XXVIII. За своё сердце не отвечаю

– О чём ты думаешь?

Если бы я сразу поняла, что Аня шепчет этот вопрос мне в губы, я бы ответила: «Не знаю» – и это была бы чистая правда. Но я его будто не услышала и только целовала в ответ, всё углубляя поцелуй.

Думала ли я о ней? В голове роились её образы: с весеннего бала, с нашего первого вальса, с прудов, одних и других, со свадьбы, с прогулок, когда мы бывали вместе и наедине, но не было ни одной чёткой мысли, ни одного слова, ни одного абстрактного понятия – а ведь именно абстрактным мышлением так гордится всякий образованный человек!

Продумывала ли я каждое своё движение, боясь оступиться и всё испортить? Без конца. Напоминала ли себе отвечать на её поцелуй, когда он становился жарче и заставлял меня замирать, бессовестно и бездумно наслаждаясь им? Ещё как. Но думала ли я о чём-то? Нет, ни о чём я не думала, но это было самое прекрасное ни о чём на свете.

– Эй, ты чего? – она слабо улыбнулась, её пальцы дрогнули, коснувшись моей шеи. – Всё хорошо?

Я закивала, не удержалась и поцеловала её вновь. Вот он какой, мир, в котором всё исчезает. Минуты растягиваются в вечность, всё вдруг теряет смысл, есть только непривычный вкус чужих губ на языке, и разум, сердце и душа в один голос умоляют – уж не знаю, кого: Бога, провиденье или саму Аню? – чтобы это не кончалось.

– Ноги... как будто ватой набили, – произнесла я.

– Ватные? – уточнила Аня, самодовольно улыбаясь мне в ответ.

– Да. Наверное?

– Твоя кровать как раз пустует, – она провела пальцами по моим ключицам; мне показалось, я задыхаюсь, но не воздухом, а восторгом.

– Что ты имеешь в виду? – я глупо улыбнулась и заправила волнистый локон ей за ухо; она не отрывала от меня очарованного взгляда.

Невозможно принять мысль, что эти прекрасные глаза могут смотреть вот так именно на меня.

– Что захочешь. Я не могу тебя заставить, но иногда, Бог мне свидетель, так и тянет.

– Неужто ты уверовала, сестра во Христе?

– Какая я вам сестра, Евгения Александровна?! – обиженно воскликнула Аня.

– Извини. Я ни о чём не думаю. Не знаю, что я несу. Я не могу думать.

Аня покачала головой, схватила меня за руки и потянула к кровати.

– Я тоже не могу.

– Нет, неправда, ты как будто думаешь всегда, и ты всегда такая...

Она в два счёта оказалась на моей постели и дёрнула меня к себе: я упала на неё, потеряв равновесие, и мы едва не столкнулись лбами. Аня засмеялась, опустив ладонь мне на щёку – кажется, чтобы я никуда от неё не делась? – и поцеловала меня вновь, быстро и нетерпеливо. Так мы и застыли на какое-то время: Аня, счастливо распластавшаяся на моей кровати, и я, упирающаяся руками в матрас, чтобы не упасть на неё. Чуть заболела шея, чуть одеревенели запястья, на которые разом пришлось слишком много веса, а мы с Аней всё целовались, и её пальцы бегали по моей шее и ключицам, гладили руки и поднимались к затылку, чтобы зарыться в волосы и острыми ноготками почёсывать меня, точно послушную кошку – не буду лгать, мне захотелось замурлыкать.

– Нравится? – усмехнулась Аня.

– Так ты меня скорее усыпишь.

– Возьму на заметку. Но ты ужасно ошибаешься, если думаешь, что рядом с тобой у меня остаётся хоть капелька ума, – мы на мгновение оторвались друг от друга; её лицо было непривычно близко к моему; и, кажется, от этого моё сердце совершенно сорвалось с цепи.

– Тогда полкапельки? – спросила я, гуляя взглядом по Аниным чертам, но до ужаса боясь снова столкнуться с её глазами. – Это всё ещё больше ума, чем остаётся у меня.

– Полкапельки и вправду наберётся.

Наши губы неловко столкнулись в новом поцелуе, впрочем, вряд ли в этой неловкости стоило винить Аню, потому что это я всё не знала, что делать, и отвечала не так решительно, как мне хотелось, и своей воображаемой третьей рукой без конца отталкивала прочь страх, вившийся мурашками у позвоночника. Даже теперь, когда я не могла думать ни о чём, кроме неё, ни о чём, кроме этой... ошибки или чёрт знает чего ещё, страх просыпался и точил когти в своей дальней пещере у меня в голове. Он стал в ней единственным властителем, его пещера бросала тень на всё светлое, что хранилось в закромах памяти, и имя той тени было: «Недостойна».

Мои руки дрожали, да и я сама, кажется, дрожала и даже не замечала этого. Анины пальцы замерли у меня на шее, там, где бьётся пульс, и она, отстранившись, чтобы вновь посмотреть на меня очарованным взглядом, произнесла:

– А сердце-то как бьётся...

– Правда?

– Правда. Смотри, – она улыбнулась, и её ладонь легла мне на грудь. – Чувствуешь?

Часть меня так и не вернулась из мира, где всё исчезает, часть – билась в истерике, чувствуя приближение страха. И всё равно я вдруг виновато улыбнулась и неуклюже легла на бок рядом с Аней. Она не отрывала своей ладони от моей груди, а я опустила руку ей на талию.

– Чувствую, – ответила я, и, будь я неладна, мой взгляд скользнул куда-то гораздо ниже Аниных глаз, куда-то, где распахнутый шлафрок и вырез ночной сорочки открывали мне слишком красивый вид, чтобы от него можно было оторваться.

– Боишься меня? – со смешком спросила Аня.

– Я за своё сердце не отвечаю, – выдохнула я, и улыбка дрогнула у меня на губах; неужели страх был написан у меня на лбу?

Аня не могла его не увидеть. А чего ещё было ожидать от такой умной женщины?

– Я тоже, – вдруг ответила она, взяла мою руку со своей талии и опустила себе на грудь чуть ниже ключиц. – Туда ты смотришь, а?

– Нет, вовсе нет.

– Да-да, именно туда.

– Нет, я... я приличная женщина.

– Ты смотрела туда.

– Туда, в твои глаза.

– Тогда ты понятия не имеешь, как выглядят глаза.

– Неправда...

Моя рука всё лежала у неё на груди – шевелить ею было выше моих сил. Я совершенно растерянно рассмеялась. Если бы кто из полка услышал этот мягкий, высокий и прерывистый смех, никто бы больше никогда не поверил, что я мужчина. С Аней, хоть трижды перепуганная до смерти, я превращалась во влюблённую четырнадцатилетнюю барышню, заливающуюся краской при каждом прикосновении объекта моей любви. С Аней иначе и быть не могло.

– Ой, да перестань! – возмутилась она с широкой улыбкой. – Разве я сказала, что против твоего взгляда? Я хорошо знаю, что у меня есть на что посмотреть.

– Я имею в виду, что... ты ценна вся, а не только... и я уважаю тебя...

– Мне прекрасно известно, что ты меня уважаешь, но если твоё уважение мешает тебе любоваться мной, ей-богу, я тебя сейчас ударю.

– Ты так прекрасна, что мне страшно на тебя смотреть.

– Разве я не достойна того, чтобы от меня не отрывали взгляд?

– Нет-нет! Конечно, достойна!

– Ты достойна того же, – восхищённым шёпотом добавила она, опустив руку мне на талию.

– Я?

– Перестань бояться. Нам нечего бояться.

– Я боюсь сделать что-то не так.

– Любое твоё «не так» будет в тысячу раз приятнее, чем любое «так» какой-нибудь Ростовцевой.

– Никакой Ростовцевой, – отрезала я и поцеловала её, чтобы заставить замолчать.

– Ревнуешь? – прошептала она около моих губ.

– Представить себе не можешь, как сильно.

– Приятно слышать.

Её сердце билось ничуть не медленнее моего. Моему несчастному, закипающему от любви разуму нужно было время, чтобы осознать: я могу наконец коснуться её так, как всегда хотела. И моя рука робко двинулась вверх, к её шее, чтобы притянуть Аню как можно ближе к себе, поцеловать уголок её губ, щёку, линию челюсти и шею, и снова вернуться к её губам, и медленно провести по ним большим пальцем, и увидеть, как меняется её взгляд, пристально следящий за каждым моим движением, и как она ловит и целует мою руку.

– Я думала об этом. Так много думала, – прошептала я, и сама поразилась, куда делась моя вездесущая скромность?

Почему мне хочется рассказать ей всё, каждый момент этого лета и каждое моё чувство, которое она вызывала во мне всё это время? Почему внутри никакой тормоз не способен остановить это безумное желание вывернуть для неё наизнанку всю мою душу?

– Я тоже. Думала об этом. Почти каждую ночь, – Аня испустила смешок, перебирая мои пальцы. – Но я не писала о тебе рассказы. Прочитаешь, что было дальше?

– Дальше в нём нет ни единой приличной строчки.

– Тем более. Прочитай мне его. Вслух. Наедине.

– Как-нибудь, не сейчас.

– Разумеется, не сейчас! – воскликнула Аня и ещё раз поцеловала меня.

Её руки отпустили мою ладонь, пробежались по моей спине, и я резко вдохнула от неожиданности, ведь моя-то рука порядочно лежала у неё на шее.

– Да или нет? – тихо спросила Аня, забираясь пальцами под мою рубашку и касаясь моей талии: кожа к коже, как я всегда мечтала.

Я успела лишь потрясённо раскрыть рот. Потому что, видит бог, я хотела ответить «да».

В дверь забарабанили Серёжины кулаки.

– Женька! Там твоя Сазонова потерялась!

Аня вздрогнула и широко распахнула глаза.

– Женька! – повторил Серёжа.

– Чего?!

– Иди ищи её! Она же сегодня пошла искать тебя!

– Я не могу.

– Отговорки не принимаются. Я как-то пообещал ей намылить тебе шею! И намылю, как только дашь повод! Отвергать такую женщину, ты с ума что ли сошла...

– Не надо. Думаю, я знаю, где она, – со смешком ответила я.

Аня возмущённо на меня посмотрела, прижала палец к моим губам и прошептала: «Молчи!»

– Знаешь? Ну так иди, чёрт тебя подери!

– Иду.

– Что-то я не слышу твоих сборов!

– Я только помылась, дай хотя бы одеться.

– Чтобы пойти к любимой женщине, одежда не нужна. Я бы даже сказал, она совершенно лишняя!

Серёжа ещё какое-то время ворчал под дверью, а затем затопал прочь. Аня гладила меня по спине и плечам и изучала нетерпеливым взглядом. Я смотрела на неё в ответ, и не знала, смогу ли когда-нибудь насмотреться, или хватит ли меня ещё хоть на один вразумительный ответ, если Серёжа снова ко мне привяжется.

– Что? – спросила Аня.

– Ничего, – выдавила я и с улыбкой покачала головой.

– Ты так смотришь... – она споткнулась, её руки замерли на моих плечах. – ...как будто у меня что-то...

– Как будто ты самое лучшее творение природы? – уточнила я. – Разве мне следует смотреть на тебя иначе?

Впервые мои писательские таланты изволили не предать меня в момент, когда, казалось, я уже совершенно не могла соображать. Но с этими словами мир, в котором всё исчезает, треснул, из скорлупы пробился мир, в котором я жила последние годы, и от осознания неминуемого на глаза навернулись слёзы.

– Не плачь. Я же, в конце концов, не плачу, – робко ответила Аня, прежде бесстрашная и рвущаяся в бой со своей армией комплиментов и фривольных шуточек; её пальцы коснулись моей щеки, словно готовились подхватить первую слезинку. – Всё будет хорошо. Всё будет так, как мы захотим. А я готова уступить тебе в чём угодно, значит, всё будет так, как захочешь ты...

Вспоминая тот момент теперь, я искренне не понимаю, как мне удавалось не разрыдаться? Потому что даже теперь, вспоминая яд, пропитавший мой разум той ночью, я невольно уронила три слезинки – к счастью, они упали мимо рукописи, на промокашку и на старый лакированный стол.

– Ты прекраснее всего, что когда-либо создавала природа, – сдерживая слёзы, произнесла я; отвести от Ани взгляд было сродни жесточайшему насилию над собой. – И я не верю, что достойна тебя.

– Ш-ш. Не думай об этом. Я заставлю тебя поверить, – Аня обхватила моё лицо руками и поцеловала. – Медленно, но верно, – прошептала она мне в губы, а я поцеловала её в ответ, потому что, сколь бы ни был силён яд, один раз попробовав её на вкус, отказаться от неё было уже невозможно.

Голова гудела. Моя душа оказалась в чистилище между безумной болью и страхом перед тем, что грядёт, и ослепляющим желанием больше никогда не выпускать Аню из своих рук. Поцелуй тащил меня за шкирку в Рай, а мысли царапали мои ноги своими когтями, пытаясь вырвать меня и бросить гнить в Аду.

Аня отстранилась, соскользнула с кровати, села на половик, подобрав под себя колени, и посмотрела на меня снизу вверх. Я с недоумением села на краю кровати, чтобы лучше видеть её, а Аня вдруг схватила меня за руки. На мгновение я вырвалась из ядовитых когтей своих мыслей, но могла лишь смотреть на неё, не в силах понять, что происходит. Хочет ли она вот так запросто снять с меня пижамные штаны? Или ей жарко? Или она...

– Хочешь, я останусь на всю ночь?

– Это невозм...

– Конечно, возможно, – она улыбнулась мне, как неразумному ребёнку, и поцеловала мои пальцы.

Я никогда не видела, чтобы у неё так ярко сверкали глаза. И ни одна женщина не целовала мне руки. Боже, что же она способна со мной сотворить...

– Тебя уже ищут, это будет подозрительно, – произнесла я.

– Ничего подозрительного в этом не будет, если мы завтра же утром объявим о нашей помолвке.

– Что?

– Какие к нам могут быть вопросы, даже от княгини, если мы будем невестами?

Усыплённый поцелуем яд ещё не успел дать о себе знать, и на лице у меня было ошеломление, а не испуг, и Аня, моя милая, бедная, исстрадавшаяся без любви Аня, ещё не успела понять, что что-то идёт не так.

– Ты будешь моей женой? – спросила она и затаила дыхание.

Весь мир обрушился. Он обрушался и раньше, но никогда не забирал с собой что-то столь дорогое мне, никогда ещё под обломками мира не оказывалась моя любовь к женщине, на которой для меня, мягко говоря, весь свет клином сошёлся.

Я медлила с ответом, а надежда в Аниных глазах всё не гасла.

– Не бойся, я женщина с самыми серьёзными намерениями, – она нервно улыбнулась. – Я знаю, что это не самый выгодный союз для моей семьи, но это самый выгодный союз для моего сердца. Я люблю тебя. Я не могу о тебе забыть с той ночи у княгини, с того императорского бала, с того дня на прудах... Вообще не могу! И каждый раз в зале, полном людей, я начинаю искать тебя, потому что без тебя мне незачем там быть. Боже, я пытаюсь говорить, но всё, о чём я думаю, это – я люблю тебя. Я так тебя люблю.

Ни одна девушка не опускалась ради меня на колени, ни одна девушка не сжимала мои пальцы так крепко, ни одна девушка не смотрела на меня с таким обожанием, будто одно моё существование дарило ей необъятное счастье. Только ради неё мне хотелось что-то придумать и найти способ сказать ей «да», не навлекая на всю её семью чудовищные неприятности.

И я пыталась, те несколько секунд, что она терпеливо ждала ответа, я пыталась придумать выход. Молчать до конца дней? Стреляться на дуэли, если что-то вдруг вскроется? Но как и что выйдет наружу? Перед кем придётся защищать мою никчёмную честь? Я умею стрелять, и с раннего возраста, ещё со времён, когда служил мой отец, моя рука привычна к оружию. Только вот противник может оказаться ещё более опытным, ещё более метким...

Можно ли заставлять Аню проходить через это? Как я могу согласиться, если точно знаю, что однажды и, возможно, совсем скоро, мне придётся разбить ей сердце, погибнув на дуэли или убив самой?

– Я так хочу сказать «да». Ты представить себе не можешь, – с трудом произнесла я совершенно не своим голосом.

– Могу! – вскрикнула Аня, дёрнув мои руки к себе. – Я же вижу твоё лицо, я знаю, что моя любовь взаимна. Разве не так? Не говори мне, что я снова ошиблась!

– Это я ошиблась. И теперь я не могу... просто не могу. Ты ни в чём не виновата.

От мыслей о смерти вдруг начал заплетаться язык. Меня затрясло, в животе стало холодно и пусто. Я оказалась подо льдом, задыхаясь и тщетно барахтаясь около толстой корки на поверхности. Анина тень нависала надо мной, а я не могла к ней пробиться. Ещё ни разу мне не приходилось испытывать такой ужас, чувствовать, что ни руки, ни ноги мне не подвластны, что я вот-вот умру, и ничто меня не спасёт. Сердечный приступ, апоплексический удар, удушье, сам чёрт или демон – мне казалось, на меня напали разом все болезни и проклятия мира.

– Женя, пожалуйста. Если так... – Аня оторопела и не могла ничего сказать. – Если так... – повторила она, – ...скажи, что не любишь меня. Скажи, что я с ума сошла, и ничего этого не было!

Её голос сорвался, но она не позволила себе разрыдаться и удержалась на краю пропасти.

– Ты не сошла с ума. Это я.

– Так почему?

– Я не смогу сказать, – едва слышно ответила я.

– Я ненавижу, когда ты молчишь, помнишь?

– Ты не захочешь, чтобы я говорила.

– Бред!

Аня вскочила и поцеловала меня, но даже её поцелуй не мог привести меня в чувства. Мне стало тяжело дышать, и она немедленно отстранилась, в ужасе наблюдая за мной. А я наблюдала за собой, и за ней, и за складками на кровати, и за каждой ворсинкой ковра – я наблюдала за всем, но будто больше не была собой. Так люди и умирают, верно? Так душа покидает тело, так она смотрит на него в последний раз и...

– Это «нет»? – дрожащим голосом спросила Аня.

– Что? – выдавила я.

– Твой ответ – «нет»? – всхлипнув, повторила она.

– Я не могу ответить «да».

Вряд ли я могла сказать хоть что-то – даже эти слова будто говорила не я, и кто-то чужой шевелил моим языком.

– Тогда, если позволишь, – Аня встала и утёрла слёзы, хотя через секунду они вновь покатились у неё по щекам, – я пойду.

– Куда ты? – я испуганно схватилась за её руку.

Она посмотрела на меня так, словно, если я скажу ещё хоть слово, она останется здесь до утра и больше никогда даже не подумает уйти, как бы я ни сопротивлялась. Но я молчала, беспомощно и беспощадно. Мне казалось, попросить её остаться станет последним преступлением в моём послужном списке. Я не могла позволить себе уничтожить женщину, которую я любила.

– Ещё чуть-чуть, и я сделаю что-то, о чём потом буду жалеть, – произнесла Аня, из последних сил стараясь держаться спокойно, ровно и с достоинством. – Мне нужно успокоиться... С тобой сейчас это невозможно.

– Я не хотела, клянусь, я не хотела!..

– Мы поговорим об этом, когда ты сможешь всё рассказать.

– Я не знаю, наступит ли этот момент хоть когда-нибудь.

– Если так, то говорить нам будет не о чем. Ты уверена, что твои секреты того стоят?

– Нет, – едва слышно ответила я.

– Так... расскажи мне! – она всхлипнула и опустилась на кровать рядом со мной. – Пожалуйста. Позволь мне решать, смогу ли я переступить через... что бы ты там ни натворила! Позволь мне быть рядом. Только этого я и хочу. Прошу тебя, пожалуйста.

Но мне казалось, если я раскрою рот, то кошмары из прошлого вернутся и придушат меня. Воспоминания поднимались одно за другим, и остановить их было невозможно. Чёрное небо, гром орудий, звенящие выстрелы совсем рядом, в роще, ржание умирающих коней, и французский язык прямо надо мной, его кудрявые, завихрастые звуки, но уже не слова – после контузии я ещё долго не разбирала слова, даже русские. Вспоминались чьи-то руки, и как я от них отбивалась, как кружилась голова, как болело всё тело, как тряслись пальцы и ноги, как на несколько минут я полностью забыла, кем была, и даже была уверена, взглянув на грязный после падения с лошади мундир, что я мужчина.

А за этими воспоминаниями следовали воспоминания куда страшнее, и я смутно помнила, что было дальше, но изо всех сил пыталась забыть. Потому что дальше были два месяца, что я провела в плену, два месяца, растянувшиеся в моём сознании до двух лет.

– Я не могу, – с мольбой произнесла я скорее своему разуму, чем Ане, а затем резко зажмурилась и закрыла голову руками, словно боялась вновь, как тогда, получить неожиданный удар бог весть чем – хлыстом, прикладом, кнутом или копьём.

– Женя... Женя, что с тобой? – кажется, Аня плакала, глядя, как я сжимаюсь, словно скукожившийся сухой опавший лист. – Чем тебе помочь? Что мне сделать?

Она обняла меня за плечи, крепко прижала к себе и стала тереть мои плечи и спину, словно я замерзала, и меня нужно было немедленно согреть. Она целовала меня в макушку и всё что-то говорила со слезами на глазах, но, как ни старалась, я не могла её понять. Мне хотелось только одного – не умереть и больше не бояться.

Каждая секунда казалась вечностью, каждое Анино прикосновение напоминало мне, что всё это не должно происходить со мной, потому что я этого недостойна, но я принимала их раз за разом, потому что была уверена, что вот-вот умру, а после мне останется лишь Ад и мучения, так почему бы не взять то, чего я не заслужила, чтобы вспоминать о том, как мы лежали вместе и целовались, до самого конца света, пока я буду визжать от боли в котле или страдать во льдах...

– Женя, прошу тебя.

Я услышала её голос по ту сторону льда и осторожно покачала головой.

– Ты плачешь?

– Я не стою даже ногтя на твоём мизинце, – едва слышно произнесла я.

– Неправда! – в отчаянии воскликнула Аня. – Ты стоишь корабля из ногтей мертвецов, о котором рассказывала Аусдис. Который Нальгараф... Нагальраф, Наглявар, или как там его.

– Нагльфар, – тихо ответила я.

– Который выплывет из Царства Мёртвых или чего там...

– Только если конец света будет как у скандинавских язычников, а не как у христиан.

– Язычники выдумали интереснее.

– Зато у христиан вера правая.

– В этом я сомневаюсь. Каждый верующий считает свою религию правой, и попробуй разбери, кто не верблюд, – невозмутимо отозвалась Аня. – Мне от церкви нужно только венчание.

– Окститесь, Анна Петровна.

– Вот видишь, ты уже говоришь. Ты меня слышишь, и не трясёшься так сильно.

Я осторожно отстранилась и выпрямилась, чувствуя, как дрожь ещё бегает по телу. Аня сидела рядом, обнимая меня за талию.

– Если я буду рядом, клянусь, с тобой всё будет хорошо, – твёрдо произнесла она.

– Но с тобой – нет, – выдавила я.

– Я не верю, что такое возможно.

– Возможно. Я знаю.

Аня провела рукой вверх по моей спине, коснулась шеи, её пальцы робко от непривычки пробежались по моим волосам, играя с мокрыми прядями.

– Значит, мне нет смысла ждать? – спросила она.

Я подняла на неё взгляд.

– Помнишь, ты обещала... ты говорила, что тебе нужно время, – прошептала Аня. – Так время здесь на самом деле ни при чём?

– Если бы я могла сказать наверняка, я бы... – я покачала головой.

– Ты всегда можешь.

Я с тоской сжала губы – они всё ещё чуть подрагивали.

– Ты не любишь меня? – спросила Аня.

– Я люблю тебя.

Её рука спустилась к моей шее и замерла. Анины красивые большие глаза были полны боли и страха, но смотрели на меня так мягко, словно она была готова распрощаться с гордостью и просить моей руки снова и снова, пока я не соглашусь.

– Но твой ответ «нет»? – она затаила дыхание, не отводя от меня глаз.

– Я не могу сказать «да», – совсем тихо повторила я.

Аня молчала, сдерживая слёзы. Спустя целую вечность она заговорила вновь:

– Значит, ты ещё одно моё проклятие? Ещё одно наказание за то, что я поверила в счастье?

Я покачала головой. У меня самой в глазах стояли слёзы, и я понятия не имела, как всё исправить, поэтому наклонилась к ней, погладила её по щёке и поцеловала. Аня ответила, но не позволила поцелую увлечь её в бездну отчаяния, отстранилась от моих губ и ушла, бросив:

– Мне нужно побыть одной.

А я ответила, как последняя дура:

– Мне очень жаль, – дверь скрипнула и закрылась. – Мне очень жаль, что я никогда не буду тебя достойна.

***

Той ночью в уже стоявшем на ушах доме ещё не раз случился переполох.

Джавахир расчёсывала волосы перед зеркалом, с неудовольствием замечая, что из-за пара, стоявшего в комнате после того как она приняла ванну, её кудри распрямились, и теперь волосы висели неаккуратными прядями-сосульками, которые оставалось разве что заплести в косу.

Впрочем, Серёжа, когда придёт, намеренно или нет всё равно распустит её, и волосы Джавахир покажутся ему красивыми даже если будут похожи на половую тряпку. Джавахир, напевая себе под нос, стала метаться по комнате в приятной спешке: заплела косу, потеряла и сразу же нашла любимую розовую ленту, порылась в своих скляночках в маленьком сундучке, растёрла каплю туалетной воды на запястьях, сбрызнула совершенно другими духами заднюю часть шеи и волосы, и уже полезла в сундучок за кремом, когда в дверь постучали.

Джавахир стояла к ней спиной, поэтому не могла видеть, как в комнату вошла служанка. На часах был второй час ночи – прислуга должна была спать, не должен был спать разве что Серёжа, обещавший прийти к ней и быть рядом всю ночь.

– Я тебя уже заждалась! Там, кажется, кого-то потеряли? Хочешь помочь мне с кремом? Вот бы кто своими сильными руками нанёс его мне на...

Джавахир подхватила нужную баночку, обернулась и в ужасе застыла посреди комнаты, как прекрасное черноволосое привидение в лёгкой розовой сорочке, не скрывающей контуры её фигуры.

– Ваше Сиятельство, мне сказали вам... – забормотала служанка.

Джавахир в гневе раскрыла рот, чтобы выгнать её взашей, но вовремя опомнилась: одно лишнее слово, и вскоре ей будет не скрыться от слухов, и те быстро доберутся до ушей княгини, и каков будет её гнев, трудно даже представить! А если слухи покинут стены имения? А если доберутся до Москвы? До её брата..?

– Да, мне нужно, чтобы кто-то помог мне подготовиться ко сну, – после секундной заминки закончила за служанку Джавахир. – Крем.

Она протянула ей баночку.

– На руки, Ваше Сиятельство?

– И на спину. Я сама не дотянусь.

Служанка послушно растёрла кремом её руки и, подняв сорочку, намазала спину.

– Бери не так много. Вся постель будет жирной! – не удержалась Джавахир.

– А ваше платье? Меня послали забрать то, что нужно выстирать.

– Забирай и уходи, мне пора спать, я валюсь с ног.

Удивлённая её грубостью служанка собрала вещи бесшумно, будто крала, и так же бесшумно исчезла с «награбленным» за дверями комнаты. Джавахир схватилась за спинку стула и перевела дух. Она никогда раньше не кричала на прислугу, ей всю жизнь казалось, что и её собственное положение не так уж далеко от положения женщины, вынужденной работать.

Она никогда не позволяла себе такого, не позволяла себе даже думать о таком!

Джавахир подскочила к двери и высунулась в коридор. Вдали, около дверей в комнату княгини, топталась Сашка, перешёптываясь с Аусдис.

– Кого-то ищете, mademoiselle? – встрепенулась Аусдис.

– Нет, нет... – Джавахир показалось, что она вдруг оказалась посреди совершенно незнакомого города, потерянная, босая и никому не нужная. – Я хотела... Вы не видели Дуню? Она только вышла от меня.

Сашка и Аусдис посмотрели друг на друга, словно княжна сошла с ума, и Дуня ей примерещилась.

– Я могу послать за ней, – после долгой паузы предложила Сашка.

– Да, я... вы не могли бы просто передать мои извинения?

Сашка в ответ смотрела на неё не мигая.

– Извинения? – переспросила Аусдис.

– Да, пожалуй.

Джавахир залилась краской и вернулась в свою комнату, осторожно прикрыв за собой дверь. Сердце билось слишком быстро, ещё чуть-чуть, и случится что-то ужасное, ещё чуть-чуть, и это она сама будет носить чьё-то грязное бельё в стирку, и это на неё будут кричать, и это она будет исчезать в коридоре тихо-тихо, как мышка, так, что никто её не заметит.

Чтобы успокоиться, Джавахир вновь подошла к зеркалу с расчёской, намереваясь переплести косу, но из зеркала на неё посмотрела бледная, измученная девушка с тёмными кругами вокруг глаз, и Джавахир испуганно отпрянула от него, схватила с тумбочки книгу и поудобнее угнездилась на кровати, замотавшись в одеяло. Полные напряжения и опасностей готические романы, как ни удивительно, внушали ей чувство спокойствия. Это пока героине мерещится труп и жуткие голоса, а в конце обман вскроется и окажется, что всем мистическим событиям есть рациональное объяснение, и главная героиня сбежит из страшного замка, и злодей будет наказан, и всё вернётся на круги своя...

Джавахир вновь и вновь читала одно и то же предложение, но не понимала его смысла. Ну и к чёрту! Она отбросила книгу, легла и попыталась представить что-то светлое, доброе, как Серёжины пушистые локоны, как его голубые глаза, как это загадочное маленькое белое пятно у него на лбу, как солнце, проглядывающее сквозь деревья, как крем на пирожном, как небо и как пустота пропасти, в которую она упадёт, если служанка что-то разболтает о том, что она ждёт кого-то по ночам.

– Чёрт подери!

Джавахир вскочила и, чтобы успокоиться, стала перебирать бутылочки в сундучке, нюхая содержимое каждой из них. Вот это масло из Италии, вот это – французское, совсем новое, его привезла подруга Ми-Ми, отъявленная бонапартистка, а вот это – откуда-то с Востока, из Персии или...

Джавахир заткнула бутылёк и с грохотом вернула на стол свой сундучок. А может, гребешки помогут? Позолоченный – подарок на именины от жены губернатора, серебряный – куплен в Петербурге, с бирюзой – Ми-Ми привёз из Вены, коралловый – достался от мамы...

Все её вещи из дорогих сердцу безделушек вдруг превратились в деньги. Позолоченный гребешок можно продать за двадцать рублей, вот этот – дай бог за три, этот бутылёк стоил десять, этот – пёс его знает, он куплен за франки, но именно на него проще всего заломить цену повыше, двадцать пять, нет – тридцать рублей! И книги... книги стоят дорого, очень дорого, а у неё дома своя маленькая готическая библиотека, а ещё французская грамматика и словари, и немецкие учебники, и латынь, и...

Неужели однажды ей и вправду придётся стоять за прилавком и самой продавать их? Или ходить с лотком мимо модных бутиков и салонов модисток в поисках глупой дамы, которая согласится заплатить тридцать рублей за наполовину опустошённый бутылёк французского розового масла?

Джавахир села за туалетный столик и обняла себя руками. Нет, всё хорошо, княгиня не допустит краха её репутации, Джавахир будет молить её на коленях, целовать её ноги, лишь бы спастись от этой чудовищной судьбы! И Серёжа... он, наверное...

Она поставила локти на столик и спрятала лицо в ладонях. В памяти всплывали мои старые слова, глубоко пустившие корни в её разуме, и ей становилось всё хуже и хуже.

Будь умницей, Джавахир, подумай о будущем. Будь умницей, не отворачивайся от правды. Будь умницей, подумай, почему Серёжа продолжает приходить к тебе и под покровом ночи любить, как свою жену, но никак не придёт к тебе при свете дня с кольцом? Что толку в любви, которая тебя разрушит?

Джавахир вскочила и шире распахнула окно. Где-то в полутьме дворник шёл в сад за забытой тяпкой, а по лестнице на крыльцо, тяжело дыша, взбегала Аня, возвращавшаяся из флигеля. Мимо уха Джавахир пропищал комар. Мир вращался слишком быстро. На глаза навернулись слёзы. В дверь постучали.

Джавахир вздрогнула и рукой нечаянно сбила с подоконника вазу с букетом. Ваза разбилась, и вода растеклась по паркету, а в неё шлёпнулись свежие полевые цветы.

– Подождите минутку! Не входите! – произнесла княжна и принялась судорожно подбирать осколки.

Дверь скрипнула и в проходе показалась Серёжина голова.

– Я едва прошёл, там Аусдис с Сашкой застряли и не хотели уходить...

– Мне что-то нехорошо, – сказала Джавахир, продолжая собирать осколки, отвернувшись от Серёжи, чтобы он не видел слёз в её глазах.

– Что такое? Тебе позвать врача? Его, конечно, нет, но Алёнка умеет перевязывать раны... Давай помогу!

– Нет. Я справлюсь. Я очень устала, слишком много была на улице. У меня нет сил сегодня. Прости, пожалуйста.

– Ничего страшного, я могу просто полежать рядом, обнять и сказать, что ты самая идеальная женщина на земле. Как тебе нравится такая идея, богиня моя?

– Я не хочу сегодня ни с кем делить свою кровать. Можно я отдохну одна? Совсем одна? Я очень устала, – она замерла спиной к Серёже, крепко держа в руках самые крупные осколки.

– Что ж, я... могу позвать для тебя Дуню, чтобы прибрать тут? – расстроенно предложил Серёжа и, подойдя поближе, остановился позади Джавахир и опустил ладони ей на плечи.

Джавахир не двигалась. Вес его рук был как вес того позора, который неминуемо будет ждать её в конце этого глупого романа. Если только Серёжа не...

Она повернулась и порывисто обняла его, чтобы он не успел заметить, что она едва не плачет. Серёжа медленно обвил её руками в ответ.

– Что-то не так?

– Не знаю, как я буду смотреть в глаза княгине. Это была очень ценная ваза, – Джавахир уложила голову ему на плечо.

– Не переживай, я всегда могу замолвить за тебя словечко. И Аусдис, и Цешковская всегда на нашей стороне, а ваза – пропади она пропадом.

– Нет! – Джавахир вдруг встрепенулась. – Всё обойдётся. Иди, отдыхай, ты ведь тоже устал, правда?

Серёжа покачал головой, заметив, что она украдкой утирает слёзы, и крепче прижал её к себе за плечи.

– Ты уверена, что с тобой всё хорошо? Хочешь, принесу что-нибудь поесть? Буду гладить тебя по голове, пока тебе не станет лучше? Может... тебе спинку почесать? Женька вот очень любит, чтоб её чесали, как-то раз Сашка чесала её двадцать минут подряд прямо перед смотром...

– Всё хорошо.

– Мне не кажется, что всё хорошо.

– Иногда всем бывает грустно совсем без причины или из-за глупой вазы. Прости, что расстраиваю тебя.

– Я, конечно, расстроен, но только потому, что расстроена ты! Отдыхай, если тебе хочется отдохнуть, я не буду мешать, когда тебе нужно побыть одной.

Джавахир чуть кивнула и прошептала, честно, от всего сердца, но только ради того, чтобы узнать, права я была или нет:

– Спасибо. Правда. Я так тебя люблю, вот бы всю жизнь быть рядом с тобой.

Серёжино молчание показалось ей затишьем перед бурей.

– Клянусь, я каждый день благодарю судьбу, что в моей жизни есть ты, – прошептал он в ответ и поцеловал её в макушку.

И вскоре послушно ушёл, а вместо него явилась сонная Дуня, уже в ночном платье, чтобы, широко зевая, подтереть пол тряпкой и собрать самые мелкие осколки. Джавахир сидела на кровати, бледная и обессилевшая, и теперь ей хотелось только одного: чтобы вместе с осколками вазы Дуня выбросила и осколки её глупого сердца. Впрочем, возможно, даже его можно весьма выгодно продать, чтобы перебиваться первое время, после того как она вылетит из высшего общества, как ядро из пушки.

***

Зачем в коридоре, перешёптываясь, топтались Сашка и Аусдис? Едва ли они могли найти общий язык! Только вот Сашка от большой нужды нашла в библиотеке учебник французского и при помощи Ирины составила несколько вопросов, а Аусдис отвечала ей на помеси кривого русского и кривого французского, и так они с горем пополам договорились о том, как Сашка прокрадётся в комнату княгини перед сном и...

– Аусдис тебя впустила? – княгиня, сидевшая у рабочего стола и перебиравшая письма, устало обернулась.

– Она сказала, вы сейчас не очень заняты...

– Говори уже.

– Вы сердитесь больше на меня или на Еву? – Сашка застенчиво сжала руки в замок.

– Я сержусь на то, что... – зло начала княгиня, а затем вдруг вздохнула, бросила стопку писем на стол и развернулась к Сашке вместе со стулом. – Вам не меня следует бояться. Не моё неодобрение может погубить вас, а шепотки за спиной, слухи, домыслы и смешки.

– Мне кажется, наш... ваш клуб выше этого.

– Ты плохо смотрела по сторонам.

– Это я умею, да, – Сашка поджала губы, мысленно добавив: «Я же проглядела свою любовь к женщине, с которой была неразлучна много лет...»

– Представь себе, через какие испытания вам придётся пройти, – княгиня покачала головой. – Моё осуждение и непонимание – ничто по сравнению с этим. И как вы собираетесь жить? Это будет тяжёлая жизнь.

Сашку так и тянуло сказать: «Мы надеялись жить у вас», – но она одёрнула себя и ничего не сказала.

– Ты живёшь на одно голое жалованье, она – на какие-никакие сбережения. Ни приличной свадьбы, ни дома, ни экипажа, ни свадебного путешествия! Бедность ломает людей, а ещё сильнее их ломает осуждение и насмешки, отвержение общества. Сколько я знала таких случаев! Да я сама ещё недавно, девочкой, едва не была отвергнута. Стараниями Анастасии Павловны только и жива!

Сашка кивала, но, хоть убей, отказывалась верить, что всё будет плохо. Разве свадьба с любовью всей её жизни может быть плохим решением?

– Ты думаешь, это будет легко для тебя, – продолжала княгиня. – Думаешь, что выдержишь и службу, и насмешки, и разлуку, и бедность, но ты подумала о ней?

Сашка не сдержалась и совсем не почтительно, а весьма оскорблённо посмотрела на свою покровительницу и даже сжала руки в кулаки и тряхнула ими в воздухе.

– Ваше Сиятельство, я люблю Еву! И Ева любит меня. Добровольно, а не...

– Ты думаешь я говорю о любви? Я говорю, что она, хоть и похожа на черепаху с очень толстым панцирем – человек, и человек много старше тебя. Что если её сердце не выдержит? Как ты себе простишь то, на что ты её обрекла? Каково тебе будет, только женившись, стать вдовой?

– Вдовой? – Сашкины кулаки разжались.

– Я знаю, ты полюбила её сильной морально и физически женщиной, но ты не видела её в её худшие годы. Она может упасть, как и все мы, она не каменный истукан.

– Я никогда не думала о ней, как о каменном истукане, – только и смогла на это пробормотать Сашка.

Княгиня покачала головой. Они смотрели куда угодно, но только не друг другу в глаза в попытках не чувствовать неловкость.

– Всё это может стать для вас непосильной ношей. Я забочусь о вас обеих, я вас очень люблю. Я не хочу вам такого будущего. Даже оставаясь под моим крылом, вы не сможете прятаться от внешнего мира вечно.

Сашка вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, сделала шаг к княгине, поняла, что этого недостаточно, упала перед ней на колени и подняла на неё испуганный взгляд.

– Я хочу найти способ, чтобы мы были счастливы и ничего страшного не случилось. Пожалуйста, Екатерина Алексеевна, помогите мне. Помогите нам. Я отказываюсь жить без её любви. Мне кажется, она сказала бы вам то же самое. Что она не хочет жить без любви. Поймите, разве я могу вырвать то, что кипит во мне уже шесть лет?.. Даже если это что-то принесёт мне только боль?

Княгиня вздохнула. Сашка схватила её руку, поцеловала и вновь посмотрела на неё своими гипнотическими глазами, теперь напоминающими глаза несчастной бездомной побитой собаки.

Что-то, как показалось Сашке, дрогнуло в сердце княгини.

– Ты говоришь совсем как Настя.

– Какая Настя? – Сашка шмыгнула носом и недоумённо уставилась на неё.

– Ой, да бог с тобой, Сашка... – княгиня отмахнулась. – Тайный брак.

– Тайный брак?

– Скажем, в моей церкви. В конце концов брак – это союз перед богом, а не перед высшим обществом, будь оно неладно. Ты сможешь продолжить служить, Ева останется жить у меня, в увольнении будешь гостить у меня как раньше.

– Мне придётся скрывать, что у меня есть жена?

– Не смотри на меня так. А что ещё вам остаётся? Хотя бы первое время. Ты задумывалась о том, что, даже если ты женишься под полковым именем, и кто-нибудь узнает, на ком, то твоей амазонской карьере придёт конец? Цешковская личность известная, и всем известно, что любит она женщин, а не мужчин. К тебе чуть приглянутся и выгонят из армии. Я не права?

Сашка кивнула и опустила голову княгине на колени, та нежно погладила её по взъерошенным волосам. Пара слезинок скатились у Сашки из глаз, она в последний раз шмыгнула носом и зажмурилась.

– Спасибо вам, Екатерина Алексеевна. Извините, что мы вас так огорошили своим признанием.

Княгиня слабо рассмеялась.

– Куда ж вас, пигалиц, девать? Совет да любовь молодым. Выясни размеры ваших с Евой пальцев. Я через поверенного закажу вам кольца в Москве.

Сашка подняла голову и, подскочив на ноги, обняла княгиню изо всех сил. Та завозмущалась, но приняла эту ласку как должное и обняла её в ответ. А уже через несколько мгновений Сашка вышла из её комнаты, благодарно кивнула Аусдис, дежурившей у дверей, дошла до парадной лестницы и остановилась, едва завернув за угол. Дверь чуть стукнула – Аусдис вернулась в комнату княгини. Сашка стащила с ног сапоги и на цыпочках вернулась в тёмный коридор.

Из комнат не доносилось ни звука, гостьи княгини либо спали, либо занимались чем-то очень-очень тихим. Сашка, воровато оглядываясь, двинулась к комнате Цешковской, но её собственная предосторожность сыграла с ней злую шутку: она не заметила только выскользнувшего из комнаты Джавахир Серёжу, и они столкнулись, вскрикнули и одновременно выронили свои сапоги. Сапоги загремели каблуками. Огромный Серёжин сапог к тому же каким-то удивительным образом сумел долететь до лестницы и прогрохотать по ступенькам, пока не упёрся в перила.

– Ты что?! – громким шёпотом воскликнула Сашка, забыв, что все вокруг спят и необходимо соблюдать тишину.

Серёжа об этом не забыл и с гневным пыхтением – лица его Сашка не видела, – принялся жестикулировать, то и дело нечаянно пихая её руками или локтями.

– Чего?! Я тебя не понимаю! Чего ты дерёшься?! – возмущалась Сашка, не понимая, что Серёжа умоляет её помолчать.

– Тш-ш-ш! – наконец выдал он, должно быть, приставив палец к губам.

– Да я уже «тш-ш-ш»! – возмутилась Сашка.

– Ни черта ты не «тш-ш-ш»! – не выдержал Серёжа.

– Так это ты сам не «тш-ш-ш»!

Чуть стукнула дверь в комнату княгини. Рыжий свет свечи прочертил дорожку от дверного проёма до перепуганных лиц Сашки и Серёжи. В проёме показалась белокурая голова.

– Кто здесь? – ровно спросила Аусдис по-французски; кажется, даже если бы в темноте сейчас обнаружился тролль или великанша из её жутких исландских сказок, она, закалённая этими ужасами, осталась бы так же невозмутима.

Серёжа медлил, не зная, что ответить, а Сашка даже не поняла вопрос.

– Мы уходим, уходим!

– Серж, это вы? – Аусдис хихикнула; недавно она наотрез отказалась звать его иначе. – Что это вы потеряли посреди ночи так далеко от флигеля?

– Да я... я ничего...

Из комнаты немедленно вышла княгиня. От прежней её благосклонности не осталось и следа.

– Серёжа, разве ты не спишь в такой час? – притворно спокойно спросила она.

– Я... вы... нет, я Сашку потерял.

– Разумеется. Вот она. Забирай и уходите. Незачем кричать под моей дверью и мешать спать моим гостьям.

Княгиня выжидающе приподняла бровь. Скрипнула дверь в комнату Джавахир, и в коридоре мелькнул край её ночной сорочки и тёмная коса. Едва увидев свет со стороны комнаты княгини, Джавахир юркнула назад, но было уже поздно.

– Ясно, – едва слышно произнесла княгиня. – Идите спать. Завтра поговорим об этом наедине.

– Со мной..? О них? – возмутилась Сашка.

– Нет, Сашенька, к тебе никаких вопросов нет. Обуйся, ради бога.

Серёжа стоял, опустив голову. Поздно бежать и отнекиваться. Секрет раскрыт.

– Когда мне следует прийти?

– Я распоряжусь дополнительно, – и эти слова до боли напоминали очередной приговор. – И для тебя, и для Джавахир. Аусдис, будь другом, проводи их до дверей, у меня от их выходок начинают ныть суставы.

И Аусдис и вправду проследила, чтобы Серёжа вернулся во флигель, но сознательно закрыла глаза на то, что Сашка совершенно бессовестно спряталась под открытым окном, рухнув в кусты, и стала дожидаться, когда она уйдёт. И едва Аусдис след простыл, она перескочила через подоконник, как юная лань, бесшумно приземлилась на ковёр и рванула на второй этаж, правда, тщательно водя руками по воздуху, чтобы ни на кого больше не наткнуться.

Она остановилась напротив двери в комнату Цешковской и на секунду оторопела: стучать или не стучать? Как же можно войти без стука? Но стук наверняка обрушит на неё гнев княгини, и не дай боже разбудит кого ещё! Но без стука входить невежливо... Но стучать нельзя. Неужели она невежливо ворвётся в комнату к своей будущей жене?

Да, к жене... Сашка вдруг с восторгом растеклась мыслью по древу: у неё будет жена. Она женится! Она будет стоять у алтаря с женщиной, о которой не смела даже мечтать! И Ева наверняка будет в мундире, при всех своих наградах, и сама Сашка обязательно наденет мундир, и какой они будут красивой парой! А главное, они будут вместе.

Она будет рядом с Евой, вот так просто, всё время, что им отведёт бог. Они будут вместе есть, растить котёнка, обниматься, целоваться, делить одну постель...

Сашка нахмурилась – нет, наверное, здесь будут проблемы, ей ещё никогда не удавалось хорошенько выспаться рядом с кем-то, каждый раз она словно лежала с закрытыми глазами, но не спала! Боже, неужели из неё выйдет никудышная жена?

Дверь распахнулась, и Цешковская рывком втащила Сашку внутрь. В комнате горели три свечи, постель была расправлена, одеяло и подушку покрывали живописные складки. Сашка дёрнула головой и отвлеклась от мыслей о постели – трудно было понять, хотела ли она спать или, наоборот, хотела не спать и как можно дольше.

– Я слышала твоё шумное дыхание за дверью. И шаги, – Цешковская усмехнулась.

– Плохая из меня разведчица, когда я влюблена, – Сашка развела руками и взглянула на Цешковскую.

Её седые волосы были взъерошены – совсем не живописно, но всё равно так красиво, на лице скакали отсветы огонька свечи, и от того черты её становились чётче, и тем проще было разглядеть их волевую красоту, чуть грубоватую, но заставляющую сердце взволнованно трепыхаться, а ноги – подгибаться. Чуть крупноватый нос, чуть обвисшие щёки, чуть пухловатые губы, чуть узкий овал лица, чуть усталые глаза – Сашка смотрела на неё и не могла понять, как негармоничные черты могли сойтись в самое прекрасное лицо на свете?

Почему широкие плечи, большие руки, крепкие бёдра, высокий рост и чуть грузная осанка – всё то, что высшее общество не очень-то жаловало в женщине, – так привлекало её? Почему её красота, не соответствуя ни одному канону, была такой завораживающей? Почему Сашке так хотелось дотронуться до всего, что она находила в ней прекрасным, а затем укусить, поцеловать и снова укусить и её шею, и её плечи, и её сильные руки, и бёдра, и ещё много всего? Неужели из-за этого самого чувства влечение так часто сравнивают с голодом? Из-за чувства, что ты и вправду могла бы съесть любимую женщину, стоит ей только позволить тебе это? Неужели любовь превращает человека в людоеда?

– Что случилось? – наконец с улыбкой спросила Цешковская, взяв её за руки и притянув к себе.

– Я ходила к княгине.

– Опять?! Свет очей моих, я боюсь, такими темпами она будет становиться всё более и более раздражённой, и нам...

– Она предложила нам тайный брак.

– Тайный брак?

– В её церкви, где-то тут, в имении, – Сашка сумбурно выложила остальные детали громким шёпотом, пока Цешковская гладила её по спине – казалось, она скорее пыталась успокоить саму себя, а не её.

– Это... будет странно, – прошептала Цешковская.

– Да, но спокойно и безопасно. Чтобы мы не переживали и не... – Сашка потупила взор, – ...не столкнулись с предубеждением слишком скоро.

– Это Екатерина Алексеевна так обо мне пытается заботиться? – пробормотала Цешковская, впрочем, нисколько не выведенная из себя излишней предосторожностью своей старой подруги.

– Я бы тоже хотела. Заботиться о тебе, – робко добавила Сашка. – Правда, я не знаю, какая забота тебя не оскорбит.

– Обыкновенная, спасение от лося, например, – Цешковская с улыбкой покачала головой. – Я обычная женщина, как и ты...

– Ты не обычная женщина! – вспыхнула Сашка. – Ты самая великолепная женщина на свете!

– А ты самое чудесное существо, что мне приходилось держать в своих руках, – она поцеловала её в лоб. – Только больше не оскорбляй меня, предполагая, что я хрупкая ваза или тарелка, или бокал, или ещё чего. Екатерина Алексеевна пытается заботиться обо всех, но это излишне. Она слишком много делает для других людей. Тебе не нужно сходить с ума, чтобы я любила тебя, понимаешь?

– Я не хотела! – тут же опомнилась Сашка. – Я не имела в виду ничего... Мне тоже нужна забота. Обыкновенная.

Цешковская улыбнулась, наклонилась и поцеловала её губы.

– Вот такая забота?

– Да, – счастливо отозвалась Сашка и притянула её к себе, чтобы поцеловать вновь.

Поцелуй затянулся на минуту, на две, на три, на четыре, на пять, и Сашкины руки невольно начали гулять по шее, плечам и талии Цешковской, а та, положив одну ладонь ей на щёку, другой гладила её бок, пока вдруг ненарочно не коснулась груди, скрытой под жилетом и рубашкой.

– Извини, это чистая случайность, – со смешком сообщила Цешковская ей в губы.

– Как прискорбно, – проворчала Сашка.

– Хочешь остаться со мной сегодня?

– За этим я и пришла. А ты... хочешь, чтобы я осталась? – застенчиво уточнила она.

– Боже мой, ещё как! – Цешковская поцеловала её ещё жарче, с ещё большим напором, и её рука дразнящее медленно стала подниматься от Сашкиной талии к груди и остановилась, едва задев.

Сашка прерывисто вздохнула.

– Можно... ещё?

– Всё, что ни попросишь, – ответила Цешковская, и её пальцы пробежались по её груди.

– Мне кажется, будет удобнее, если я сниму жилет.

– Мне кажется, будет удобнее на кровати.

Сашка не имела под рукой зеркала, чтобы проверить, но уже не сомневалась в том, что покраснела. Несколько ловких движений пальцами, и жилет исчез, а вскоре за ним последовали и брюки, и её, и Цешковской, и Сашкина рубашка улетела куда-то за кровать, оставив её обнажённой по пояс.

– Откуда только в армии берутся такие красавицы? Такие сильные и с такой фигурой. Такие странные и обескураживающие, такие... особенные? – прошептала Цешковская, разглядывая Сашкино тело – а Сашка опустилась к ней на колени, неловко разведя ноги, и в таком положении было так легко дотянуться до её шеи, ключиц, плеч, рук, груди, талии, бёдер и того, что между ними, – всего чего угодно.

– Да что ты, в каком месте я красивая?

– Вот здесь, в твоих сильных плечах...

– А вы побегайте на побегушках пару лет, таская всякие тяжести, так и не такие плечи вырастут, – стала отмахиваться Сашка. – Моей заслуги в них нет, я всегда была хиленькой...

– И здесь, где твоя прекрасная грудь, – Цешковская наклонилась и поцеловала её, не сводя с Сашки глаз. – И здесь, твоя мягкая кожа, и ямка у позвоночника, и твой прекрасный зад, и твоя... она. Я её ещё не видела, но уже уверена, что она прекрасна. И твоё лицо...

– Да что ты, нос картошкой...

– Ты похожа на очаровательного домовёнка. От тебя взгляд не оторвать. Что ещё можно хотеть от женщины, когда она уже такая восхитительная?

На это у Сашки не было слов. С каждой минутой, что она проводила рядом с Цешковской, почти полностью раздетая (за исключением панталон) под её пристальным взглядом, слов в голове у неё становилось всё меньше и меньше.

– Да я обычно не... То же самое могу сказать о тебе, – неловко выкрутилась Сашка, с трудом подавляя смущение. – Можно снять с тебя рубашку?

Цешковская улыбнулась, а Сашка даже не заметила в её улыбке нотку неловкости и стыда.

– У меня было много ранений.

– Всё ещё что-то болит? – Сашка, мигом забыв о своей наготе, переключилась на её здоровье. – Что-то... какие-то места лучше не трогать?

– Нет-нет, этим ранам уже много-много лет, – она покачала головой. – Как и уродливым шрамам, – совсем тихо добавила Цешковская.

– Уродливые шрамы?! У тебя есть уродливые шрамы?! Покажи! Я их обожаю, – у Сашки от восторга загорелись глаза.

– Из-за них я уже много лет не чувствую себя собой, – всё так же тихо ответила Цешковская. – Они обычно... отторгают многих женщин. Тебе не нужно притворяться, я знаю, что они не... не красят меня.

– Можно посмотреть?

– Да, но...

Сашка, не раздумывая, стянула с неё рубашку. Цешковская нервно выдохнула.

– Умеешь же ты... сбивать с ног своими действиями.

– Мне правда интересно, а ты к тому же сидишь, тебе падать разве что на кровать, – Сашка пожала плечами, разглядывая её кожу, но сначала не решаясь её коснуться.

Самый крупный шрам бежал от рёбер до пупка, толстый и розовый, и обвисшая кожа вокруг него была неестественно стянута маленькими складками, будто рана была зашита слишком туго и зажила криво. Три небольших белых шрама уместились около правого бока, один из них пересекал грудь.

– Жуткие, – Сашка провела пальцами по самому большому.

– Да, крови вылилось, будь здоров, – Цешковская нервно вздохнула. – И мундир с меня пришлось срезать – успел прилипнуть. А когда, очнувшись, я его нашла – ткань высохла, затвердела и стояла колом.

– Они жуткие, но они делают тебя такой красивой, – честно ответила Сашка; Цешковская отвела взгляд. – Это же знаки силы и доблести.

– Наверное, были бы, будь я помоложе, а они – поменьше и побледнее...

– Мне нравятся шрамы, которые имеют значение, – Сашка пожала плечами. – Возвышенное, героическое, как у тебя. Зачем тебе их стесняться?

– Может, я ошиблась. Может, зря я пошла в армию. Может, я была бы другой. Лучше. С наследством. С семьёй.

– Ты мне и без денег нравишься, – Сашка застенчиво улыбнулась. – И с морщинками, и со шрамами, и с растяжками, и с животиком. Честное слово, хотела бы я такие...

– Нет! Не дай боже, сплюнь, солнце моё.

– Я люблю тебя за то, что где-то у тебя есть шрамы, а где-то их нет, – нашлась Сашка, нежно касаясь её груди, обводя пальцами её контур и нежно сжимая. – За то, что ты смогла выжить, чтобы я могла тебя любить.

Цешковская вдруг всхлипнула и мельком утёрла глаза. Сашка уложила её на спину и поцеловала, одной ладонью продолжая гулять по её груди, щекотать шрамы и забираться всё ниже и ниже, и ниже.

– Если ты не против, мне нужно больше... всего, что идёт до этого, чтобы быть готовой, – с усмешкой сообщила Цешковская.

– Ой, да, конечно! Тысяча извинений, надо было сначала спросить! Так и знала, что поспешу и сделаю что-то не так, – Сашка мгновенно встрепенулась и прижалась к её губам в качестве извинений.

– Всё замечательно. Ты идеальная, – Цешковская на мгновение крепко стиснула её в объятиях в ответ.

– Скажешь тоже... у меня вот нет боевых шрамов. Может, сослуживцы вообще считают меня трусихой, которая как следует не ходила в бой, но я просто везучая. Зато в мирное время я собираю все несчастья, какие могу. Смотри, – Сашка задрала голову и указала на свой подбородок, – знаешь, откуда этот шрам?

– Удиви меня, – усмехнулась Цешковская, нежно убирая волосы с её лица.

– Я упала с лошади. К счастью, около стога сена. К несчастью, прямо мимо стога сена, и проехала по земле лицом. И это ещё не всё, однажды мне вспорола ногу пружина из старого маминого дивана, ещё я упала на ружьё и чуть не сломала ребро, вон, видишь, это пятно? Синяк был на весь бок.

Цешковская сморщилась, покачала головой и поцеловала её в висок. Сашка посмотрела на неё в ответ, с трудом подавив глупую улыбку. А потом их затянул новый поцелуй, и Сашкины панталоны улетели в полумрак по направлению к столу.

– Кажется, тебе нужно было больше времени? – осторожно спросила Сашка и не сдержала стон, когда чужие пальцы коснулись её между ног, сначала совсем легко, затем прошлись вдоль неё, обогнули вход, вернулись чуть выше и стали мягко двигаться по кругу.

– Для себя – да, для тебя – нет. Будут особые пожелания? – прошептала Цешковская ей на ухо.

– Пожалуйста, быстрее, – Сашка охнула и зажмурилась. – Только я... я могу не... У меня никогда раньше не получалось... – Сашка замолчала

– Что-то мешает тебе закончить мысль? – хмыкнула Цешковская.

– Что-то или кто-то? – Сашка прикрыла рот рукой, чтобы подавить новый стон.

– Не знаю, я не вижу никаких препятствий. Говори.

– Как же ты это делаешь? – Сашка с улыбкой зажмурилась.

– Что я делаю?

– Мх-мх-хм, – ответила Сашка. – Говоришь что-то, что заставляет меня только сильнее хотеть тебя?

– Договаривай.

Цешковская на мгновение остановилась, обхватила её за талию и рывком перевернула на спину. Правда, в процессе Сашка взвизгнула от неожиданности, запуталась в собственных ногах и в одеяле и едва не свалилась на пол. И всё равно это было... это вызывало такие... чувства...

Сашка вдруг поняла, что не может растечься мыслью по древу, потому что у неё нет ни мыслей, ни древа. Есть только обнажённая Ева, которая скоро станет её женой, а пока наклоняется и целует её грудь, играя с ней языком, и целует её губы, и шею, и то самое место за ухом, от которого по телу бегут мурашки, и кусает край самого уха, и мурашки бегут по телу вдвое быстрее.

– У меня ни разу не получалось дойти до конца, – зажмурившись, наконец закончила Сашка. – Мои бывшие подтвердят, я... не очень-то хороша в этом и утомляю каждую девушку, которая пытается доставить мне удовольствие...

– Меня ты не утомишь. Я могу носить тебя на руках, думаешь, мне сложно помочь тебе стонать и извиваться в постели от наслаждения?

Сашка пискнула и зажала рот рукой.

– Хорошо... я... ты только не расстраивайся, если не получится. Я уже и сама перестала расстраиваться, – закончила она и замолчала – надолго, потому что Цешковская заставила её шире раздвинуть ноги, и её пальцы вернулись, и стали двигаться всё быстрее и быстрее, и всё сильнее и сильнее давить на то самое чувствительное место.

И всё же умений Цешковской оказалось недостаточно, и Сашка почувствовав, что ощущений слишком много, что чужие пальцы снова и снова подводят её к краю, но не могут помочь сорваться с него, и конец всё не приходит, ещё более застенчиво остановила её.

– Кажется, ничего не получится.

Цешковская остановилась, поцеловала её в губы и пошевелила влажными пальцами. Из-за этой короткой паузы Сашке показалось, что она всё равно полное разочарование, не очаровательное, а какое-то абсолютно фригидное существо – хоть она никогда бы даже в мыслях не подумала такого о другой девушке. Отвратительная склизкая вина надавила на разум, и Сашка по привычке начала извиняться:

– Но мне было очень-очень хорошо, и мне так жаль, что... я расстраиваю тебя, – она кусала губы, глядя, как Цешковская укладывается рядом, обнимает её за талию и задумчиво рассматривает пальцы свободной правой руки.

– Брось, это ты должна быть расстроена.

– Я... немного.

– Это не страшно. Многие женщины сталкиваются с этим.

– Кажется, вокруг у всех всё идеально, и я одна такая. Неправильная.

– Брось, – повторила Цешковская. – Ты не одна такая. Никто не живёт идеальной жизнью. У кого угодно что угодно может пойти не так. Особенно в столь щекотливом вопросе.

– Я буду тебе ужасной женой.

– Ты будешь моей любимой и идеальной женой, – не согласилась Цешковская.

Сашка пожала плечами.

– Ты не можешь знать наверняка.

– Конечно, могу! Такое случается, это не делает тебя недостойной моей любви и внимания.

– Мне очень тяжело в это поверить.

– Ты можешь не верить сейчас, но однажды, когда ты привыкнешь, что я рядом, что бы ни случилось, все сомнения уйдут. И никакие мысли не будут мешать тебе наслаждаться мной, так же как мне ничего не мешает наслаждаться тобой. Однажды всё получится так, как ты хочешь, если ты не будешь на себя давить.

– А если нет?..

– О, поверь, я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Может быть, ты и сама ещё не до конца понимаешь, что доставляет тебе больше всего удовольствия, – Цешковская легко подмигнула ей и с хитрой улыбкой облизала свои пальцы – те, которые ещё минуту назад...

Сашка пискнула и даже на мгновение закрыла лицо руками, правда, сразу же раздвинула пальцы и посмотрела на Цешковскую через щёлочку между ними.

– Какая ты вкусная. Хочешь, я..? – Цешковская кивнула куда-то в сторону.

Сашка смутилась.

– Не сегодня, – а потом убрала руки от лица и широко улыбнулась, заглянув Цешковской в глаза своим гипнотическим взглядом. – Знаешь, кажется, я неплохо орудую языком. Мне так говорили. Но я не делала ничего особенного, просто перебирала все трюки, которые знаю. Всё, что обычно заставляло меня испытывать удовольствие, когда я была одна, так что...

Цешковская потрясённо уставилась на Сашку.

– Так ты можешь дойти до конца, когда ты одна?

– Ну... да... – Сашка смутилась ещё сильнее. – Это весело и легко, если... представлять что-нибудь. Неприличное. Но сложно, когда сосредотачиваешься на человеке.

– Тогда, солнце моё, тебе вообще не о чем беспокоиться, – Цешковская поцеловала её в лоб. – Если ты можешь сделать это сама, то удовольствие со мной – это всего лишь вопрос времени.

– Почему?

– У всех всё по-разному. Может быть, ты ненамеренно закрываешься, может быть, боишься или стесняешься, может быть, требуешь от себя невозможного, и теперь нужно постепенно расслабиться и понизить планку – не думать о том, что что-то не так, если ты не можешь достигнуть конца за несколько минут, как некоторые.

Сашка не заплакала, но шмыгнула носом от нахлынувших на неё чувств. Цешковская крепче прижала её к себе, чтобы убедить её не расстраиваться хотя бы при помощи объятий.

– Не сравнивай себя ни с кем. Ты не сломанная и неправильная. Тебе лишь нужно время, и я дам тебе его столько, сколько понадобится, – она поцеловала её в висок.

– Ты тоже не сломанная и не неправильная, – гладя её шрамы, шепнула растроганная Сашка.

– Вот так потихоньку и выберемся из этих мыслей. Вдвоём.

– Вдвоём, – согласилась Сашка и зажмурилась от счастья.

Цешковская провела пальцами по Сашкиному животу, груди и ключицам, а затем её рука двинулась вниз, касаясь всех тех же мест в обратном порядке; Сашка передёрнула плечами от восхитительной дрожи, пробежавшейся по позвоночнику.

– Так что ты там говорила о своём языке? – уточнила Цешковская.

– Только хорошее.

– Я бы с удовольствием проверила твои навыки на себе.

Сашка рассмеялась, мягким, чистым смехом, каким смеялась только рядом с Цешковской, и придвинулась как можно ближе к ней, уткнувшись носом в её плечо и мельком закинув свою ногу на её бедро, и обхватив её за талию, и проведя рукой от её груди до талии.

– Но я и сама не пальцем делана. Я тоже умею много всего, – тут же добавила Цешковская.

– Подозреваю, больше, чем я, – Сашка снова зарделась, впрочем, смущение не мешало ей рассматривать её обнажённое тело.

Господи, как же хороши были её бедра, как Сашку завораживало каждое их движение, и как красивы были крепкие мышцы пресса, что проступали у Цешковской на животе, по которому бежал розовый шрам-гусеница. И пусть её тело хранило на себе отпечаток времени из множества несовершенств, которыми не обладали юные барышни с тонким станом, Сашке до этого не было никакого дела. Испытания, которые пережило тело Цешковской и его сила были для неё гораздо красивее тонкой талии, как у Джавахир, или полной груди, как у Ани, или смазливого личика, как у Шереметьевой.

– Так мы будем счастливо валяться или сравнивать наши навыки и обмениваться опытом? – наконец спросила Цешковская, коснувшись пальцами Сашкиного подбородка и заставив её поднять на себя взгляд.

– Ой... да, я... да, конечно! – та мгновенно встрепенулась. – Только я не умею, как ты, говорить все эти слова, от которых в животе просыпаются бабочки.

– Моим бабочкам хватает тебя и такой, какая ты есть.

– Моим тоже. Ты самая прекрасная женщина на свете.

– От прекрасной женщины слышу, – ответила Цешковская так, словно не поверила ей.

– Нет, ты только посмотри на себя, ты... да ты... ты просто..!

Цешковская несколько секунд смотрела на неё. Сашка смотрела на неё в ответ вопросительно. А потом Цешковская поцеловала её, и Сашка забралась на неё сверху, уселась верхом и прервала поцелуй, чтобы поцеловать её шею, осторожно покусать мочку уха, спуститься к ключицам, поцеловать соски, живот, спуститься ещё ниже, поцеловать внутреннюю сторону одного бедра и другого, без спроса оставить там пару маленьких бледных засосов и наконец провести языком вдоль всей промежности, слыша, как глубоко вздыхает самая, казалось, собранная и тихая женщина среди подопечных княгини Прозоровской.

– Ещё.

Сашка улыбнулась. Её язык стал сосредоточенно наматывать круги в том месте, от прикосновений к которому Цешковская вздыхала всё громче с каждым разом, пока с её губ не сорвался первый тихий стон. Сашка в жизни так не гордилась собой, как в тот момент. И в тот, что последовал несколько минут спустя, когда Цешковская задрожала, застонала вновь и опустила руку ей на макушку, чтобы остановить.

– Как тебе мои навыки? – спросила Сашка, в последний раз проведя по ней языком.

Цешковская вздрогнула – и это тоже было до ужаса приятное занятие, дразнить её, когда после разрядки каждое прикосновение было подобно муке – невероятно приятной, но слишком яркой, чтобы её вынести.

– Хорошие навыки... замечательные.

– Правда? – Сашка робко подняла голову, чтобы взглянуть на неё, оставаясь лежать у неё между ног.

– Мне очень давно не было так хорошо.

– Правда? – неверяще повторила Сашка.

– Правда.

– Как давно? – с любопытством уточнила она, ложась рядом и укладывая голову Цешковской на плечо.

Цешковская отвела взгляд.

– Шестнадцать лет.

Сашка замолчала и погладила её шею.

– Не жалей меня, я своё уже выстрадала. Как оказалось, не зря, – Цешковская взъерошила её волосы и положила ладонь ей на щёку. – Всё в этой жизни происходит не зря. Ты не зря знала всё о лосях, я не зря надела в тот день мундир.

– Да у меня вся семья охотники, – Сашка пожала плечами. – Дай моей матери пару гончих, и в округе не останется ни одной живой утки. И курицы тоже. А отец, когда был жив, любил брать меня в лес. Мы и лосей видели, и на медведя ходили.

– Не зря.

– Это правда.

Они помолчали, мимоходом гладя друг друга там, куда могли дотянуться: по спине, плечам, ключицам, бёдрам, животу – Сашка всё время жмурилась, когда пальцы Цешковской касались щекотных мест чуть ниже пупка.

– Ну что, будешь проверять мои навыки? Или уже не сегодня? – наконец спросила та.

Сашка зарылась лицом в её шею.

– Буду.

– Точно?

– Точно.

– Только не переживай ни о чём, – Цешковская погладила её по спине; Сашка мотнула головой в знак согласия. – Каков бы ни был конец...

– ...или его отсутствие, – пробормотала Сашка.

– ...ты можешь наслаждаться процессом. Не беспокойся, если не достигнешь конца, беспокоиться нужно, если всё это не будет приносить тебе удовольствие. Скажи мне, что ты любишь, и я сделаю для тебя что угодно.

– Ты напоминаешь мне апельсины, Ева, – вдруг прошептала Сашка.

– Чего? – Цешковская удивлённо замерла. – Это почему же?

– Апельсины я тоже люблю.

– Боже ж ты мой, – Цешковская выдохнула, испустила смешок и покачала головой.

Сашка хотела было пошутить ещё, но руки Цешковской обвились вокруг неё, пробежались по её бокам, спине, заду и бёдрам, и шутить уже расхотелось. Захотелось съесть Цешковскую заживо от безумной любви, что теснила Сашкино сердце, а потом, разумеется, поцеловать её, позволить в ответ ласкать своё тело, почувствовать её язык между ног, как следует засмущаться и лишь после этого позволить себе по-настоящему погрузиться в мир, в котором всё исчезает.

***

Я спала до одиннадцати, пропустила завтрак и не открыла дверь служанке, которая по распоряжению княгини принесла мне его во флигель. Мне казалось, что не просто за пределами комнаты, а уже за пределами моей постели царит сущий кошмар. Небо падает на землю, Серёжа ругает меня, Ирина неодобрительно сжимает губы, и Аня плачет, а я причина её слёз.

Зевнув, я стащила со стола свои несчастные листочки и начала перечитывать, не понимая ни единого слова. Каждое чёртово предложение опротивело мне, каждая метафора была ложью, каждая реплика диалога была бессмысленной, стеклянной, искусственной.

Я встала около двенадцати только потому, что от продолжительного лежания в одной позе заболела спина, и мне показалось, что позвоночник пытается вылезти наружу, чтобы самолично придушить меня за все обиды, что я ему причинила.

Застелив кровать, я стала одеваться, разминая затёкшую шею, и вдруг замерла и прижала ладонь к губам. Ещё несколько часов назад эти самые губы целовали Аню. Мне захотелось разрыдаться, но я заставила себя успокоиться, потому что умирала от голода, и мне нужно было выйти из флигеля и дойти до кухни, выглядя по меньшей мере прилично, – а уж буду ли я казаться убитой горем – дело десятое.

Мой взгляд упал на лежавший около двери листок. Неужели сквозняк унёс мою писанину так далеко от стола? Я подобрала его, перевернула и застыла. Это был тот мой портрет, нарисованный во время приёма Ростовцевой много-много недель назад. В тот вечер с мольберта его украли не девушки, которых на меня наслала хозяйка салона, а Аня. Моя милая, бедная, исстрадавшаяся без любви Аня.

Во флигеле было непривычно пусто, а в доме все будто и не заметили, сколько всего безумного произошло прошлой ночью. Дом был прежний, а я чувствовала себя совсем другой. Я успела позавтракать на кухне, заметить из окна, как по саду слоняются Сашка с Цешковской, умиляясь неуклюжей походке Сашкиного котёнка, которого они впервые вывели на прогулку, я успела обойти все гостиные в поисках Серёжи, встретить лишь компанию девушек, играющих на бильярде – Тоня, натирая кончик кия мелом, одарила многозначительной улыбкой свою Марию. Я успела увидеть, как Джавахир бежит вверх по главной лестнице, утирая слёзы, я успела найти в большом зале Ирину, вместе с Ростовцевой следившую за тем, как рабочие вешают полотно с греческим пейзажем над сценой. Я успела сто раз пожалеть о каждом своём слове прошлой ночью, прежде чем поняла, что Ани нигде нет.

– Кого-то ищете? – ядовито поинтересовалась Ростовцева.

Но мне её яд был не страшен, меня разъедал мой собственный.

– Аня... неужели она всё ещё в своей комнате? Она была на завтраке? – спросила я у Ирины.

Ирина пожала плечами.

– Я её не видела.

– Она уехала сегодня утром, – бросила Ростовцева. – Неужели вы не знали? Уехала-то она, без сомнений, по вашей вине.

– Как это – уехала?

Не может быть. Разве княгиня могла позволить ей уехать? Разве Аня вовсе не хотела меня больше видеть? Разве я была... настолько дурой, что отпустила её?

– Уехала. Попрощалась со мной сегодня утром.

– Что она сказала? – забыв о своей гордости и обидах, я сделала несколько шагов в сторону Ростовцевой.

Ирина тоскливо покачала головой. Горько, должно быть, наблюдать, как я прямо на глазах превращаюсь в бесполезный комок отчаяния.

– А с чего это я должна вам говорить, что она мне сказала?

– Очевидно, чтобы заставить меня чувствовать себя ещё хуже! – не выдержав, вскрикнула я. – Бейте, чёрт подери, у вас один на миллион шанс унизить меня!

– У меня достаточно достоинства, поручик, чтобы я плевать хотела на ваше унижение.

Мы молча сверлили друг друга взглядами.

– Унижены не вы, Евгения Александровна, унижена я, – вдруг добавила она.

– Вы? Прошу прощения, меня съедает любопытство, чем же вы унижены?

– Отказом женщины, которая могла стать моей женой. Хотя Аню я не осуждаю. Должно быть, ей пришлось испытать то же самое, раз она столь поспешно сбежала от вас.

Не знаю, что происходило у меня на лице и как я выглядела со стороны, но Ирина вдруг подошла ко мне вплотную и попыталась успокоить, разве что не начала обнимать и гладить по голове, как малое дитя. Если бы я помнила, что она говорила! Но я больше не могла слышать и слушать. Кажется, возвращался тот ужас, что поглотил меня накануне. Я выскочила из большого зала и разыскала княгиню в её кабинете.

– Вы знаете, где Аня? – с порога произнесла я.

Княгиня подняла взгляд от бумаг и покачала головой.

– Умоляла меня отпустить её к семье в Москву, и я не посмела ей перечить. Она была очень, очень плоха, – она осмотрела меня с ног до головы строгим взглядом. – Твоих рук дело?

– Моих, – едва слышно прошептала я.

Княгиня сжала губы.

– Я не буду делать вид, что не рассержена. Она моя плоть и кровь, и даром, что эта кровь – седьмая вода на киселе. Что ты наделала?

У меня на глаза навернулись слёзы. Я не могла сказать ни слова. Я ошибалась: вот теперь мир рушился по-настоящему, и, чёрт возьми, легко же я забыла о том, как это больно, когда тяжёлые каменные стены, прежде помогавшие тебе держаться, придавливают тебя к земле, дробя кости и разрывая ткани. Легко же я забыла тот страшный урок, что мне преподала война!