XXIX. Ты имеешь полное право быть злой и плакать

Я не видела, как после утреннего разговора с княгиней Серёжа вернулся во флигель и громко хлопнул дверью своей комнаты. Но я видела, возвращаясь из кабинета Её Сиятельства, как из комнаты Джавахир в панике выбежала та самая Дуня и рванула вниз по лестнице. С первого этажа до меня донеслись её слова, с которыми она обратилась, должно быть, к Алёнке:

– ...княжна совсем плохи, плачут, не переставая, может, есть настойка ромашки?..

Мне не было мало моего горя, и всё же я не могла отделаться от чувства, что я несу ответственность за Джавахир, и если ей нужна помощь Серёжи, я должна найти его для неё. Я глухо постучала в дверь.

– Что там? – донёсся до меня слабый голос Джавахир. – Неси сюда, что нашла.

– Это я, – тихо ответила я, чуть приоткрыв дверь. – Можно?..

Джавахир замолчала.

– Будешь злорадствовать над бедной маленькой дурочкой?

– Это над Дуней что ли? Так ведь она только что выскочила отсюда и уже убежала, – утирая свои слёзы, чтобы успокоить Джавахир, пошутила я. – Можно войти?

– Только если ты будешь молчать.

– Я всё лето молчала о моей любви к Ане, – горько сообщила я. – Помолчу и о твоих проблемах. Я не сплетничаю о подругах.

– А мы подруги? – Джавахир нахмурилась.

– Может, не самые дружные, но всё же, – я пожала плечами, вошла и прикрыла дверь. – Мне... позвать для тебя кого-нибудь?

Джавахирсидела на кровати, забравшись на неё с ногами, и утирала глаза краем покрывала, которым была застелена постель. Я протянула ей свой платок.

– На нём есть некоторое количество моих слёз, но это лучшее, что я могу тебе предложить.

– Ты в него сморкалась?

– Разумеется, нет.

– Хорошо, – Джавахир приняла его и громко высморкалась. – Извини, теперь он испорчен...

– Ничего страшного.

– ...прямо как моя репутация. Ты была права, ликуй. «Во мне ты оскорбил всех женщин, нам не пристало за любовь сражаться...» – как там было у этого проклятого Шекспира? «Титания в чудовище влюбилась»... – она лениво отбросила мой платок, смятый и мокрый, но мне уже не было до него дела.

– Серёжа – чудовище? В жизни не поверю, – я за кончик перенесла скомканный платок на её столик и села рядом; матрас прогнулся под моим весом.

– А в то, что во мне он оскорбил всех женщин?

– Ближе к истине. Я не буду ликовать. Меня никогда не обрадует твоё горе.

– Княгиня узнала. Вчера ночью, – всхлипнув, сообщилаДжавахир. – Отчитала нас. По отдельности, разумеется, но от этого не легче. Всего этого могло не быть.

– Сделай он предложение?

– Ты была права. Прошли месяцы. Я бы уже сама упала перед ним на колени, будь я уверена, что ответ будет «да». Но я не уверена. Он любит меня. Или привязан? Но я, должно быть, недостаточно хороша, чтобы быть его женой! Что ещё мне сделать? Чего он хочет? Бросить меня, когда я ему надоем?

Она всплеснула руками, и слёзы с новой силой покатились у неё из глаз.

– Разве можно так надо мной издеваться? Разве можно так мучить любимую девушку? – она посмотрела на балдахин, нависавший над нами, чтобы попытаться сморгнуть слёзы, но у неё не получилось. – Один слух, один шепоток, и я на всю жизнь останусь старой девой. Кому нужна жена, которой кто-то уже воспользовался? Глупая доверчивая жена? Кому нужна жена, которая готова вернуться к известному сердцееду, стоит ему поманить её к себе, как собаку?

Она посмотрела на меня, и мне показалось, она безумно хочет рассказать мне что-то ещё. Я дёрнулась вперёд, обняла её за плечи и прижала к себе. Смотреть на плачущую Джавахир и терпеливо слушать,как срывается её голос, было невыносимо, и внутри начинал бурлить праведный гнев на Серёжу и на саму себя. Вот что чувствовала Аня. Вот как она уехала. Вот так глубока рана, которую ей нанесла моя трусость. И я смею чувствовать себя жертвой? Убеждать себя, что это я здесь самая бедная и несчастная?

– По крайней мере, Шереметьевой ты будешь нужна, – зачем-то пробормотала я.

– Господи, меня воротит от неё! Она, должно быть, хорошая подруга и иногда сносно танцует, но я представить себе не могу, как можно целовать кого-то после того как я целовала его! Как его можно забыть?

– Невозможно. Я знаю. Я понимаю, – ответила я, погладив её по спине.

Джавахир прижалась ко мне, как котёнок, полный одновременно ярости и отчаяния. Я не знала, верен ли будет мой следующий шаг, но кем бы я была, если бы вновь бросила семя сомнения в её заросшую отчаянием душу? Оно разрослось бы до чудовищных размеров, закрыв собой весь свет, что когда-то освещал Джавахир путь.

– Ты имеешь полное право быть злой и плакать, даже имеешь право ненавидеть его...

– Едва ли я могу!

– ...но мне кажется, в этот раз всё будет по-другому. Почему ему не жениться на тебе? Особенно теперь, когда всё едва не вышло наружу?

– Почему? Даже не знаю, чтобы не оставлять службу? Чтобы не гневить отца? Чтобы не связывать себя долгом, который он, похоже, не может исполнить? Потому что он не любит меня?

– Он любит. Очень любит.

– Он ни разу не сказал этого прямо.

– Чёрт подери.

– Ты на его стороне? – Джавахир чуть отстранилась и изучила меня злым взглядом.

– Я знаю, что он хочет быть с тобой, и знаю, что он мой друг, и я не хочу разрушать то, чем он дорожит.

– Если бы дорожил, он бы не боялся.

– Это правда, – я вздохнула. – И я понятия не имею, что у него на уме. Может, я все эти годы вовсе его не знала. Я даже не знала, как к нему правильно обращаться, что уж говорить обо всём остальном.

В комнату вернулась Дуня с полным подносом посуды, щебеча о том, что ромашковый чай и немного особой Алёниной микстуры точно успокоят Её Сиятельство, нужно только всё послушно принять, запить ещё одним чаем, съесть пирожное и прилечь до конца дня, чтобы не болела голова. Я обняла Джавахир напоследок и вернулась во флигель, ещё меньше похожая на живого человека, чем прежде.

Мне следовало бы найти Серёжу и хорошенько обругать его, повторить слова Лизандра, вернуться к тем очеркам, которые я забросила после того как начала писать рассказ, сходить на пруды с остальными, в конце концов, но все эти действия вдруг потеряли смысл. Я даже не заметила этого, но мне больше не хотелось ничего, и я легла на край кровати, прижав колени к груди, и не могла встать в течение часа. Взгляд снова и снова сам собой возвращался к моему портрету на столе – я видела лишь очертания листа, а не собственно своё лицо, но от этого смотреть на него было нисколько не легче.

Я слышала, как в комнату к Серёже постучалась Ирина, как они о чём-то тихо говорили, как Сашка залетела к себе и, кажется, снова что-то там сшибла в поисках невесть какой вещицы. Мир продолжал вращаться, мир продолжал жить, а моя жизнь остановилась.

На что ты надеялась, глупая предательница? Мало того, что предательница, так ведь ещё какая самонадеянная! Неужели ты думала, что заслуживаешь, чтобы в твоей жизни был кто-то кроме твоих несчастных книжек? Неужели ты думаешь, тебя можно принять такой, какая ты есть?..

Двигалась стрелка часов, жизнь всё стояла. Неведомый груз прижал меня к кровати и лишил дара речи. По щекам потекли слёзы. Я заставила себя встать и, предварительно проверив, чтобы в коридоре никого не было, вновь покинула флигель. Бездумная прогулка по имению только напомнила мне, сколь я бесполезна. Я вернулась в дом, тенью прошла мимо девушек, собравшихся играть в карты в одной из гостиных, и поднялась на второй этаж. В Аниной комнате прибирались слуги, экономка руководила водружением на мебель чехлов, чтобы защитить их от пыли, раз уж теперь в этой комнате никто не будет жить.

– Может, поселить сюда Сашку? – раздался из коридора приглушённый голос Цешковской. – Или Иринину невесту?

– Иринина невеста не будет ночевать. По словам Ирины, – отвечала ей княгиня. – А даже если и будет, у нас ещё есть гостевой домик за прудами. Сашку я тебе сюда не поселю, это будет совсем уж неприлично. Саму Ирину – может быть и следовало бы переселить...

– А Женьку?

Цешковская и княгиня остановились напротив прохода и увидели меня.

– А, точно... – пробормотала Цешковская. – Женька не согласится.

Мне не было никакого дела до того, чём они говорили, но я бросила на них свой убитый горем взгляд, и они внезапно скорбно замолчали.

– Женя? Чего ты здесь ищешь? – мягко спросила княгиня, вдруг позабыв о том, какую обиду я причинила её родственнице.

Ведь, в конце концов, я и сама была ей всё равно что родственница. В ответ я качнула головой, а она подошла и с жалостью опустила руку мне на плечо. Слёзы хлынули неожиданно. Цешковская дёрнулась было в мою сторону, но я сама отшатнулась от них обеих, вышла из комнаты и вернулась во флигель. Схватила свой старый саквояж и стала запихивать в него случайные вещи, пока слёзы, всё не останавливаясь, текли у меня по щекам.

Я даже не заметила, как дверь в мою комнату отворилась, и на меня посмотрели три потрясённые пары глаз моих подруг.

– Женечка, чего ж ты..? – жалобно начал Серёжа, но на полуслове совсем потерял нить того, что собирался сказать.

– Далеко собралась? – Ирина скрестила руки на груди и оперлась плечом о дверной косяк.

– Она чокнулась? У неё истерика? – уточнила Сашка, посмотрев на них по очереди.

– Да пёс её знает, – фыркнула Ирина.

– Пёс? Да нет, Анна Петровна явно знает...

– Почему тогда не узнатьу неё? – спросила Сашка, определённо решив, что все мы чуточку тронулись умом, раз не замечаем столь очевидное решение моей проблемы.

– Анна Петровна сегодня утром уехала в Москву.

– Ой. А почему?

– Я думаю, по той же причине, по которой ты сбегала спать в лесу.

Сашка посмотрела на Ирину так, будто она только что предположила, что на бал можно явиться в нижнем белье и в валенках на босу ногу.

– Её что, тоже моя Ева отвергла?..

– От разбитого сердца, Сашка, – Серёжа закатил глаза. – Потому что что-то случилось между ней и Женей, о чём они нам ни слова не сказали!

– А-а-а. Тогда ей нужно сходить к бабе Мане. Это моя подруга. Уж она-то знает... хотя, она не знает, она и замуж не вышла, и не женилась. Как-то раз я по пьяни проснулась у неё на крыльце... или в дровянике, не помню уже...

– Сашка! – одёрнул её Серёжа.

Я села на кровать рядом со своим саквояжем, из которого торчали мои штаны, рубашка и фрак. Слёзы с новой силой полились из глаз, заложило нос, и я громко всхлипнула и шмыгнула носом одновременно, а затем закрыла лицо руками и разрыдалась. Эта череда беспомощных звуков привлекла ко мне всё внимание моих посетительниц.

– Жень, ты чего... – пробормотала Сашка.

Серёжа подошёл ко мне, вздохнул и похлопал меня по руке. А Ирина неожиданно обняла.

– Что произошло?

От слёз я совершенно не могла говорить. Ирина нахмурилась и предприняла другую попытку меня разговорить:

– Куда ты собралась?

– Куда-нибудь.

– Это куда?

– Подальше отсюда.

– Что произошло?

– Она сделала предложение, – говорить развёрнутыми фразами я была попросту не в силах.

– Кому? Ростовцевой?! – потрясённо уточнил Серёжа.

– Мне.

– Боже ж ты мой, – Ирина отстранилась и внимательно вгляделась в мои заплаканные глаза, красные и опухшие. – Так почему ты..?

– Я не согласилась. И она уехала. Но я не могу согласиться!

Ирина усадила меня назад, на кровать. Сашка наконец вошла в комнату и, подобно Серёже, погладила меня по плечу. Она выглядела совершенно растерянной, потому что была исключительно плоха в утешении людей. Серёжа сел рядом, широко расставив ноги, и осторожно обнял меня за плечи. Ирина осталась стоять у меня над душой.

– Не можешь согласиться? – холодно повторила она. – А жить без неё ты сможешь?

Я потрясла головой. Над этим ответом мне не нужно было думать дважды.

– Тогда, боюсь, тебе придётся согласиться, что бы тебя ни останавливало, – ответила Ирина.

Я кивнула, не совсем понимая, что она мне говорит.

– Чего сидишь? Собирайся дальше. Теперь ты знаешь, куда тебе ехать.

– Ирина, моя возлюбленная подруга, а не слишком ли ты сурова? – осторожно спросил Серёжа.

– Я? Нет. Я крайне мягка и терпелива.

– Я не могу к ней поехать, – произнесла я.

– Разве у княгини кони кончились или последняя карета сломалась?

– Как же я буду... что мне делать?

– Всё, что нужно. Уж мне-то ты поверишь? Не было ни дня, чтобы я не сожалела, что не поехала к Ксении Евграфовне раньше, что чего-то ждала, вздыхала и существовала в состоянии грозовой тучи. И ты будешь сожалеть об этом. Гораздо больше, чем о том, что выбрала быть с женщиной, которую любишь.

– Будет ли она меня любить, когда узнает, кто я?

– Поезжай и узнаешь.

– Что за бред? Разве она не знает, кто ты? – вклинился Серёжа.

– Даже вы не знаете, кто я.

– Ну, как это, амазонка, в юности – чуть более бесстрашная, чем теперь. Немного стеснительная, зато с двухсот метров попадёшь белке в глаз и первая поведёшь свой отряд в атаку, и будешь ехать во главе, и никогда не сделаешь шаг назад... – перечислял Серёжа.

Мне сдавливало грудь от ощущения, что всё это на самом деле не было правдой.

– Да какая теперь разница, кем я когда-то была. От старой меня ничего не осталось.

– Ну и пусть. Мы тебя любим! – вспыхнула Ирина.

Бывает такое, что мысль, казавшаяся безумной, вдруг встаёт в вашей голове на нужное место. Мне было больше нечего терять. Мне было положительно всё равно на мою собственную судьбу теперь, когда Аня появилась в моей жизни и исчезла, забрав с собой весь смысл, которым я жила эти месяцы и которым мне в тайне хотелось жить до конца своих дней. Я не могу её отпустить. Она нужна мне, чтобы быть, чтобы существовать, не умирая от боли и одиночества. Другой такой в мире просто нет. Другая такая мне не нужна, а я не буду нужна ей. Как я могла упустить Рай, стоя прямо у его порога? Как можно было добровольно выбрать этот Ад?

Я не рассказала подругам о том, о чём должна была рассказать Ане – перспектива потерять и их, и её в один день казалась невыносимой. Я могла позволить себе рискнуть лишь один раз.

– Спасибо, – я порывисто обняла Ирину, запихала поглубже торчавшую из саквояжа одежду, а поверх бросила записную книжку, набитую листочками «Антиопеи», может, если извинения не тронут мою несчастную Аню, мне помогут эти глупые слова любви, сказанные не мной, а теми, за чьими лицами и историями я могла запросто скрыться.

Серёжа заключил меня в крепкие медвежьи объятия, но я так и не нашла в себе сил пристыдить его за Джавахир. Сашка взъерошила мне волосы.

– Хочешь, адресок бабы Мани дам?

– Нет, спасибо, я, пожалуй, откажусь.

– Как знаешь.

– Хорошей дороги.

Я подхватила сумку и остановилась в проходе. Вот она, моя преступная шайка, мои единственные и незаменимые, храбрые и отчаянные, местами катастрофически невезучие в любви, а местами – наоборот, катастрофически удачливые три амазонки. И кем бы я была, если бы не встретила их? Кем были бы они без меня, самой безнадёжной подруги на свете?

Ирина одарила меня полуулыбкой – должно быть, переживала, что я, уже решившись встретить свою судьбу, поверну назад. Ради того, чтобы заставить меня не сдаваться, можно было и чуть подвинуть кредо мрачной вороны.Серёжа вздохнул, в очередной раз пряча все свои переживания внутри, махнул мне рукой и ободряюще кивнул. Сашка гипнотизировала меня своим пронзительным взглядом, а затем подняла ладонь, сжала её в кулачок и продемонстрировала мне как знак поддержки.

Господи, какие же они у меня странные и как же я их люблю!

– Чтоб к вечеру, край – к завтрашнему утру, – были обе здесь. У нас генеральная репетиция! Это я не ради вашей любви всё делаю, а чтобы Лизандр с Гермией вдруг не исчезли, поминай как звали! – в конце концов для приличия грозно добавила Ирина.

– Жду поцелуй на сцене! – вставил Серёжа.

– Пожалуйста, верни Аню, я не хочу никого играть! – взмолилась Сашка.

– О, а ведь действительно, ты вылитый запасной Лизандр... – задумчиво пробормотала Ирина.

Они вышли из моей комнаты вслед за мной.

– Ни пуха, ни пера, бесполезная лесбиянка! – усмехнулась Ирина.

– К чёрту, полезная лесбиянка, – со слабой улыбкой ответила я.

Я понятия не имела, что меня ждёт.

***

Помню, какой тяжёлой была та дорога, несмотря на то, что погода в начале августа стояла прекрасная. Дело было не в дороге, не в тряске, не в быстрой езде – мне было дурно, и я совершенно не знала, куда себя девать. В экипаже в твоём распоряжении не так уж много способов развлечь себя: книга, которую тяжело читать, потому что буквы скачут у тебя перед глазами, бессмысленный разговор с кучером да бездумное разглядывание окружающего пейзажа.

Лошадей гнали, не жалея, чтобы поспеть к вечеру, и всё же каждая секунда казалась вечностью. Я зачем-то тревожно выглядывала, кто ехал в экипажах мне навстречу: вдруг Аня задержалась где-то и до сих пор не вернулась в Москву? Впрочем, эти мысли были напрасны: в колясках ехали почтенные дамы с жёнами или мужьями и семьи с детьми – первые дачники, возвращавшиеся в город, самые ранние; поздние поедут в начале сентября, и их будет много, много больше.

Когда лошади разгонялись, пыль летела в лицо, и мне оставалось только прятать его в шляпе – уж не знаю, зачем я её взяла. Может, мне стоило надеть не фрак, а мундир? Может, я зря не взяла свой поношенный дорожный плащ, который я много лет назад украла у отца, отправляясь в полк под покровом ночи? Я и без того не произведу на Аню хорошего впечатления, а если к тому же приеду вся в грязи – она, может, и вовсе вышвырнет меня за порог.

И будет иметь на то полное право. Как смею я отвергать её, а затем молить вернуться? Как могу клясться ей в верности, когда накануне предала её? Как я найду, что сказать? Даже если бы позади у меня были тысячи блестяще написанных книг, я бы не нашла слов, чтобы просить её прощения. И она имеет все основания никогда меня не прощать.

Я взглянула на свои ладони. Она была так близко, в этих самых руках, а я...

– Приехали-с, Евгения Александровна, – кучер остановил коляску и свистнул, чтобы привлечь моё внимание.

Я дёрнулась, когда экипаж остановился. Вокруг стояли желтоватые московские дома, под ногами – мостовая. Мимо проезжала роскошная карета, блистающая свежим лаком, и тащили её за собой четыре вороных лошади. Через дорогу пролетела синица, едва не ударив крылом ухо княгининого коня, вспорхнула на козырёк крыльца, подпрыгнула и, перескакивая с подоконника на подоконник, исчезла на крыше трёхэтажного нежно-розового дома, в котором снимала меблированные комнаты семья Сазоновых.

– Разве я дом попутал, ваше благородие? – уточнил кучер, заметив, что я медлю.

– Нет, это тот самый дом.

– А чего ж вы сидите?

– Перед смертью не надышишься.

– Да чего вам умирать, вы ж на встречу с барышней приехали. Радоваться надо.

Всё-то княгинина прислуга знает! Обо всём ведь осведомлена!

– Я не знаю, чем окончится эта встреча.

– Встречи с барышнями должны оканчиваться помолвками, – подметил кучер, скручивая табак в кусочке папиросной бумаги.

– Должны, – согласилась я. – Как думаете, они нас заметили?

– Я думаю, ваше благородие, что нас скоро заметит вон та телега, и возница будет требовать, чтоб мы уступили дорогу...

– Простите, ради бога.

– Ради бога-то может быть и прощу, но я не тот возница, у меня не такая кислая рожа, – деловито заметил кучер.

– Извините, – я схватила шляпу и свой саквояж, открыла дверцу коляски и спрыгнула на землю.

– Ну-ну, ваше благородие, отойдите с дороги, что ж вы грязь собираете! – кучер обернулся, услышал матерный клич того самого возницы, и ответил ему ничуть не более вежливо, – К лешему иди! Еду я уже, еду!

Я двинулась к крыльцу. Ноги подгибались и дрожали. Вспотели мои глупые ладони. Сердце неистово дёргалось где-то в самом горле. В ушах стоял шум.

Моя рука, словно сама собой, поднялась и постучала в дверь. Затем я вдруг заметила ржавый колокольчик справа от двери, и позвонила в него. Мне открыли не сразу, а на пороге стояла Сазоновская горничная, Марфа Кирилловна.

– Ну-тездрастье, ваше благородие. Откуда ж это вы взялись? – вряд ли я производила на неё впечатление особы, которую следует уважать, скорее я была для неё особой, которая покушается на репутацию и благополучие её хозяйки.

– Пропустите, пожалуйста.

– Сомневаюсь, что Анна Петровна согласятся вас принять.

Не знаю, откуда он взялся, но во мне вдруг вскипел праведный гнев.

– Тогда я предпочту, чтобы она выгнала меня отсюдасама!

– Незачем было так кричать, – фыркнула Марфа Кирилловна, наконец пропуская меня внутрь.

В коридоре ко мне вышел Анин отец. Я остановилась и отвесила ему скромный поклон. По его лицу невозможно было понять, что он обо мне думает – рассказала ли Аня о произошедшем?

– Добрый день, я к...

– Ане?

– Да, именно так.

– Что произошло?

Я испуганно смотрела на него, а он грозно возвышался надо мной, хотя мы были почти одного роста. В коридоре мелькнула сине-золотая фигура, и за плечом Аниного отца я увидела хмурого Васю, её брата.

– Я не могу сказать, что произошло. Боюсь, это личное дело Анны Петровны, рассказывать ли вам об этом или нет.

– Пётр Васильевич, чего ты не проводишь гостя..? – раздался голос Аниной матери, судя по всему, находившейся в одной из комнат.

– Гость весьма необычный, мама, – сощурившись, сообщил ейВася, прежде не произносивший в моём присутствии ни слова.

– Гостья, – поправил его Пётр Васильевич. – Марфа Кирилловна, позовите Аню.

Но звать Аню не требовалось. Она вдруг оказалась позади своего брата – заплаканные глаза, впрочем, уже сухие, слишком румяные щёки и взгляд, от которого хотелось не то провалиться сквозь землю, не то продать душу Дьяволу, лишь бы вернуть ей покой, чтобы Аня больше никогда не напоминала призрак человека, погибшего чудовищной смертью, но не желающего уходить в мир иной. Анины глаза, как глаза страждущей мёртвой души, желали лишь перестать чувствовать боль. А источником этой боли была я.

Наши взгляды встретились. Мне резало сердце желание стереть всё, что случилось прошлой ночью, чтобы начать заново. Чтобы исчезла моя вина перед Аней, чтобы она не пролила из-за меня ни слезинки, чтобы наш первый поцелуй случился совсем иначе. Чтобы мы никогда больше не разлучались, если Аня, узнав обо всём, согласится меня принять.

– Она уже здесь, – сообщил Вася отцу.

– Чем обязана такой честью, Евгения Александровна? – глухо произнесла Аня, и её глаза сверкнули навернувшимися слезами.

– Я бы хотела поговорить с... тобой. Наедине, – ответила я.

– Разве для разговора вам необходим саквояж?

– Это... немного вещей на всякий случай.

– Это какой же?

– Откуда мне знать? – я пожала плечами.

Не знаю, почему, но эта дотошность, этот сарказм, этот, хоть и полный слёз, но по-прежнему строгий взгляд – всё вдруг показалось мне добрым знаком. Даже разбитая и подавленная, Аня оставалась собой. А значит у меня ещё был шанс её вернуть.

– О чём будет разговор?

– Личный разговор.

– Что ж, у меня нет секретов от моей семьи.

В коридоре на мгновение воцарилось полное молчание. Вот он, момент, после которого назад дороги уже не будет.

– Хорошо, как скажешь, – я вздохнула и поняла, что внутри меня вновь начинает бить дрожь ужаса, но вовсе не от этих самых слов, которые мне предстоит произнести. – Я приехала просить твоей руки.

Из гостиной выглянула Анина мать, Елена Михайловна, с потрясённым вытянутым лицом. За ней выглянула Лерочка с раскрытым ртом. Брови Аниного отца стремительно поползли вверх. Вася, казалось, и вовсе обмер – никогда мне не приходилось видеть столь бледного гусара – в армии нас старались кормить как следует, и мы неизменно сияли здоровым румянцем. Только Вася выглядел так, словно поел совсем недавно, но что-то определённо не первой свежести, отчего его желудок уже грозился вот-вот вывернуться наизнанку.

– Ой, Женя, а что ж вы так..?– начала было Лерочка, но Аня бросила на неё недовольный взгляд.

– С вашего позволения, мы поговорим наедине в гостиной. Мама, Лера, пустите нас? – голос Ани был холоден, словно она устала по два раза на дню отказывать назойливым ухажёркам, желавшим взять её в жёны.

– Конечно-конечно! Мама, идём! – Лерочка вывела поражённую Елену Михайловну из комнаты и подтолкнула её к комнате дальше по коридору, а затем схватила под руки своего отца и брата и потащила их в том же направлении.

– Век вам буду благодарна, Валерия Петровна, – негромко сказала я ей.

– Аня ещё не даласогласия, – на удивление мрачно отозвалась Лерочка, и так я догадалась, что ей Аня рассказала всё.

А сама Аня посторонилась, чтобы мимо неё спокойно прошли сестра с отцом и братом, и затем молча вошла в гостиную. Я поспешила за ней, всучив свою шляпу и саквояжнедовольной Марфе Кирилловне.

– И куда прикажете девать вашу сумочку? – возмутилась та.

– Да хоть в окно! – отмахнулась я.

– В окно так в окно: что я, спорить что ли стану? – буркнула Марфа Кирилловна, водружая шляпу на пуфик в прихожей.

Аня обернулась и кивнула на двустворчатые двери, что вели в гостиную.

– Закрой за собой, если не хочешь, чтобы каждое наше слово можно было с лёгкостью подслушать.

Я подчинилась. Аня опустилась в кресло. На ней было простенькое дорожное платье, на ногах – вышитые розами домашние тапочки. Ни прошлой ночью, ни минувшим утром, она не стала утруждать себя завивкой волос и сооружением на голове сложной причёски, лишь обвила вокруг головы косу и закрепила шпильками. При ближайшем рассмотрении выглядела она, как и сказала княгиня, прескверно: двигалась тяжело и вообще казалась непривычно неповоротливой, её нос был розоватым оттого что она с прошлой ночи снова и снова сморкалась в платочек, уголки её губ были опущены, и даже глаза будто стали ещё больше, но теперь почти всегда были полуприкрыты, и нижнее веко было припухшим от слёз. Боль словно пригнула её к земле.

Я закрыла двери и повернулась к Ане, не решаясь сделать в её сторону даже первый, самый крохотный шаг.Никогда ещё мне не приходилось делать предложение руки и сердца, и у меня в голове не было ни единой идеи, какие правила у этой игры с высочайшими ставками? Падать ли мне на колени, как в романах? Где взять кольцо? Что сказать?

Впрочем, с последним вопросом я явно поспешила. Я уже знала, что мне следовало говорить.

– Я не врала тебе, клянусь, – наконец произнесла я и заставила себя подойти к ней.

Аня подняла на меня взгляд. По её щеке побежала слезинка, которую она не смогла удержать. Я застыла и уже было потянулась вперёд, чтобы стереть её, но Аня опередила меня и смахнула её тыльной стороной ладони.

– Я безумно хочу провести с тобой остаток моей глупой жизни. Я прошу твоей руки. Я прошу тебя стать моей женой, потому что с тобой в мою жизнь пришёл смысл, которого раньше не было. Что-то, отчего моя душа горит в пламени, но ничуть не боится сгореть дотла.

Аня смахнула с щеки вторую слезинку.

– Это я заметила, – угрюмо вставила она.

– Я лишь боюсь принести в твою жизнь хаос, горе и боль. И я... – горло с новой силой сдавил вчерашний ужас, – ...и я понимаю, что должна дать тебе выбор: я и горе или...

– Горе без тебя? Горе из-за того, что ты бросила меня?

Я прикрыла глаза и на мгновение сжала губы. Перебороть страх, казалось, было невозможно. Я начинала задыхаться, едва в голове складывались нужные слова – слова, описывающие мои преступления. Ноги по-прежнему дрожали. Что если я смотрю на Аню вот такой, сгорбленной, злой и язвительной, в последний раз? Что если после того, как она обо всём узнает, я не проведу в этой комнате уже ни минуты, потому что она выгонит меня вон и больше никогда не захочет видеть? Что если последним, что я увижу на её лице, будет отвращение и жгучая ненависть?

– Я должна дать тебе выбор, принять меня или нет. Как бы больно мне ни было отдаваться на твой суд и становиться совершенно беззащитной.

– Неужели, подумать только, я предлагала что-то разумное, когда ты отказалась меня слушать! – не выдержала Аня.

– Это тревога. Она накатывает на меня время от времени, иногда слабо, иногда сильно, иногда на какое-то время убивает во мне всё живое, и я готова сделать что угодно, чтобы избавиться от неё. Но я не могу себе позволить потерять тебя.

Аня молча упёрла в меня свой взгляд. А я не выдержала, сделала пару шагов к её креслу и, прежде чем она успела запротестовать или отстраниться, опустила руку на её щёку, притянула её лицо к себе и поцеловала. Аня ответила не сразу. Сначала её губы оставались холодно-неподвижными, и мне стало нестерпимо страшно, что она заставит меня отстраниться. Но этого не случилось. Прошла одна секунда, две, три, и Анины губы распахнулись, и поцелуй, горько-сладкий, загорелся быстро, ярко и жарко, как сухое полено.

Аня подхватила мою руку и, чуть отстранившись от меня, поднялась с кресла, разорвав поцелуй лишь на мгновение. Оторваться друг от друга было невозможно. Я обхватила Анину талию и прижала ближе к себе, Аня ответила, обхватив пальцами мою шею. После нескольких лет вынужденного одиночества чувствовать рядом женское тело было до одури непривычно, и вместе с тем мне казалось, что всё это уже когда-то было, что я была обречена коснуться её и потерять голову, и привыкнуть к ней как к наркотику, чья сила притяжения начинает действовать после первого же употребления.

Анины пальцы погладили меня по щеке, мои ладони поднялись вверх, к её спине, потому что мне казалось, что так я смогу ещё крепче прижать её к себе. И Аня прошептала мне что-то очень похожее на:

– Чёрт тебя подери...

И поцеловала вновь, прежде чем я осторожно отстранилась.

– После этого мне будет не так страшно.

– Разве ты пошла в гусары, потому что чего-то боялась? – возмутилась Аня.

– Сама война и вполовину не так страшна, как её последствия, – ответила я и, переведя дух, чтобы было легче игнорировать дрожь внутри, заговорила. – Я была во французском плену.

– Я знаю, – ответила Аня, пробежавшись пальцами по моим волосам, совсем как прошлой ночью.

Страх нахлынул огромной волной.

– А что ещё ты знаешь?..

– Что ты вернулась оттуда телом, но, должно быть, не вернулась душой.

– Большинство не вернулись даже телом.

Аня порывисто обняла меня, одной рукой – за плечи, другой – за шею.

– Я долго думала, почему я не умерла, – смиренно начала я. – То есть... причина очевидна. И от этого, конечно, не легче, и всё равно, я не понимаю, почему я не умерла.

Аня погладила меня по голове.

– Расскажи. Пожалуйста. Ты всё можешь мне рассказать. Ты подумай, куда я от тебя денусь? Как я тебя оставлю? – она уткнулась носом мне в шею, и её дыхание защекотало мою кожу, на мгновение возвращая к жизни.

И всё равно я была не уверена, что к концу рассказа она не отвернётся от меня.

– Французские конвоиры зверствовали. Не все, должно быть, но мы видели мёртвые тела, когда шли за французской армией. И это мне ещё повезло, что я не нарвалась на поляков. Они пленных и вовсе не брали. Расстреливали всех, говорят, даже лежачих раненых. Среди моих конвоиров был один, зверствовавший, он собственными руками застрелил десять человек из тех, что шли со мной в одной толпе. Я знала их всех по именам...

По коже пробежались мурашки. Аня, словно почувствовав это, крепче обняла меня.

– Одни отстали от нас, кто-то уже совсем не мог идти. Вот их и пристрелили.

Анины ногти царапнули мою шею, так сильно она вцепилась в меня.

– Это был октябрь и ноябрь. Мы могли согреться только у костра. Всегда было холодно. Всегда кто-то из конвоиров мог заподозрить тебя в чём-то, хотя бы и в разговорах, и ударить прикладом, застрелить, или, что хуже всего – забрать твою еду.

Аня подняла голову и посмотрела мне в глаза. Я отвела взгляд и не заметила, как ещё две слезинки прочертили дорожки по её влажным щекам.

– Еды почти не было. Её не было ни у французских солдат, ни у нас. Если за двое суток тебе достанется горбушка – тебе повезло. Если вы нашли ещё тёплую мёртвую лошадь – пир на весь мир, правда, французы могли забрать всё мало-мальски съедобное. Я помню, что я...

Аня сжала мои ладони в своих и поцеловала. Мне пришлось призвать всю свою выдержку, чтобы продолжить говорить – до боли хотелось просто разрыдаться в её руках.

– ...что я ударила раненого корнета, Гришку, когда он обезумел от голода и попытался отобрать у меня то ли хлеб, то ли это отвратительное мясо. Он свалился на землю и больше не встал. Никогда, – слёзы наполнили глаза, и я удивилась тому, как долго смогла продержаться без них; Аня охнула и покачала головой, но расплылась в пелене слёз перед моим взором. – Я помню, что вместо того, чтобы попытаться его похоронить, я сняла с него сапоги и спрятала в своём вещмешке. Когда износились мои сапоги, я выбросила их и надела его, и обмотала ноги его портянками. И выжила. Втихаря, пока никто не понял, что он мёртв, я успела забрать его шинель и стащила с него штаны, его шарф достался кому-то ещё. Не помню, кому. Иногда я вижу Гришку во сне, и он всегда спрашивает, тепло ли мне.

Я не выдержала и позволила слезам политься по щекам. Аня тихо всхлипнула рядом, опустилась назад, в кресло, и притянула меня к себе, позволив уложить голову ей на колени, чтобы исступлённо гладить мои волосы.

– Много раз я думала, что уже умерла. В основном, по ночам. Холод зверствовал, как конвоиры. Каждую ночь он забирал кого-то с собой. Мы поднимались, а кто-то из нас оставался лежать на земле стылым трупом. Сначала, когда у нас были силы держать в руках лопату – и пока нам её давали, – мы по очереди копали для них могилы, совсем неглубокие. Однажды ночью не проснулись сразу пятеро. А нас было больше сотни. Не будь мы офицерами, нам не давали бы даже хлеба.

Мой рассказ с каждым словом и каждой пролитой слезой терял связность. Аня вдруг судорожно схватилась за мои руки.

– Тебя всю трясёт... Тебе холодно? Я сейчас же потребую чаю и...

– Это страх и тревога. Они всегда со мной, – я грустно улыбнулась, и рассказ вновь полился из меня, стремительно, как слёзы из глаз. – Я видела подпоручика, который умер одним из первых. Он уже едва держался на ногах. Говорил, что шёл от самой Москвы, а там, уходя, наша доблестная армия оставила тысячи раненых на милость французам. Их убили почти всех. Он сомневался, что хоть кто-то сумел спастись.

– Как ты смогла вернуться? – прошептала Аня, сжимая мои пальцы.

Эта часть истории давалась мне проще всего – именно об этом я когда-то рассказала княгине.

– Нас, выживших из той сотни, бросили на милость литовцев в какой-то деревушке, не доходя до Вильно. Я не запомнила название. К тому времени я уже ничего не запоминала. Но меня забрала к себе старая вдова – я сказала ей, что я женщина, и она сжалилась надо мной. Неделю провела в бреду, в углу её крошечного домишки – она соорудила мне постель из сена. После голой земли оно казалосьтаким мягким... Та вдова кормила меня жидкимпостным супом, но я оправилась. Через считанные дни в Вильно вошла наша армия. Я поехала туда на телеге с крестьянином, который собирался продавать там своих свиней. Наивный, наши по дорогетоже местами голодали, поэтому свиней у него отобрали бесплатно ещё по дороге.

Аня утёрла слёзы.

– А дальше?

– Долечилась под крылом у генерала Чаплица. В госпиталь дорога была заказана, там как раз разбушевался тиф, – я пожала плечами и подняла голову с её колен. – А через пару недель, чтобы никто не начал задавать вопросы,сбежала назад, в полк. Тогда-то мне и случилось побывать в Германии, но, Серёжа не даст соврать, наслаждаться ею было для меня уже невозможно.

Аня смотрела на меня с новой болью, но тем же взглядом, что и прошлой ночью. Будто совершенно очарована мной, будто моя израненная душа для неё дороже всего на свете.

– Но я... я всёэто заслужила. Не понимаю, почему я продолжала бороться, когда нужно было сдаться на милость божью, – произнесла я.

– Потому что ты заслужила выжить, чтобы я могла тебя любить, – тихо ответила Аня и всхлипнула. – Извини, пожалуйста, мне не пристало плакать. Это я должна утешать тебя, а не наоборот.

Она снова всхлипнула. Я поднялась на ноги и потянула её за руки к себе. Аня встала и вновь вцепилась в меня, будто я по-прежнему спала на мёрзлой земле, присыпанной снегом, а не нежилась в её объятиях в погожий августовский денёк.

– Ничего страшного. Я не хотела... говорить так много, – прошептала я. – В конце концов, судить меня нужно не за всё это.

Аня посмотрела на меня, я не удержалась и стёрла слёзы с её щёк. Она чуть приподняла уголки губ, но те так и не сложились в улыбку.

– Я предательница, – произнесла я дрожащим голосом. – Я выжила в плену, но сначала я попала в плен. В конце сентября. Во время вылазки мы с ещё одним унтер-офицером попали в засаду в той роще, которую нам следовало занять. Его звали Алёша Батюшков, и его застрелили на месте, на моих глазах. Он упал с лошади. Меня заставили спешиться, поставили на колени и потребовали рассказать, где стоит полк и где мои солдаты. К затылку приставили дуло ружья. Оно сразу развязывает людям языки. И я рассказала всё, что знала, чтобы выжить. Я не понимаю, почему я не умерла.

– Бог уберёг, – плача, прошептала Аня, много раз за это лето напоминавшая мне, что она атеистка, а затем так крепко сжала меня в своих объятиях, что мне показалось, она выдавит из меня весь дух; но как же, чёрт возьми, это было приятно! Как я об этом мечтала! – За что тебе всё это...

Я долго молчала, не зная, что сказать, прежде чем ответ сам не попросился на язык:

– За то, что полезла туда, куда не следовало. Хотела доказать себе и всей стране – много ж во мне тогда было спеси и тщеславия! – что я ничем не хуже мужчины. Что мы равны. Что я могу служить не хуже чем мой отец. А доказала обратное.

– Но это твоя жизнь! Ты исполняла свой долг столько, сколько могла. Ты нашла своё место. Эти ужасы породили люди, а не чей-то великий замысел и исключительно, чтобы покарать тебя. Никто не заслуживает пережить всё это!

Я опустила руки ей на талию и почувствовала, что и она дрожит, как осиновый лист, и её тело тоже сдавливают рвущиеся наружу рыдания.

– Никто не должен проходить через это. Нельзя... нельзя стрелять в раненых! Нельзя бросать людей на произвол судьбы без еды и крова, нельзя... – у неё совершенно кончились слова, и она расплакалась, изо всех сил прижимая меня к себе. – Да ни один мужчина не выдержал бы такого! А ты... ты осталась жива.

– Пока вокруг люди умирали сотнями.

– Ты осталась жива.

– Ценой разбитого наголову полка.

– Мне плевать! – не выдержала Аня.

Мы долго молча стояли в объятиях друг друга. Где-то в комнате тикали часы. В коридоре вдруг чертыхнулась Марфа Кирилловна. Аня осторожно утёрла свои слёзы, а затем вдруг подняла ладонь к моему лицу и утёрла мои.

– У тебя нет носового платка? – слабым голосом спросила она.

– Я только сегодня отдала его Джавахир.

– Хорошо, – Аня отстранилась от меня – вместе с ней неожиданно ушло тепло, от которого я мгновенно стала зависима, – и постучала в дверь. – Марфа Кирилловна, принесите нам пару платков.

– Сию секунду! – подозрительно скоро отозвалась та; послышались её тяжёлые торопливые шаги.

Аня повернулась ко мне. Я, смаргивая слёзы, развела руками.

– Возьмёшь ли ты в жёны такую как я?

Аня прикрыла глаза, а затем потёрла их и спрятала в ладонях. На мгновение я вся обмерла и земля ушла у меня из-под ног, и я уже оглянулась на кресло, чтобы наметить, куда падать, если тревога доведёт менядо потери сознания. Но Аня убрала руки от лица, в два шага преодолела расстояние между нами и, вновь прижавшись ко мне всем телом, обхватила моё лицо ладонями.

– Конечно, возьму. Другая мне не нужна, – прошептала она, коротко и горько поцеловала меня в губы, и у этого поцелуя был вкус наших слёз. – Я люблю тебя. Я готова благодарить за твоё спасение кого угодно. Любого бога, науку, счастливый случай и тебя саму. За то, что ты осталась жива.

Мы осторожно соприкоснулись лбами, на какое-то время прикрыли глаза, пытаясь вернуть себе ровное дыхание и остановить слёзы, а затем Аня вновь поцеловала меня, мягко и нежно, словно боялась, что я растворюсь во времени, навсегда оставшись хладным трупом где-то на старой австрийской дороге.

За дверями вдруг раздалось шуршание и едва разборчивый шёпот. Мы с Аней оторвались друг от друга и испуганно повернулись на звуки возни. Аня положила руку мне на плечо и встала передо мной, словно хотела защитить от всего мира – только от этого её жеста я едва не задохнулась рыданиями. Одна из дверей распахнулась, открывая нашему взгляду всю Анину семью, столпившуюся около щёлки меж дверей. Удивлённый Пётр Васильевич, бледный Вася, едва не плачущая Елена Михайловна и Лерочка, шмыгающая носом, вся румяная и кругленькая, оттого что была уже на пятом месяце беременности.

– Мы не подслушивали! – тут же вскрикнула Лерочка.

– Мы просто переживали за тебя, Анечка, – отозвалась её мать.

– Платочки, платочки несу! – в гостиную ворвалась Марфа Кирилловна и всучила нам по платочку.

И начался переполох. Утирая слёзы и сморкаясь, мы с Аней получили град поздравлений, бесчисленное количество объятий, а её отец и вовсе вдруг удостоил меня крепкого рукопожатия. Мы с Аней неловко переглянулись и, не обсуждая этого вслух, каждая у себя в голове, пришли к выводу, что если они что-то и слышали, то явно не ту часть рассказа о моём предательстве. Во всяком случае, Елена Михайловна и Пётр Васильевич показались нам обезумевшими от счастья, и Лерочка не отходила от нас ни на шаг и ни на минуту не переставала осыпать нас всевозможными пожеланиями.

– Ой, что же это мы! Чай, идёмте пить чай! – воскликнула Елена Михайловна.

– Какой чай! Ужин!Нужно срочно собрать ужин!Марфочка, душечка, пошлите кого-нибудь за вином, и, может, кое-чем к столу... – и Пётр Васильевич стал нашёптывать ей, где взять денег и каких изысков купить по случаю счастливой помолвки старшей дочери.

А потом Марфу Кирилловну поймала Елена Михайловна и стала править заказы мужа, а Лерочка в это время в тысячный раз обняла меня и заявила, что, хоть я у неё и одна-единственная невестка, я уже могу не переживать о том, что буду для неё самой любимой – исключительно на тот случай, если Вася женится, и невесток в семье Сазоновых станет две.

– Останешься переночевать? Чтобы мы вместе уехали завтра и не гневили Ирину, пропуская спектакль? – во всей этой кутерьме успела шепнуть мне Аня.

И я счастливо кивнула.

– Я останусь с тобой до конца жизни.

– Твоей или моей?

Я испустила слабый смешок – какой могла, меня всё ещё била нервная дрожь от мысли, что Анина семья могла слышать все мои откровения.

– Я собираюсь жить очень долго. Просто довожу до твоего сведения, – заметила Аня.

– Значит, и мы будем вместе очень долго.