, пока я помогала ей снять платье.

– Хочу кое-что показать.

Платье лужей упало к её ногам. Нас затянул новый поцелуй, и на какое-то время мы забыли обо всём. Я сбросила обувь, Аня стащила шемизетку, отбросила свои лёгкие туфли и вытащила из причёски большую заколку и пару шпилек. Её волосы рассыпались по плечам. Она серьёзно посмотрела на меня, огонь играл в её взгляде, и её руки нетерпеливо гладили меня.

– Будешь заявлять о краже?

– Что? – я потрясённо посмотрела на неё.

– Не сдашь меня? – повторила Аня, уже сгорая от нетерпения.

– Кому? Зачем? За что? – я положила руки ей на плечи.

– Помнишь ту сцену, в которой...

Клянусь, в её улыбке смешалось смущение и сам Дьявол, и она потянулась ко мне, её нос коснулся моего, её губы были в считанных миллиметрах от моих.

– ...ту сцену, где твою Сибиллу Анну связали в храме, чтобы проверить, вправду ли она передаёт волю богов? – прошептала Аня. – Не принимает ли яд, чтобы вызвать состояние транса? Не получает ли от кого-то указания, не прячет ли что-то в одеждах...

– Я не забываю свои странные фантазии, – робко ответила я, вдруг устыдившись самого факта, что я когда-то села за этот проклятый рассказ.

– Я тоже не могу её забыть, – клянусь, на секунду она опустила взгляд в пол.

Если бы я знала, зачем чёрт дёрнул меня написать ту сцену!

– Почему?

Аня не ответила, отстранилась, подошла к своему столу, выдвинула единственный ящик и достала оттуда шёлковый шнур с кисточками, один из тех, которыми подвязывали портьеры. Они все были похожи, как две капли воды, только одни были красными, другие – зелёными, третьи – синими, все под цвет разных штор. Аня держала в руках золотой, длиной то ли метр, то ли полтора.

– Потому что я... тайно одолжила в одной из гостиных вот это. Такая верёвка не будет натирать запястья и... Скажи, если моё предложение звучит ужасно. Просто... что-то есть в этом, правда? Когда кто-то может коснуться тебя, но ты не можешь коснуться в ответ. Когда ты можешь только тяжело дышать и гадать, что будет дальше, когда...

Она подошла ко мне, крутя шнур в руках, и провела им по тыльной стороне моей ладони. Он оказался ещё более гладким, чем я себе представляла. Такой и вправду не оставит на коже ненужных следов.

– Когда ты хочешь прикосновений, но не можешь их получить, или наоборот, когда прикосновений слишком много, но тебе приходится терпеть излишнее удовольствие, и всё, что ты можешь с этим делать – этостонать, умолятьи кричать.

– Тебе самой впору писать откровенные сцены, любовь моя, – шепнула я, осторожно беря шнур в руки. – И... эм... и что ты... Хочешь с ним делать? – мой голос взлетел до небес.

– Сначала – посмотреть на твою реакцию.

Я подавилась собственной слюной и закашлялась. Аня коснулась моей шеи кончиками пальцев.

– Это «нет»?

– Это «я в замешательстве». Ты когда-нибудь..?

– Ни разу ещё не пробовала. Тот же вопрос могу задать тебе: ты когда-нибудь писала что-то подобное?

– Ты умеешь вязать узлы?

– Умею просто вязать. Спицами и крючком. Но выходит всегда прескверно. Я рассчитывала на тебя. Разве в армии не учат вязать узлы?

– В армии? Редко, и только самые распространённые. Я не во флоте служу. К сожалению.

– Есть идеи?

– Как завязать? Возможно. Что делать дальше? Понятия не имею.

– Всё, что бы ты хотела сделать со мной и без верёвки.

Люди иногда используютвыражение «покраснеть до кончиков волос», и, хоть волосы краснеть не умеют, я очень легко могу представить себе, каково это.

Аня улыбнулась и забрала у меня верёвку.

– Тогда я могу показать. На тебе. Чтобы у тебя проснулось вдохновение.

Теперь у меня покраснели даже те волосы, которые никогда света белого не видели.

– Я не знаю даже... не знаю, смогу ли я...

– Я смогу, – Аня беззаботно пожала плечами, хотя и её щёки горели от смущения. – Если тебе такое не навевает ненужных воспоминаний.

– Шутишь? Я не вспомню даже собственное имя.

– Ты можешь шептать моё.

Она прильнула ко мне всем телом и поцеловала. Я вздохнула с облегчением – эта территория не была для меня неизведанной, я удивительно быстро привыкла отвечать на её поцелуи, и гулять ладонями по её талии и спине, и двигаться то выше – заставляя её вздрагивать, то ниже – заставляя её вздыхать мне в губы.

Я и глазом моргнуть не успела, как она уже стащила с меня жилет и выдернула заправленную за пояс рубашку, чтобы забраться под неё руками и коснуться моей кожи. Каждый раз, когда она делала это, что-то во мне разом вздрагивало, просыпалось и голодно ждало, когда её руки двинуться дальше – в любом направлении, какое бы она ни выбрала. Ожидание убивало, но такая смерть была приятнее всего на свете: ловить каждое, даже самое слабое движение её пальцев, тяжело дышать, изо всех сил сдерживать желание умолять её сделать со мной что-нибудь – что угодно! – но не дразнить больше.

Тысячу поцелуев спустя она схватилась за край моей рубашки и потянула её вверх. Не подчиниться было невозможно. Полуобнажённая, я шагнула к кровати, села и потянула Аню за собой.Она испустила одобрительный смешок. Я выхватила из её рук шнур, покрутила и вспомнила, как ещё в детстве игралась с поводьями отцовских лошадей, связывая их в узлы, которые после распутывали часами.

Пара заворотов – узел развалился в руках. Ошиблась, но где? Я перевязала его, обведя первую петлю вокруг второй с другой стороны. Получившийся узел был слабым, но оказался расположен между двумя петлями, в которые идеально помещались запястья.

– Да ты на все руки мастерица, – Аня поцеловала меня и забрала шнур. – Выбирай: сзади, спереди, над головой?

Мир завертелсяу меня перед глазами.

– Над головой удобнее. Наверное?..

– Мудрое решение, – и снова в её улыбке было что-то дьявольское.

Аня натянула петли узла на мои запястья и затянула их покрепче. Шёлк стянул кожу, впрочем, мне было совсем не больно, только слабое ощущение беспомощности защекотало нервы. Аня сжала мои связанные руки в своих, поцеловала тыльную сторону ладоней и костяшки пальцев, толкнула меня назад, чтобы я легла на спину, подняла мои руки над головой и прижала к постели.

Ощущение беспомощности смешалось с безумной порцией смущения. Аня нависла надо мной сверху, и у меня вдруг пересохло в горле.

– Что-то не так? – спросила она, прекрасно видя по моему заворожённому взгляду, что всё более чем «так».

– Это просто... когда ты сверху, я... и руки ещё, – я зажмурилась и потрясла головой.

– Руки вот здесь, – Аня чуть дёрнула шнур. – Знаешь, я одновременно горжусь собой и своей смекалкой и не могу выбрать, что бы такое с тобой сделать первым делом.

Она пробежалась взглядом по моему телу.

– Особенно когда в распоряжении у меня всего одна рука. Как жаль, что я не паучиха.

– Ты можешь меня отпустить, и рук станет две.

– Тогда ты не удержишь их над головой, знаю я тебя.

Аня уселась на мне верхом, поёрзала, заставляя меня пищать, обвела пальцами мои ключицы и нетерпеливо спустилась к груди. Я глубоко вздохнула. Она склонилась к моему уху и шее, и не отрывалась, пока не услышала мой первый стон.

Тогда Аня устроилась рядом на боку ипрочертила пальцами дорожку от моей шеи к поясу брюк, расправилась с пуговицами и застёжкой, и её рука забралась внутрь и легко коснулась меня через нательное бельё. Я охнула от первого прикосновения и сжала связанные ладони в кулаки. Аня припала к моим губам, её пальцы пробрались под панталоны и скользнули к самому входу.

– Кажется, ты уже давно меня ждёшь? – шепнула она мне на ухо.

– Аня! – возмутилась я, но возмущение моё прозвучало не громче писка.

– Только так и нужно встречать гостей, – Аня провела носом по моей щеке, её пальцы поднялись вверх и стали медленно искать нужный ритм, мягко обводя меня по кругу.

– Аня, пожалуйста!

– Чего ты хочешь? – она заглянула мне в глаза.

– Будь серьёзнее.

– Тогда я не смогу быть собой.

– Ты выводишь меня из равновесия, – выдохнула я.

– Так и задумано, – её пальцы ускорились.

Я зажмурилась и заёрзала, но Аня продолжала прижимать мои руки к кровати. Она испустила смешок и снова поцеловала меня – сосредоточиться на её поцелуе было невозможно, впрочем, долго волноваться об этом мне не пришлось. Аня вдруг отстранилась, опустилась на пол около моих ног и стала стаскивать с меня штаны. Я рассмеялась от неожиданности и уже было потянулась к поясу, чтобы помочь ей, но Аня подняла на меня недовольный взгляд.

– Без рук.

– А теперь ты выводишь меня из себя.

– Подними руки.

Я, пыхтя, подчинилась. Аня пристально следила за мной.

– У тебя был шанс оказаться на моём месте, – заметила она, и была совершенно права.

– Но и здесь я не навсегда.

– Неужели ты тоже хочешь командовать? – она потянула мои панталонывниз, вынуждая меня приподнять таз, чтобы снять их.

– Может быть?

Ощущение беззащитности с новой силой защекотало нутро. До меня долетело её дыхание, Аня раздвинула мои ноги и коснулась меня языком – но не там, где мне хотелось, а совсем близко, с одной стороны и с другой.

– Разве ты не командуешь людьми на службе? Неужели тебе это непривычно? – её глаза встретились с моими, но я не могла видеть, как двигаются её губы, только её дыхание касалось кожи там, где мне хотелось чувствовать её язык.

– Любовь моя, это совсем не одно и то же! – вспыхнула я.

Аня медленно поцеловала внутреннюю сторону моего бедра. Я сжала в руках концы шнура.

– Что-то... что-то случилось? – шёпотом спросила я.

– Хочу услышать, как ты просишь меня об этом.

– Так мы нисколько не выспимся, – я сглотнула, столь же смущённая, как и в нашу первую ночь.

– Чья это вина?

– Пожалуйста, я хочу... хочу твой язык.

– Не очень уверенно, – Аня снова поцеловала моё бедро.

Второй раз сказать это было гораздо проще. Это был тот самый случай, когда говорить правду было легко и приятно:

– Пожалуйста. Я так хочу тебя.

Анин язык пробежался от входа вверх. Я не сдержала стон. С ней было просто невозможно сдерживаться: ни тогда, когда она касалась меня в первый раз, ни, тем более, в последний, когда что-то внутри срывалось с цепи и освобождало волну восторга, когда коленки чуть тряслись, когда между ног всё пульсировало, когда губы вдруг оказывались искусанными едва ли не до крови, а челюсть чуть ныла от того, как сильно я стискивала зубы. И я уже не замечала, что всё это время мои руки были связаны над головой.

– Как тебе? Всё ещё не хочешь командовать? Это весело, когда войдёшь во вкус, – Аня развалилась рядом и опустила руку мне на талию; только с моей талии её ладонь довольно быстро и даже буднично метнулась к моей груди – возражать я не собиралась.

– Думаю, мне понравится и то, и другое.

– Да что ты говоришь? – она улыбнулась и коротко поцеловала меня. – Стало быть, мне следует развязать тебя?

Я подскочила, обхватила её лицо ладонями и поцеловала, а затем перевернула нас, так что теперь сверху была я. Аня потрясённо посмотрела на мои руки, оказавшиеся по обе стороны от её лица. Свободные от шнура, оставшегося лежать там, где мгновение назад лежала я.

– Ты сняла его! Это против правил! – Аня рассмеялась.

– А правила мы не обсуждали, – я нагнулась и поцеловала её.

Почему мне ни на минуту не хотелось прерывать этот поцелуй? Как же загадочно устроен человек! Что заставляло меня липнуть к ней, как почка тополя по весне липнет к подошве сапога? Почему прервать поцелуй было смерти подобно? Почему так легко было забыть обо всём?

– Я тоже хочу, чтобы мои руки были наверху, – шепнула Аня между поцелуями.

– Твоё желание – закон, – ответила я, одной рукой удерживая себя на весу, а другой спускаясь к её талии, бедру и задирая подол её нательной сорочки.

Я погладила её бедро, медленно двигаясь к его внутренней стороне, всё выше и выше. Аня прикусила губу, хитро улыбаясь. Моя рука замерла.

– Хочешь, чтобы я сказала «пожалуйста»? – шёпотом спросила она, гладя мою талию.

– Хочу.

– Пожалуйста, коснись меня.

Я покачала головой, выводя круги на её бедре, совсем близко к тому месту, где она хотела прикосновений.

– Тебе это даётся вообще без труда.

– Неправда, мне стоило огромного труда тебя заполучить, – ответила Аня. – Ну же, пожалуйста, пожалуйста, – шепнула она, гладя мою грудь, талию и переходя к спине. – Пожалу...

Она охнула и прервалась на полуслове, когда я слабо коснулась её сверху, а затем снова и снова, медленно и нежно. Аня хотела было возразить, уже распахнула свои красные от поцелуев губы и чуть нахмурилась, но мой палец скользнул внутрь неё, после трёх глубоких движений к нему присоединился второй. И снова: раз, два, три. Аня зажмурилась и покачала головой, с её губ сорвался стон.

А я остановилась, неловко перевернулась на бок и поднялась с кровати. Аня, растерянная и раскрасневшаяся, смотрела на меня снизу вверх и, кажется, с удивлением осознавала, что недооценила меня. Я протянула ей руку, помогла подняться, и она подчинилась, не успев даже задаться вопросом, что я намереваюсь делать.

– Отвернись, – прошептала я. – На тебе осталось слишком много одежды.

Аня ахнула и послушно повернулась ко мне спиной.

– Вот и не ври мне, что не умеешь командовать, – усмехнулась она, убирая волосы со спины, чтобы они не мешали мне расшнуровывать её корсет.

– Подними руки.

Аня подчинилась, чуть не дрожа от восторга, и повернулась ко мне. Я развернула её обратно. Она рассмеялась.

– Сорочка. Подними руки ещё раз.

Мне казалось, сейчас что-то в моём наспех придуманном плане пойдёт не так – например, Аня запутается в сорочке из-за меня, и момент страсти превратится в момент неловкости, и мы надолго прервёмся на глупый смех. Смеяться – это очень хорошо, но я так не хотела ударить в грязь лицом! У Ани низкий шёпот и приказы срывались с губ так естественно, словно она рождена для этого, и не знала другой роли во время близости с женщинами. А я... что ж, «неприятность» – это слово, наиболее точно отражающее мои способности в любой сфере, кроме службы, да и там я хорошенько постаралась и нашла способ стать разочарованием...

Но сколько бы мыслей ни роилось в моей голове, мир, в котором всё исчезает, заставил их смолкнуть. И Анина сорочка так легко слетела с неё, и я увидела её гладкую спину, изгиб талии, который, должно быть, наравне с её взглядом будет ещё долго преследовать меня во снах, её ноги, её... кхм.

Я провела рукой вдоль её позвоночника, а затем ниже и ниже, поцеловала её в плечо – Аня передёрнула плечами и по её телу пробежались мурашки. Мои руки будто сами собой нашли её талию, обхватили её и поднялись вверх, чтобы сжать её грудь. Аня откинула голову мне на плечо и тихо застонала.

– Вот это... это у тебя здорово получается, – прошептала она.

– Спасибо, – скромно отозвалась я.

Моя рука двинулась вниз, гладя её живот – я задела очередное щекотное место, Аня пискнула, – и едва коснулась её между ног.

– Мне снова сказать «пожалуйста»? – усмехнулась Аня.

– Нет, – я мягко развернула её к себе и схватила с кровати шнур. – Протяни руки ко мне.

Аня широко улыбнулась и довольно показала мне свои запястья с переплетением голубых вен, собирающихся треугольником, точно ладонь – это Средиземное море, в которое впадает разветвлённая дельта Нила. Я повторила свой трюк со шнуром, надела петли ей на руки, затянула и закрепила узлом, которого не было, когда шнур связывал мои запястья. Аня раскрыла рот.

– Не хочешь, чтобы я выпуталась из него так же, как ты?

– Не хочу, – согласилась я, и мои губы даже тронула совершенно расслабленная улыбка.

– Умно.

– Да, иногда умные мысли посещают мою голову.

Я подняла её руки у неё над головой. Покорно прошу меня простить, но слова для описания её красоты у меня постепенно кончаются. Не знаю, почему, но я всё ещё чуточку боялась пристально рассматривать её тело, и лишь едва касалась его взглядом. То, что я успевала увидеть, вызывало восторг неверие – неужели всё это принадлежит мне? Неужели эта женщина будет моей? Неужели я буду видеть её без одежды снова и снова? Неужели она позволит мне себя коснуться?..

Аня снова с восторгом кусала губу и смотрела на меня заворожённым взглядом. Вот бы этот взгляд никогда не угас! Я подтолкнула её к столбику балдахина и поцеловала так страстно, как только могла, одной рукой прижимая её связанные запястья к нему, а другой касаясь её груди, гуляя от спины к талии и от талии – к бёдрам.

– Даю честное слово, я не выпутаюсь, ты можешь не тратить одну из рук впустую... – прошептала Аня, пока я целовала её шею.

– Конечно, не выпутаешься, – я улыбнулась в её кожу. – Я знаю, как это устроить.

– Правда? – вопрос смешался с едва слышным стоном.

– Ты не против, если я привяжу тебя вон к тому столбику? Чтобы освободить свои руки, разумеется. Но чтобы ты, моё сокровище, уютно лежала на подушках и ничего у тебя не затекло?

Аня вновь ахнула и рассмеялась.

– Мне нравится. Замечательная идея. Давай, чего ты стоишь, привязывай меня скорее!

Я тоже рассмеялась. Мы не спали до двух часов ночи, с утра чуть не проспали последнюю репетицию, и Ирина не приняла ни одной нашей отговорки – слишком подозрительно мы переглядывались и слишком глупо улыбались.

***

Я непозволительно оторвалась от повествования, утонув в этих сладких воспоминаниях. Не судите строго, каждая из нас должна хоть чему-то в этой жизни радоваться, как в первый и последний раз, не правда ли?

Как порядочной писательнице, мне следует хоть на минуту отложить в сторону мою безумную любовь к Ане и вспомнить, что происходило вокруг нас в те тёплые, но нисколько не душные дни в начале августа. А происходила тысяча событий!

На примерках случилось не меньше дюжины неудач – Серёжа порвал рукав своего дублета, потерялось ожерелье для Джавахир, на моих штанах, в самом неудачном месте, обнаружилась прореха, над которой Аня ещё долго смеялась, пара платьев с трудом налезли на девушек-эльфов, у Шереметьевой случился маленький нервный срыв от из ниоткуда возникшего страха сцены. Чего только не произошло за те часы перед приездом гостей.

Мы с Аней успели урвать полчаса, спрятавшись в моей комнате во флигеле, и просто лежали рядом, целовались и говорили о чём угодно, кроме спектакля. Дом стоял на ушах, сама княгиня чудом не заработала себе несколько нервных срывов, прямо как Шереметьева, а мы с Аней праздно бездельничали и уже давно не чувствовали себя виноватыми.

А затем нас нашли Сашка с Цешковской, тоже пытавшиеся спрятаться от хаоса и побыть вдвоём, и нам пришлось уступить им мою комнату и разойтись: Ане необходимо было одеться и завить волосы, да и мне пора было собираться – Ирина заявила, что Лизандру не нужны мои прямые волосы, только изящные завитки, как у статуй Давида, Антиноя и иже с ними, поэтому мне пришлось потратить уйму времени, чтобы добиться этого эффекта. Без ожогов, разумеется, не обошлось. Давно я не брала в руки щипцы для завивки.

Позже мы встретились лишь в комнатах позади большого зала, превратившихся в закулисье: все бегали туда-сюда, в последний момент поправляли макияж, причёски, короны и венки. За всё время подготовки, за исключением последней репетиции, Джавахир не обменялась с Серёжей ни словом, ни взглядом. Как и Ростовцева и словом не перекинулась ни со мной, ни с Аней – впрочем, мы и не искали её общества и старались вовсе не попадаться ей на глаза вдвоём. Она выглядела совсем как обычно – как женщина, прекрасно владеющая собой, но рисковать мы не хотели.

Что ж, вновь пересказывать вам Шекспира я не имею никакого права, поэтому не буду останавливаться долго на спектакле. Около шести вечера начали прибывать первые гости – высоких особ было меньше, чем на обыкновенных зимних и весенних балах княгини, зато были особы душевные, такие, например, как Ксения Евграфовна, прибывшая с семьёй около семи вечера.

Ирина мгновенно растеряла всю свою сварливость и выбежала встречать её как была, в костюме Деметрия. Её волосы были подкручены совсем как у меня, и лежали на голове хаотическими, но очень красивыми завитками, поверх её бордового дублета была перекинута ярко-красная драпировка, закреплённая на плече золотой брошью. Её глаза были тщательно обведены чёрной подводкой, на щеках красовались румяна, совершенно не подходящие кому-то, похожему на чёрную ворону. Зато губы она красить отказалась, и не зря.

Я слышала, что Ксюша поначалу даже не узнала её, когда ступила из экипажа на твёрдую землю.

– Ирина? Какая ты... необычная.

– Это всё моя роль, это не я... – Ирина вдруг в ужасе поняла, что волнуется и запинается, и причина этого волнения вовсе не безответственность её актрис, слуг или швей, а... присутствие её невесты. – Не верь пьесе, там у меня есть целые две фальшивые возлюбленные, но люблю я тебя и только тебя, – зачем-то заявила она и поцеловала Ксюше руку.

И тут же почувствовала себя последней дурой. Что это? Откуда все это взялось?

– Я и не думала сомневаться в тебе, – Ксюша не подала виду, но была ужасно польщена этим жестом.

– Извини, я не знаю, что у меня сегодня в голове.

– Может быть, это барышня, которую ты уже давно здесь ждёшь?

– Может. Не подскажешь её имя? Кажется, начинается на букву «К», а кончается на «сения».

– Не видела такую, но постараюсь поискать.

– Буду рада любой помощи.

Ирина виновато улыбнулась. Какое неподходящее время, чтобы сбилось дыхание и начали подкашиваться коленки, как невовремя по спине пробежались мурашки и вспотел лоб! Боже, ачто если вспотело что-то ещё? Что если её костюм к концу спектакля провоняет на спине и подмышками? Неужели придётся впопыхах переодеваться?

– Добрый вечер, Ирина Дмитриевна, – прокашлялся Баташев, уже выбравшийся из экипажа. – А вы как всегда неподражаемы, смею заметить, – не без нотки сарказма сообщил он.

– Неужели вы сама играете в пьесе, которую ставите? Разве в домашних театрах не должны играть крепостные? – это заговорила Баташева, которой муж уже подал руку, чтобы помочь спуститься.

– Много от крепостных будет проку? – с трудом скрывая негодование, ответила Ирина.

– Только образованный человек сможет как следует понять персонажа и каким его видел автор, – вставила Ксюша, чтобы поставить родителей на место, но не дай боже не оскорбить, и Ирина беспомощно просияла.

– Верно-верно! Где ж тут понять роль, если не умеешь читать? Ну, не стойте на дороге, вон, кто-то уже подъезжает. Я вас провожу, пока я никому не нужна там, за кулисами. Должна вас обрадовать, среди гостей сегодня будет мой отец, генерал...

– ...Андреянов. Трудно его забыть, с его именем на устах вы ворвались к нам в имение, – сухо вставила Баташева.

– Верно, верно, – Ирина нервно прокашлялась, давая себе мгновение, чтобы придумать достойный ответ; Ксюша взялась за её локоть.

Ирина была бесконечно благодарна ей за эту молчаливую поддержку.

– Да, и я думаю, это отличная возможность наконец познакомить вас. Я надеялась, что приедет также моя сестра, но она не смогла, сразу двое из её ангелочков немного приболели. Не хотите попасть за кулисы? Там такой очаровательный хаос!

– Нет, благодарю вас, – ответил Баташев.

– Тогда я найду развлечение, которое придётся вам по вкусу... – они поднялись на крыльцо и в коридоре Ирина увидела свою спасительницу. – Евпраксия Ильинична! Не будет ли у вас минутки показать моей невесте и её родителям княгинины сады?

Цешковская, вместе с княгиней встречавшая гостей, охотно согласилась, и уже через пару минут водила Баташевых среди грядок и при помощи садовника рассказывала им всю подноготную местного огорода. А Ксюша с Ириной стояли у задних дверей в окружении совершенно лысых (стараниями Сашки) розовых кустов.

– Как у вас... у тебя здесь обстоят дела? – спросила Ксюша, вдруг коснувшись завитка у Ирины на виске.

Та оторопела от счастья.

– Я... у нас? Всё замечательно. Почти. Вот Аня с Женей помолвлены, за Джавахир бегает Шереметьева, с ещё большим рвением, чем раньше за ней бегал... Серёжа. Да, ты, наверное, не слышала, но знаменитый вахмистр Финкельштейн теперь использует только своё служебное имя и служебный... пол? Не знаю, как правильно, он лучше расскажет.

– Понятия не имею, кто это, – Ксюша отмахнулась.

– Был на том ужине, когда...

– Страшно за него рада, но как дела у тебя? Как ты себя чувствуешь?

– Не хочу ли я разорвать нашу помолвку? Боже упаси. Я не лгала в своих письмах. Ты женщина моей мечты. Единственная и навсегда.

– Так не говорят, – Ксюша улыбнулась, заглянув ей в глаза.

– Я и сама знаю, – Ирина взяла её руки в свои.

Так они и стояли, раздумывая, приблизиться друг к другу или нет, позволить ли себе вольность, рискнуть ли тем, что кто-то может их увидеть? Ирина крепче сжала её руки и поцеловала их. Ксюша улыбнулась, а затем прижалась к ней и крепко-крепко обняла.

– Знаешь, а у нас в деревне от сифилиса умерла целая семья, – прошептала она ей на ухо.

Ирина отстранилась и взглянула на неё широко раскрытыми глазами.

– Ужасная трагедия. Мне очень жаль. Можно, я поцелую тебя?

Ксюша покачала головой и оглянулась на родителей, с благоговением наблюдавших за Цешковской, которая вдалеке вместе с садовником выкапывала им саженец молодой вишни и в процессе убеждала, что слаще вишни нет во всей Москве. Им явно было не до них.

– Я бы и сама поцеловала тебя. Кажется, твоя любовь убивает во мне весь консерватизм, – она вновь коснулась Ирининых волос и приблизилась к её губам.

– Даже так?

– На самом деле... – она понизила голос. – ...с самого твоего отъезда я вся чешусь от желания поцеловать тебя.

– Это хороший знак. Я точно знаю.

Но они замерли за секунду до поцелуя: в гостиной раздались шаги и гортанный мужской смех.

– А я-то всё думал, как познакомлюсь с невестой своей дочери! Но такого всё равно не ожидал, – рассмеялся некто.

Ксюша вздрогнула и испуганно отстранилась, но Ирина удержала её руки в своих. Позади них, через двери на задний двор, около которых они так уютно устроились, можно было увидеть гостиную с зелёными диванчиками и креслами. А в этой гостиной стоял полненький старичок в парадном мундире, слегка лысеющий, но тем не менее местами сохранявший весьма непослушную копну кристально белых волос.

– Его высокопревосходительство Дмитрий Николаевич Андреянов. Генерал от кавалерии и мой отец, – Ирина улыбнулась, пока Ксюша и её отец изучали друг друга осторожными взглядами. – Это моя невеста, папа. Ксения Евграфовна Баташева, женщина науки, без пяти минут доктор,повелительница жизни, смерти и моего сердца.

– Хорошо сказано. Я бы добавил, что вы также главный объект её писем своей семье, – генерал снова рассмеялся, подходя к ним. – Я всего на минутку, Ириночка, и не буду вам мешать, познакомимся поближе на балу. У тебя же есть сослуживец по фамилии Анненков? Поручик.

– Служу под его командованием, – отозвалась Ирина.

– Мне бы переговорить с ним.

– Зачем он тебе понадобился?

– Из твоего племени или из моего?

– Это имеет значение?

– Значит, из твоего. Я слухи распускать не буду, я ничего против не имею, без наших удалых амазонок армия была бы небоеспособна. Так где мне её найти?

– Я представлю вас на балу, она занята в спектакле.

– Как скажешь. Это я так, пока не забыл. А то ведь из головы напрочь вылетит, – генерал Андреянов покашлял в платочек. – Что ж, Ксюшенька! Безумно рад, безумно рад знакомству! Откуда будете?

– Отец из Владимирской губернии, мать – из Москвы. Очень приятно, ваше высокопревосходительство.

– Ой, да что там, зови сразу папой, батюшкой – как угодно! Ты пьёшь, Ксюшенька?

– Нет, только временами лечу белую горячку.

– Ох, хороша! Замечательно, я тебя обязательно научу, как себя до неё доводить...

Мы не успели даже глазом моргнуть, как гостиные на первом этаже заполнились гостями высокими и не очень, а также смехом, тихими шутками, занятными беседами и пустыми разговорами. Я совершенно бесполезно улыбалась Ане, которая в последний момент поправляла ожерелье на шее и обвешивала кольцами пальцы, и вдруг мимо пронёсся Серёжа, остановился у дверей, что вели в большой зал, и стал всматриваться в щёлку между ними.

Он вздрогнул, когда моя рука опустилась на его плечо.

– Переживаешь? Ты? Из всех людей? – спросила я.

– Иногда люди бывают смелыми... потому что слишком сильно чего-то боятся.

– Разве твой страх ещё с тобой? Но чего тебе теперь бояться?

Серёжа нервно облизал губы.

– Если бы я знал.

– Подойду, когда узнаешь.

Я сделала шаг прочь. Серёжа рвано вдохнул.

– Я не доверяю себе. И ты лучше всех можешь представить себе, что подумает отец. Мне даже думать противно, что он может подумать о Джавахир.

– Джавахир – безупречная барышня, настоящая леди. В жизни не встречала ни одной женщины, похожей на неё.

– Я знаю! Знаю. Одна на миллион. Идеальная, от макушки до пят, ни одна женщина так меня не любила. Милосердная, бескорыстная, практически святая. С репутацией, с которой мало что сравнится. Сильная и полная света. А я боюсь. Сколько всего может пойти не так! А вдруг я проснусь, и моих чувств как не бывало? Вдруг мне вообще не суждено найти счастье?

– Ты упускаешь это счастье прямо сейчас. Она думает, что недостаточно хороша для тебя. Ей кажется, что ты не любишь её.

– Я... люблю, – произнёс Серёжа, словно это слово впервые пришло ему на ум.

Словно он впервые связал его с Джавахир.

– А её сердце разбито. Тебе давно пора сделать выбор.

– Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, готов ли я...

– Если ответ не абсолютное «да», значит, это «нет». Имей совесть хотя бы не мучить девушку, которая тебя любит. Имей совесть.

Он отстранился от щёлки меж дверей и прикрыл глаза. Разговор был окончен. Начиналось представление.

– По местам! А ну быстро все по местам! Гости уже в зале. Все до последнего. Более того, они уже расселись! – пронёсся над нами голос Ирины.

Она прошла в центр нашей импровизированной гримёрной и окинула всех пристальным взглядом, и подводка вместе с блестящим дублетом вовсе не смягчали его.

– А чего вы на меня смотрите? Постарайтесь на забыть слова. В этом зале моя невеста, и, если вы упадёте в грязь лицом, я упаду в грязь лицом. Всем всё ясно?

– Ни пуха, ни пера! – вдруг крикнул Серёжа.

– К чёрту! – отозвалась Шереметьева; после утреннего срыва она держалась молодцом.

– Правильно, к чёрту! – поддержала Ирина. – Громче кричите, вас оттуда быстрее услышат! Ну, с богом! Кроме него нам никто не поможет.

Девушки, не сговариваясь, захлопали. В комнату, переполненную артистками, юркнула Сашка и присоединилась к всеобщим аплодисментам. А затем помахала нам рукой и так же быстро исчезла, гордо сверкнув золотым кольцом на безымянном пальце правой руки.

– Тише, тише! Всё. Пора, – оборвала нас Ирина и первая вышла в зал.

Оттуда послышался голос княгини, объявлявшей, что за диковинное представление ожидает её гостей. Ирина поднялась по ступенькам сбоку на сцену, перехватила у неё инициативу и сказала следующее:

– «Сон в летнюю ночь». Нисколько не оригинальный и нисколько не переосмысленный. Такой, каким он всегда был. От первой и до последней роли сыгран гостьями Её Сиятельства. Место действия: Афины, в преддверии свадьбы герцога Тезея и царицы амазонок Ипполиты, а также близлежащий лес.

Ирина поклонилась гостям прямо со сцены. Её поклон встретила буря оваций. Она поклонилась ещё раз.

– А я не прощаюсь, – и заняла своё место на сцене.

Это был наш выход.

Словами не описать, что чувствуешь, когда идёшь к сцене, поднимаешься – и спотыкаешься на ступеньке на глазах у целого зала, – занимаешь своё место, как умеешь, надеваешь на себя роль и слышишь первые реплики. Особенно когда всё это ты проделываешь вместе с женщиной, которую любишь, и женщиной, которую твоя возлюбленная бросила ради тебя.

Под ложечкой засосало, как только первые слова сорвались с уст наших Тезея и Ипполиты, но я неожиданно вспомнила, как стояла в гостиной перед Аней и уговаривала себя искать для неё правдивые слова о прошлом, сколь бы страшно мне ни было. Тогда волнение отхлынуло.

В конце концов, разве сложно было играть влюблённость в Аню? Разве сложно было, находясь на одной сцене с Ростовцевой, играть ревность? Разве сложно было в следующей же сцене признаваться Ане в любви, только чужими словами, и держать её руки в своих, и целовать их, и заглядывать в её горящие глаза? Ничуть, о, ничуть!

Но я видела, как сложно было Серёже играть беспечного дурачка-Основу, и как печальна была Джавахир. Впрочем, замечали эту печаль лишь те, кто знал её достаточно хорошо. Для наших зрителей, сиявших драгоценными камнями, шелками, серебряной и золотой вышивкой, она была лишь идеальной Титанией, скорбящей по почившей подруге и не желающей отдавать в услужение своему эгоистичному мужу мальчика, сына той самой подруги, который был единственным, что связывало её с ней даже после смерти.

А впрочем, зрители у нас были благодарные: где нужно, они искренне смеялись, где нужно – грустно вздыхали, и ни на секунду не отводили взглядов от сцены. Может, за исключением Баташева, задремавшего под конец пьесы на заднем ряду, да Сашки, которая, когда не чистила свой апельсин – и где она его только раздобыла? – с благоговением смотрела на сидящую рядом Цешковскую.

Кажется, все мы, то есть те, кто был посвящён во всю эту драму, с ужасом ждали, что будет, когда настанет сцена, в которой Титания влюбляется в Основу. Сорвётся ли у Серёжи или Джавахир голос? Не забудут ли они от волнения слова? Как они будут друг на друга смотреть? Будет ли происходящее похоже на заколдованную, и всё же любовь? А поцелуй..? Тот скромный поцелуй, которым по задумке Ирины Титания одаривает Основу? Ведь это же будет ужасно тяжело для них обоих, это будет катастрофа!

Но катастрофы не случилось. Только девочки, игравшие эльфов, вернувшись за сцену, упомянули, что у Джавахирярко сверкали глаза, будто в них стояли слёзы. Но ни голос, ни память, ни очарование её не предали. Она была идеальной Титанией.

Чем ближе был финал, тем жарче становилось в зале, и под конец мы с Ириной и Серёжей сняли свои дублеты, и доигрывали уже в рубашках, что было легко оправдать: это всего лишь наши герои потеряли верхнюю одежду в лесу!

Помню, какими громкими были овации, хотя в зале собралось никак не больше семидесяти человек, и части из них было больше дела до шанса лично пообщаться с княгиней, чем до нашего скромного спектакля. И всё же это было безумно приятно. Анины родители и Лерочка первыми, хлопая, вскочили со своих мест, и за ними встали все остальные. Лерочка и вовсе свистела и кричала нам «браво», поражая сидящих вокруг людей.

Затем был бал. Он постепенно перетёк из главного зала, где мы получали бесконечные похвалы за нашу игру, а Ирина – за всю постановку в целом, в бесчисленные роскошные гостиные. В одном из залов начистили пол и убрали всю мебель к стенам – первые пары тут же потянулись танцевать, среди них, разумеется, были Сашка с Цешковской. Хотя они продержались всего один танец. Нашей Сашке никак не мог не наскучить полонез, и они сбежали в сад через задние двери и до конца вечера прятались во флигеле.

Княгиня ещё долго что-то обсуждала с гостями в зале, и едва последний из них отвесил ей скромный почтительный поклон и направился туда, где шумела толпа, Её Сиятельство повернулась к Аусдис. Та везде следовала за ней, как стражница, одетая и украшенная точь-в-точь как белый кремовый торт с розовой помадкой.

– Дай мне свою руку, дорогая.

Аусдис протянула ей свою ладонь в тонкой перчатке.

– Конэшно, – довольно ответила она по-русски.

– Расставаться с тобой совсем не хочется, моё маленькое исландское веретено, – по-французски продолжала княгиня.

– Что это вы, Ваше Сиятельство! Не говорите так, иначе я уже совсем не вырасту.

Княгиня рассмеялась, Аусдис просияла, наблюдая за ней.

– Никогда не хочется с тобой расставаться. Никогда. Давай обвенчаемся?

Аусдис замерла.

– Вы шутите?

– А шутила ли я, когда звала тебя к себе в постель?

– Нет.

Аусдис была бледной и очень гордилась тем, что нисколько не загорела даже жарким русским летом, но теперь она сделалась ещё более бледной.

– И сейчас я тоже не шучу, – княгиня слабо улыбнулась.

– Это... предложение?

– Хочешь взять мою руку и сердце? И всё, что идёт в придачу?

Аусдис раскрыла рот.

– Я... Ваше Сиятельство, мы с вами не то чтобы... ровня.

– Ты была представлена Великой княжне Марии?

– Да... когда в первый раз приезжала в Россию. Мы с вами ещё тогда познакомились, разве вы не помните?

– Помню, что твоё первое письмо после нашего разговора было мятое и пахло духами. Ты случайно пролила их на бумагу и тысячу лет сушила её, потому что это был последний листок.

– Вы помните? Правда..?

– Тебя представляли датской королеве.

– Да, она милейшая женщина, хотела, чтобы я помогла её дочери войти в датское сапфическое сообщество, и научила её вести себя с дамами после одного скандала, совсем как у нашего Сержа...

– Да ты почти наперсница датской принцессы! Четвёртой в очереди на престол! Где же ты мне не ровня, милая Аусдис?

– Моя семья не имеет высокого титула...

– Если ты станешь моей семьёй, твои родные превратятся в родственников настоящей княгини. Ты станешь моей княгиней.

Аусдис в ужасе прикрыла рот рукой, и так глубоко вздохнула, что подавилась воздухом и закашлялась. Княгиня в ужасе бросилась суетиться вокруг неё, похлопала по спине и держала за плечи, пока лакей не принёс воды в тонком бокале на узорчатом серебряном подносе. Аусдис пила и обмахивалась ладонью. Тогда княгиня всучила лакею свой веер и приказала обмахивать её, пока бедняжке не станет легче.

– Кажется, мне следовало выбрать другое время, – она гладила руки Аусдис и пристально наблюдала за тем, как она приходит в себя, глядя куда-то в её плечо. – Прости меня. Вся романтика выветрилась из меня, как из наших гостей поутру выветрится шампанское и вино. И всё же. Ты будешь моей женой?

– Это... удобно? – Аусдис наконец подняла на неё свои голубые глаза, светлые и яркие, как ледники в её родных краях.

– Что?

– Брак со мной. Вы выбрали меня, потому что я хорошая компаньонка, а вам нужен кто-то, кто поможет вам вести дела? И чтобы не было одиноко?

– Боже мой, нет, разумеется, нет!

Аусдис склонила голову набок, словно и вправду не до конца понимала, о чём идёт речь. Княгиня напрочь забыла о том, что рядом стоит лакей и, потея и краснея, продолжает обмахивать Аусдис её веером.

– Разве вы не говорили, что для вас наша близость... это не чувства, а страсть?

Княгиня на мгновение замерла. Аусдис сжала губы. Лакей очень хотел прокашляться, чтобы напомнить княгине о своём присутствии, но при этом никак не мог позволить себе издать какой угодно звук без её разрешения.

– Теперь это не только страсть.

– Вы не обманываете меня?

– Неужели ты бы не согласилась стать моей женой, если бы у меня не было чувств к тебе?

Аусдис смутилась и даже чуть покраснела. Мёртвенная бледность покидала её лицо.

– Согласилась бы, – потупив взор, признала она.

– Так почему же ты не хочешь быть женой женщине, которая... – княгиня сделала глубокий вдох. – ...вправду тебя любит?

– Хочу, – Аусдис робко улыбнулась.

Княгиня достала из сумочки маленькую малахитовую шкатулку.

– Изумрудная, как твои чудны́е исландские горы. Обещай, что покажешь мне их, пока я ещё могу отправиться в долгое путешествие, не рискуя по дороге собрать все возможные болезни, – княгиня открыла шкатулку, и в ней оказалось кольцо с прозрачным голубым камнем. – А он голубой, как твои глаза. Это всё Сёмка. Я не думала, что оно будет готово так скоро...

– Голубой – это мой любимый цвет.

Аусдис почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Лакей встрепенулся и стал сильнее обмахивать её веером, будто ветерок, развевающий светлые локоны её чёлки, мог помочь ей справиться с чувствами.

– Будешь моей женой? – вновь повторила княгиня.

– Да, – Аусдис закивала и бросилась ей на шею; княгиня не успела даже надеть ей на палец кольцо.

Лакей воспользовался случаем и ретировался. К полуночи вся княгинина прислуга знала о том, что в доме скоро появится вторая хозяйка – мягкая, милая, чуть-чуть рассеянная и бесконечно добрая, с трудом способная связать по-русски хоть два слова – значит, не накричит и не выгонит. Что за прелесть! О лучшей княгине они не могли и мечтать.

Но обо всём этом я узнала много, много позже, ибо в тот вечер мы с Аней не отходили друг от друга ни на шаг: вместе пили шампанское, вместе искали дублет, который я потеряла в гримёрной, вместе танцевали в самом центре зала, даже когда никто, кроме нас, уже не танцевал. Только гости дивились, какая мы прекрасная пара – влюблённые, в прямом смысле слова вышедшие из пьесы Шекспира. Кудрявые, нарумяненные, с почти неприлично ярко подведёнными глазами, в блестящих нарядах и сияющих украшениях. Мы были идеальной парой.

Серёжа не посмел долго задерживаться на торжестве, хотя однажды на глазах у брошенной барышни пил на брудершафт с другой – мстить злым любовницам он умел превосходно. Но Джавахир оказалась совсем другим случаем. Он не мог посмотреть ей в глаза, не мог выпить ни капли вина, и лишь перекинулся парой слов с высокими гостями, которые знали его лично и требовали его внимания, извинился перед княгиней и исчез.

А Джавахир, словно выкованная из крепчайшей стали, продолжала играть роль. Я видела её за беседами с братом, видела, как Ирина знакомила её со своей невестой, и как в конце вечера она мирно беседовала с Евдокией около окна. А после тоже исчезла, но мне доподлинно известно, куда.

– Идёмте, Ваше Сиятельство, идёмте! У нас не так много времени. Я не хочу отнимать у вас время, – щебетала Шереметьева, сжимая её руку в своей.

Они вышли в сад и скрылись от посторонних глаз около галереи. Джавахир, словно под гипнозом, безразлично наблюдала, как на ходу подпрыгивают рыжие локоны Шереметьевой, такие светлые в окружающей их темноте. Вот незадача, кажется, я ни разу даже не упомянула её имя –Шереметьеву звали Варварой.

– Вы знаете... кажется, все заметили, как дурно мне было сегодня, – начала она. – Но никто не знает, отчего мне было дурно. Бывает, дурно от вина, от водки, от бессонной ночи, а мне дурно... от любви.

Джавахир сильнее закуталась в свой палантин и обняла себя за плечи. Держать марку дальше было невыносимо, и её взгляд мгновенно стал пустым и полным муки.

– От любви? – зачем-то переспросила она.

– От любви к девушке, которая... завораживает, восхищает, околдовывает, пленяет! От одного её взгляда хочется взлететь, а что со мной делают её острые шутки и эта... эта ваша осанка, полная достоинства, словно вы грациозная статуэтка египетской кошки. У моего отца есть целых три таких в коллекции. Они так похожи на вас!

– Кошки? – вновь переспросила Джавахир, крепко сжимая пальцами палантин.

«Ты красива, как кошка», – прошептал в голове голос Серёжи.

– Да, я... кажется, я зря пыталась звучать загадочно. Всё это не имеет значения. Я говорила о вас. Я люблю вас, Джавахир. Будьте моей женой.

Джавахирне понимала смысла её слов, пока она не протянула ей руку.

– Вашей женой?

– Если... если мои чувства взаимны. Я никогда даже не подумаю на вас давить.

– Это очень неожиданно, – едва слышно ответила Джавахир.

– Правда? А мне кажется, все заметили. Я не умею любить скрытно, – Шереметьева с улыбкой развела руками. – Вам нужно время? Я дам вам столько, сколько вы попросите. И... твоя жизнь будет такой, какой ты захочешь. Моя семья почтёт за честь породниться с вашим древним родом. А я почту за честь, если ты полюбишь меня хотя бы на десятую часть так же сильно, как я люблю тебя.

Джавахир оглянулась на горящий светом особняк. Издалека донеслись радостные голоса, не кричащие, а журчащие тихо и размеренно, как лесной ручей. Джавахир подняла глаза на Шереметьеву. Что ж, она мила, любезна, и осыпана веснушками, как божьими поцелуями. Сколько всего в этой жизни ей досталось совершенно бесплатно! Как проста и понятна её судьба, где самое сложное – вести учёт богатств своей семьи!

– Я согласна.

Шереметьева ахнула.

– Правда?..

– Неужели вы не верили в свой успех?

– Я не верю своим ушам...

Джавахир заставила себя лучезарно улыбнуться. Шереметьева подошла к ней ближе.

– Можно?

Так Серёжа в их первую ночь спрашивал у неё, позволит ли она себя обнять и сделать с собой ещё тысячу разных вещей. Так, и вместе с тем совершенно иначе.

Джавахир кивнула, и Шереметьева оставила на её губах робкий поцелуй. Джавахир не почувствовала ничего, кроме рыданий, сдавливающих горло. А поздней ночью, когда она читала при свете свечи ещё один готический роман, лишь бы не плакать в темноте от боли и одиночества, кто-то постучал в окно её комнаты. Окно, находившееся на втором этаже.

На подоконнике стоял Серёжа, босой и перепачканный в пыли, с отчаянием в глазах, которого не было в нём с того дня на сеновале, когда всё его существо парализовал безумный страх.

– Впустишь?

– Ты уже вошёл.

– Надеялся, что свалюсь, пока буду ползти по крыше и избавлю нас с тобой от страданий.

Джавахир нахмурилась и потянулась к колокольчику на прикроватной тумбочке. Серёжа испуганно спрыгнул с подоконника и дёрнулся к ней, но заставил себя остановиться на полпути.

– Пожалуйста, не делай этого.

– Лучше бы ты упал с крыши.

– Я знаю, – Серёжа качнул головой, и при свете свечи и луны Джавахир увидела, как по его щеке скатилась непослушная слеза. – Я просто хотел... просто хотел...

Джавахир готова была поклясться, что физически чувствовала, как гордость сползает с неё, точно растаявший воск, сползающий с верхушки свечи. Ещё чуть-чуть, и ни от чувства собственного достоинства, ни от неё самой не останется ничего, кроме сгоревшего фитиля.

Она слезла с кровати и в мгновение ока преодолела те два шага, что разделяли их. Серёжа притянул её в свои объятия, словно всё было по-прежнему, словно ничего не случилось, словно он любил её и не хотел отпускать. Уткнулся носом в её волосы и прижал к себе, а затем поцеловал в лоб, в висок и в щёку, пока его губы не нашли её.

Поцелуй оказался привычным до боли, и привычным до боли было каждое прикосновение, каждый тихий вздох, её или Серёжи, привычным было и то, что последовало бы следом, но Джавахир отстранилась и не позволила этому случиться. В горле першило, в глазах стояли слёзы, и ей казалось, её отравили, и вся её кожа, и все её внутренности покрылись ядом.

– Я не могу.

– Прости. Мне не следовало приходить. Ноги сами несут сюда. Не спрашивая разрешения.

– Шереметьева сделала мне предложение.

Серёжа замер.

Вот он, выбор, о котором я ему говорила.

– Бедная девочка, кажется, я ненарочно её околдовала.

– Она старше тебя на год, – зачем-то произнёс Серёжа.

– Я сказала «да».

Серёжа раскрыл рот и тут же закрыл. Встретиться друг с другом взглядом им обоим было не под силу.

– Я понимаю твой выбор.

– Нет, ты не понимаешь, – Джавахир вдруг зло всплеснула руками. – Ты ничего не понимаешь! У меня был один шанс. У Ми-Ми нет денег, чтобы выводить меня в свет. Мы всю нашу жизнь живём взаймы, и мы уже в долгах. Тебе никогда этого не понять!

Сережа слабо кивнул.

– Это не выбор, Серёжа. Это долг. Единственный способ поправить наше положение. И я даже смирилась, что не буду любить мою будущую жену. Лишь бы она любила меня достаточно, чтобы простить мне мою бедность! Лишь бы помогла нам с братом выжить здесь, наверху. Ты не знаешь, что такое бедность. Я знаю. Там, откуда я, даже самый богатый князь, даже такой, который не отдаст собственных детей врагу под залог своей свободы, может однажды умереть от голода.

– Твой отец?.. – едва слышно прошептал Серёжа.

– Самый близкий мне человек предал меня, и это лучшее, что случилось в моей жизни. До того, как я встретила тебя, и..! Мне, правда, показалось, что сбылось то, о чём я не смела мечтать. Что я могу и исполнить долг перед братом, и найти любовь. Кажется, я ошиблась. Как я ошибалась этим летом во всём, на каждом шагу!

Серёжа не знал, что ответить.

– И снова меня предал самый близкий мне человек. И это худшее, что случилось в моей жизни.

Серёжа бессмысленно кивнул, и по его щеке снова скатилась слеза.

***

Гости уже почти разъехались, и Аня выпроводила своих родителей,и тогда мы вдвоём, совершенно потерянные в смехе, любви и друг друге, бродили у берега пруда, чтобы хоть немного остыть. От воды шла прохлада, в траве взвизгивали сверчки, вдали слышался смех гостий княгини, провожавших близких и родственников к экипажам. В саду мы с Аней случайно наткнулись на Ирину и Ксюшу – поглощённые друг другом и поцелуем, они, к счастью, не заметили нас, но нам всё равно пришлось ретироваться и найти себе новое пристанище.

Когда нам надоело ходить (сказались танцы до поздней ночи), мы осторожно присели на траву, предварительно подстелив себе мой дублет. И долго молчали, разглядывая поверхность воды. На противоположной стороне вдаль бежала аллея, подсвеченная фонарями, поэтому дорога от имения была хорошо освещена, и в этом ярком свете невозможно было разглядеть, что на другом берегу две пьяные девицы, хоть и невесты, слишком нежно прижимаются друг к другу и время от времени говорят несусветные глупости.

– Мне нравится жизнь лягушки.

– Я думаю, это квакала не лягушка, а утка.

– Знаешь, а ведь мы совсем как утки, когда пытаемся быть серьёзными.

– Почему?

– Не знаю.

– Давай ты наденешь жёлтое платье, а я пошью себе жёлтый фрак, и в таком виде мы будем принимать званый ужин?

– И для подруг, и для родственников. Вот они ошалеют, когда увидят.

– Они подумают, что две такие идиотки созданы друг для друга.

– И распустят слухи, что я тронулась умом. Вся родословная Сазоновых до десятого колена будет поминать Анну Петровну как чокнутую...

– Поручик Анненков! – раздалось совсем недалеко от нас.

Мы резко отстранились друг от друга. Я поднялась на ноги и помогла встать Ане, подобрала с земли свой дублет и накинула сверху, чтобы не стоять перед приличными людьми – кем бы они ни были, – в одной рубашке. Навстречу нам шёл генерал Андреянов со своей редкой, но буйной белой шевелюрой. Ирина не успела познакомить нас во время бала, отвлеклась на Ксюшу – кто ж будет её винить? – и её отцу пришлось искать меня своими силами, расспрашивая первых встречных.

– Поручик Анненков, простите, не знаю, как вас по батюшке, – он остановился, отвесил Ане поклон, а мне пожал руку. – Разговор. На пару минут.

– А я могу присутствовать? – тактично уточнила Аня.

– Разговор, конечно, весьма личный и деликатный, и я бы предпочёл отдать на суд поручика вопрос его раскрытия.

– Подождёшь меня? – спросила я.

– Сколько душе угодно. Мало ли я уже ждала? – Аня улыбнулась, на всякий случай сделала генералу книксен и направилась вдоль пруда к дому. – Буду ждать на крыльце. Догонишь?

– Разумеется.

А генерал отвёл меня в сторонку, понюхал табаку из дорогущей золотой табакерки, дважды чихнул и покачал головой.

– Если дошло до меня, отставного, – дело плохо, Анненков.

Как в тот раз с ванной в комнате Ани, смысл его слов дошёл до меня, когда было уже слишком поздно.

– Не знаю, откуда разошлось, – продолжал генерал. – Но слух чудовищный. Либо вы кому-то здорово перешли дорогу, либо кто-то здорово хочет добиться справедливости. Зависит от того, правда ли это. А правда это или нет, в наших кругах решается известным способом.

Я обмерла.

– Какой слух?

– О предательстве. Сами знаете, солдат за меньшее прогоняют через строй. Для вас же положен и суд, и совсем другого вида наказание.

– Если вы считаете, что я виновен, – я едва вспомнила, что при такого рода людях должна говорить о себе в мужском роде, – почему предупреждаете меня?

– Я не считаю, что вы виновны. Я считаю, честный офицер не способен на такое. А вот тот, кто распускает слухи...

– И многие, кто их услышат, поверят, что я честный офицер? – дрожащим голосом спросила я.

– Многие, да не все. Найдите способ пресечь это на корню, иначе вас, в лучшем случае, ждёт каторга. В худшем... Сколько людей сгинуло на каторге безвинно? Сожрёт она и вас. Честь там сохранить невозможно.

Я нашла Аню не через две, а через двадцать минут. Зато к тому времени руки у меня уже почти не тряслись и не срывался голос, и я могла сделать вид, что ничего не случилось.