XXXIV. А вы говорили, что не подберёте идеальные слова

Хоть я много раз обращалась к вам, воображаемый читатель, я сомневаюсь, что моя откровенная и несколько порочащая мою собственную репутацию рукопись когда-нибудь попадёт к вам в руки. И всё же, разве я могу оставить вас, моя эфемерная подруга или эфемерный друг, не рассказав о судьбе своей, Аниной, наших подруг и одного скандально выдающегося друга?

Наш званый ужин для родственников прошёл не без оказий, однако всё равно весьма успешно. Сазоновская родня – люди самых разных увлечений и судеб, и все поголовно любят поболтать, соскучиться с ними просто невозможно, зато можно случайно опрокинуть тарелку, на эмоциях взмахнув рукой, или засмеяться, пока пьёшь вино, и испортить мундир. Помимо прочего, Вася обрадовал нас с Аней тем, что появился только формальности ради, в самом начале торжества, чтобы его переобнимали все московские тётушки и пережали за руку все московские дядья. Он лишь вручил Ане весьма скромный букет и был таков со словами: «Служба, служба, служба!»

Наш ужин для друзей был совсем другое дело. Это был первый ужин, организацией которого занималась не княгиня, а Аусдис. Поэтому, стремясь исполнить свою давнюю мечту, она решила провести его во дворе.

– В Дании есть открытые кафе на французский манер, мне там очень нравилось. Но вряд ли такие когда-нибудь появятся в Исландии. Только поставишь стол, как его унесёт ветром.

– Стол? Целый стол? – Цешковская вскинула брови, когда Серёжа перевёл её слова всем, кто был не привычен к французскому или акценту чудной княгининой невесты.

– Да-да! А в соседнем хуторе, в Энюндар-фьорде, однажды унесло церковь.

Цешковская выгнула брови. Сашка рядом с ней присвистнула и, забыв об основном блюде, схватила из вазочки апельсин. Я подавилась, хотя ничего не пила. Аня раскрыла рот. Джавахир нахмурилась. Серёжа хихикнул. Анины подруги, Ася и Маша, только вернувшиеся из свадебного путешествия, обменялись скептическими взглядами. Тоня, их общая подруга, широко распахнула глаза, продолжая стремительно опустошать свой бокал, а её невеста Мария прокашлялась.

– Вы не верите? – вставила невозмутимая княгиня. – А зря. В Исландии возможно всё.

– Церковь? Ветер унёс церковь? – уточнила Маша.

– Да, – Аусдис даже глазом не моргнула.

– Церковь не слишком тяжела, чтобы её унесло ветром? – спросила Джавахир.

– Нет, – Аусдис потрясла головой.

– Я думаю, мы представляем себе несколько другую церковь, каменную, огромную, в золоте, – предположила я.

– Какая была церковь? – спросила Аня.

– Из дерева.

– А-а! – Серёжа хлопнул ладонью по столу.

– Нет, ну это другое дело.

– Совершенно. Дерево летает, бывает такое.

– Она улетела с каменным фундаментом.

– Нет, вот это уже, как говорят англичане, нонсенс! Этого не может быть!

– Мне так рассказывали. А церковь нашли потом плавающей в море.

– Аусдис, вам бы сказки писать.

– Нет-нет, я точно вам говорю!

Для Аусдис было в новинку устраивать ужины в качестве хозяйки, и было множество вещей, которые она упустила: ошиблась в сервировке, не угадала с бокалами,плохо подобрала цвета, очень робко раздавала слугам приказы, совершенно забыла о том, что, помимо вина, гостям нужно будет подать чай, но в одном она, безусловно, преуспела – вечер получился насыщенный – насыщенный дискуссиями о чудесах далекого острова. И чем больше она увлекала гостей своими рассказами, тем меньше те верили в его существование.

– Может, и не было никогда никакой Исландии? – первой вставила несколько заскучавшая Ирина.

На неё набросились разом все, независимо от того, поверили они в сказки Аусдис или нет:

– На картах есть, значит – есть! Но не уносит же там ветром церкви!

– Много вы знаете!

– Нет-нет, если бы такой странной страны не было, её следовало бы создать, просто смеха ради..!

Еда была замечательной, разговоры и вино текли рекой, я сбилась со счёта, сколько раз нам с Аней пожелали счастья, любви и здоровья, сколько было сделано шуточных тостов в нашу честь и сколько – в честь остальных, ведь не мы одни собирались жениться! Но самый лучший тост, без перепутанных слов, неожиданной икоты или очередного пересказа той самой истории о деревне Гудишки – за всё спасибо Серёже, – получился, разумеется, у нашей княгини.

– Просим, Екатерина Алексеевна! Просим!

– Можно на русском? – робко предложила Сашка.

– Можно, – княгиня дождалась, когда слуга наполнит ей бокал, и поднялась с места. – Я думаю, Аня и Женя будут счастливы, если мы ненадолго оставим их в покое. Хотя, видит бог, я ждала твоей, Анечка, свадьбы, как ничьей другой. Двери моего дома... любого, где бы вы меня ни застали, всегда будут для вас открыты.

Мы с Аней одновременно тепло улыбнулись ей.

– Но я хочу также напомнить вам, что когда-то в апреле, будто уже тысячу лет назад, мы тоже сидели за столом, но за этим столом было не в пример меньше людей и не в пример больше ссор, которые касались отнюдь не существования Исландии и летающих церквей.

Здесь княгиня посмотрела на Серёжу, а тот недовольно вздохнул.

– Предлагаю поблагодарить Серёжу за то, что мы собрались здесь вновь.

Ирина расхохоталась. Цешковская фыркнула от смеха. Сашка закинула в рот сразу две дольки апельсина. Я покачала головой. Аня утёрла губы салфеткой. Джавахир вопросительно уставилась на Серёжу, и тот несколько покраснел.

– А что это он такое сделал? – уточнила Тоня.

– Был собой, – усмехнулась княгиня. – Это история для другого случая. С тех пор произошло невозможное, я бы сказала, моя абсолютная победа в качестве свахи. Серёжа приструнён и женится! О таком я не смела даже мечтать.

Джавахир весьма изящно делала вид, что это всё дело не её маленьких изящных ловких рук.

– Я счастлива видеть, что счастлив не только он. Ирина, я никак не ожидала, что у тебя может оказаться припрятана в рукаве такая замечательная невеста.

– Вы так говорите, Ваше Сиятельство, потому что она вам спину лечит, – ответила Ирина.

Ксюша, которая, разумеется, сидела рядом с ней, отмахнулась:

– Не мешай Её Сиятельству меня хвалить.

Княгиня продолжила:

– Маша, Ася, вы меня безмерно радуете, потому что сидите здесь, уже женатые, и своим примером доказываете, что брак – это не конец света. А то ведь некоторые сомневались!

Серёжа недовольно фыркнул – эта шпилька явно была адресована ему.

– Брак – это замечательная вещь, – просияла Ася.

– Особенно если у невесты денег как у меня, – добавила Маша; Ася легко пихнула её локтем в плечо.

– Теперь я вынуждена перейти к тем, кто не безмерно меня радует. Строго говоря, совершенно не радует. Антонина, мне приятно знать, что у тебя есть совесть. А вас, Мария, я тоже поздравляю с помолвкой.

– Куда тут денешься, – широко улыбаясь, безо всякой радости пробормотала Тоня.

Что-то мне подсказывало, что однажды мы ещё прочитаем в светской хронике о бесславном разводе этой наскоро сошедшейся пары, и тогда нынешняя холодность княгини покажется бедняжкам едва ли не божьей милостью. В вопросе развода она была категорично консервативна – может быть, именно поэтому так и не женилась вплоть до сорока пяти лет.

– Наконец, Сашенька... Даже не знаю, что сказать. Ты меня удивила, скорее в плохом смысле слова, чем в хорошем, но в твоей груди бьётся сердце, способное самоотверженно любить и бороться за свою любовь. А я глубоко уважаю смелые сердца, и верю, что нет силы сильнее силы любви, – Сашка растерянно улыбнулась, резко перестав жевать апельсин и продолжила это дело только тогда, когда княгиня перевела взгляд с неё на Цешковскую. – Тобой я по-прежнему недовольна.

– Нда-а, именно это я и ожидала услышать, – отозвалась та. – Зато я помогаю тебе со всем, с чем только можно.

– Это идёт в уплату твоего безвозмездного проживания у меня, а не на искупление твоих грехов, – княгиня взглянула на Аусдис, очевидно, собираясь следом заговорить о ней, но сама Аусдис в ответ осуждающе на неё посмотрела. – Хорошо, хорошо. Я, во всяком случае, рада тому, что та трагическая история осталась в прошлом. Я не знала Викторию Меншикову, царствие ей небесное, но уверена, что она была храброй воительницей.

Цешковская с грустной улыбкой покачала головой. Сашка погладила её по плечу рукой, липкой от апельсинового сока. Аусдис одобрительно кивнула, и княгиня наконец заговорила о ней, перейдя на французский:

– Аусдис, ma bien-aimée, я думаю, я не смогу подобрать идеальные слова. Это Женя у нас легко обращается со словом да Серёжа красиво накручивает на свою речь изящные вензеля, а я... я женщина прямая. Я не знаю, когда успела полюбить тебя и виновато ли в этом волшебство, которое ты привезла с собой из своей страны чудес. Но я знаю, что всегда буду в тебе уверена. Из тебя получится великолепная княгиня, и старая столица ещё вздрогнет, когда мы сыграем свадьбу.

Аусдис прослезилась.

– Ой, я... я! – она порозовела и на мгновение закрыла лицо руками. – Спасибо, – добавила она, когда убрала ладони от лица.

– Это мне нужно тебя благодарить. Моя дорогая Анечка рассказывала мне, что в Старом Свете шахтёры берут с собой под землю клетку с канарейкой, чтобы знать, когда там станет опасно. Если в шахту проникнет какой-нибудь опасный газ, канарейка даст об этом знать. Правда, благодаря тому что задохнётся и издохнет, но не будем о грустном.

За столом прокатились дружные смешки.

– Мне кажется, в последние годы я была заброшенной шахтой с заваленным входом, и никого не пускала внутрь, в своё сердце. А потом ты, моя маленькая канарейка, нашла туда лазейку и оказалось, что никаких смертельных газов там нет. И солнечный свет может туда пробиться, и, может, в шахте ещё остались какие-нибудь полезные ископаемые...

– А вы говорили, что не подберёте идеальные слова! – Серёжа вскочил со стула, зааплодировал и продолжал аплодировать даже когда Джавахир потянула его за край фрака, чтобы заставить сесть на место.

– За это и стоит выпить, дорогие мои. За то, что всё меняется и за то, что иногда мы встречаем замечательных людей.

Посреди редких аплодисментов и громких восклицаний звякнули и вскоре опустели бокалы. Подали десерт, как вдруг замечательная идея Аусдис отпраздновать во дворе под сенью уже желтеющих деревьев оказалась ошибкой, и ошибкой фатальной: Серёжа от радости метнул вверх свой цилиндр, попал им в ветку дерева над столом, и вниз свалилось маленькое осиное гнездо, серое, словно бумажное.

Нами овладело коллективное помешательство. Раздались нечеловеческие крики и визги, и стол мгновенно опустел. Осталась одна Сашка. Она обломала ветку с одного из идеально подстриженных княгининых кустов и спихнула гнездо на землю. Из него не вылетела ни одна оса.

– Оно пустое! Необитаемое! Эй, вы слышите?

И она побежала за остальными. Ужин перенёсся в дом, а слуги ещё долго смеялись над этой историей. Гнездо Сашка оставила себе. Обязательно спросите о нём, если вам случится побывать в гостях у княгини Прозоровской. С каждым нашим с Аней визитом в Москву оно прирастает всё новыми и новыми необычайными историями и скоро сможет посоревноваться с самой Исландией и с тем судьбоносным летом 1815 года.

Как я уже забежала вперёд в прошлой главе, забегу вперёд и здесь, но только в последний раз. Тоня и Мария и вправду уже давно пытаются развестись, и чутьё меня не подвело. Скандалов было немерено, княгинин клуб весь кипит от любопытства, чем это закончится: они уже успели разъехаться и съехаться вновь, несколько раз друг друга прокляли, наговорили некоторое количество гадостей и нашли не по одной любовнице.

Маша и Ася весьма счастливы, растят троих сорванцов (при помощи бесчисленных нянь и гувернанток) и неприлично часто ездят путешествовать. Не так давно Ася писала Ане о том, что мечтает поехать в Индию. Мы, хохоча во время написания ответного письма, посоветовали им сначала посмотреть Исландию.

А княгиня и Аусдис вправду туда съездили. Выяснилось, что она действительно существует и все чудеса правдивы, за исключением истории о летающей церкви: этого ни один исландец, встретившийся княгине, не сумел ни подтвердить, ни опровергнуть.

Ирина, уйдя из полка, успела попытать счастья в учёбе на юриста, но после первых двух лет без зазрения совести бросила университет и занялась музыкой. Понемногу, очень секретничая и ничего не показывая даже своей жене, пишет сюиты да кантаты. Ксюша с её врачебными талантами снискала популярность в высшем обществе как женщина безукоризненно профессиональная, аккуратная и сдержанная в самом лучшем смысле. Княгиня весьма удачно замолвила за неё пару слов в пару весьма удачных ушей, и вскоре к ней было невозможно попасть на приём.

Их дочери уже девять лет, и она, к великому разочарованию своих матерей, нисколько не заинтересована ни в языках, ни в медицине, ни в музыке, ни в науках. Она без конца рисует, мечтает поступить в Академию художеств и совершенно боготворит, помимо прочих художниц и художников... Эмилию Ростовцеву.

Сашка, за десять лет так и не раскрывшая своего тайного брака, дослужилась до ротмистра. Пять лет служила в Польше, где наездами у неё частенько бывала Цешковская. После Сашкиной отставки они живут в имении княгини и ведут её дела.

Когда мы гостили у них прошлым летом, Сашка показывала нам очередных подобранных котят – крепостным было приказано не топить лишних, если вдруг народятся, а нести сразу их благородию. Нынче Сашка распихивает по друзьям и знакомым уже третье поколение котят, а ещё собственноручно растит три дорогущих апельсиновых саженца, приехавших из Италии. Между всеми нами есть негласный договор: врать ей, что в нашем холодном климате у них есть шанс выжить.

Серёжа стал видным полковником и прославился на весь полк лёгким нравом и анекдотами. Сами его анекдоты в конце концов превратились в анекдот. Гусары помирали со смеху, когда кто-то, независимо от того, уместно это или нет, вдруг вставлял посреди разговора: «Как-то раз Финкельштейн рассказывал анекдот...»

С Джавахир у меня завязалась очень тёплая переписка, которую мы больше уже никогда не прерывали. В один прекрасный день она вернулась в высший свет и завертелась там с новой силой, вновь занялась письмами авторитетным людям, хотя, мне кажется, совсем скоро она сама окажется среди них. Княгиня смотрит на неё с умилённой улыбкой бабушки, довольной своей внучкой, и, кажется, видит в ней свою преемницу – новую покровительницу своего клуба.

Нельзя сказать, что их с Серёжей брак ровный и идеальный. Серёжа не может без взлётов и падений – к счастью, без падений с крыши он прекрасно обходится. И всё же того, чего он боялся, не случилось, и их любовь никуда не ушла и в ближайшее время не собирается.

Я совру, если скажу, что после переезда к Ане я полюбила холодную Вятку, но я полюбила её природу – здесь как раз начинается тайга, – и Сазоновскую родню. Холодной зимой согревают только дрова да тёплые люди.

Мы с Аней потихоньку скромно путешествуем. Побывали в Перми, Петербурге, Пскове, Ярославле, в обоих Ростовах и в обоих Новгородах, и в каждом городе навещали вездесущую Сазоновскую родню, пять раз бывали в Москве и собираемся снова. Я сумела попасть в дворянское собрание и проработать там несколько лет – содержание не больше гусарского, зато почёт и уважение и какой-никакой финансовый вклад в семью, которая так легко меня приняла.

Между делом я успела издать свои приличные мемуары, те самые полковые записки, над которыми я, казалось, трудилась целую вечность. Всё никак не пристрою три своих дамских романа: куда ни напишу, все жалуются на откровенность. Но я своего добьюсь, чтобы однажды их потрёпанные экземпляры ходили по рукам среди амазонок. Недурная мечта, не правда ли? Другой славы мне и не надо.

А Аня как была так и остаётся Аней: в нашем доме ни шагу не может быть сделано без неё, но доходы подросли, потому что она стала заказывать всё больше и больше книг об экономии и хозяйстве и всё больше безвылазно сычом сидеть в своём кабинете.

Почти каждый вечер перед сном я слушаю её эмоциональные рассказы о том, как всё дорожает, как на всём сэкономить и каких ещё книг ей следует прочитать, какие дела переделать за следующий день и какие деревни объездить с отцом за следующий месяц.В конце концов она шлёт всех к чёртовой бабушке, перестаёт угрюмо расхаживать по нашей спальне и экспрессивно жестикулировать, наскоро заплетает волосы в косу и ложится в постель. Прижимается ко мне, обнимает руками и ногами, вздыхает в плечо и либо засыпает сразу, либо с хитрой улыбкой спрашивает, а не написала ли я сегодня чего-нибудь особенно интересного?

Тогда я босиком бегу за черновиками и читаю ей самую страстную сцену из тех, что она ещё не слышала, в надежде повторить что-нибудь из того, что делают героини, а Аня в подавляющем большинстве случаев нечаянно засыпает. Но ничего страшного, пока она спит, смешно утопив лицо в подушке, я успею закончить эту рукопись и без спешки поставить в ней точку.

Вятка

1825 год