XXVII. Даже если после ты знать меня не захочешь

Московская губерния, август 1816 года

Прошли ещё два дня и одна репетиция, прежде чем я, с тоской наблюдая за Аней во время обеда – она всегда сидела за столом далеко от меня, по правую руку от княгини, – поняла, что мне следует делать. Вечером у нас была запланирована ещё одна прогулка по княгининым лесам и деревням, последняя до бала и спектакля, и у меня было совсем немного времени, чтобы воплотить свой глупый план в жизнь.

Все эти дни я вновь была для Ани лишь бесхребетной наблюдательницей, но эта роль после того пьяного разговора больше не приносила мне ни капли удовольствия и ни капли спокойствия. Жизнь в тени её красоты и счастья больше не казалась мне благородной судьбой, и я корила себя дни напролёт за то, что не имела смелости рискнуть и доверить ей свою честь, как я когда-то доверила ей свой мундир.

И рассказ об Антиопе и Сивилле, полностью оконченный в те дни моей тоски, теперь никак не мог мне помочь отдалиться от Ани и почувствовать себя хоть чуточку счастливее. Я перечитывала его снова и снова, но фразы и предложения приелись и начали казаться неказистыми и глупыми, нереальность истории неожиданно стала для меня настолько очевидной, что погрузиться в неё с головой было уже невозможно. Я смотрела на собственные слова и не понимала их смысл. Мне безумно хотелось бросить весь этот обман и оказаться на месте Антиопы в реальном мире.

Мне было больше не под силу представлять чужие эмоции, чужие разговоры, чужие прикосновения и чужую ласку. Мой разум требовал настоящих эмоций, настоящей Ани, её настоящих слов, её настоящих прикосновений, её настоящей ласки и её настоящей любви.

Оставлю за вами, дорогой читатель, право обвинять меня в нерешительности, так или иначе, вскоре вы получите шанс судить меня справедливо и беспристрастно.

После обеда, чувствуя себя пустым грязным мешком, заброшенным в самый гнилой угол сарая, я взяла свои рукописи, ушла в библиотеку, разложила на столе все письменные принадлежности и стала переписывать свой рассказ, на первом листе выведя его нехитрое название: «Антиопея» – по аналогии с Одиссеей и другими древними шедеврами, которым мой рассказ, разумеется, и в подмётки не годился.

Я потратила полчаса, аккуратно выводя слова на чистовую, а затем пришло время собираться на прогулку, и я, бросив на столе все свои перья, ножики для них, чернильницу и промокашки, убежала одеваться. Но перед этим прокралась через весь дом к дверям Аниной комнаты и, зная, что она сейчас там, внутри, подсунула первые несколько листов «Антиопеи» ей под дверь.

Сердце заходилось от страха, и всё же я осталась около дверей, дожидаясь, не откроет ли она, не окинет ли меня своим жестоким взглядом, не спросит ли, что это за чепуха и не пошлёт ли меня куда подальше?

Ничего не случилось. Дверь не открылась, и я не увидела Аню, хмуро сжимающую в руках мои листочки. Я потопталась на месте, воровато оглянулась – а не следит ли за мной из-за угла Ростовцева? – и ушла, вновь чувствуя себя пустым грязным мешком, самой бесполезной лесбиянкой из всех. Как я узнала позже, Марфа Кирилловна сразу же подняла мои листочки и показала Ане, сидевшей у туалетного столика и ревностно поправлявшей свою идеальную причёску.

– Вам под дверь подсунули-с, барышня, – сообщила Марфа Кирилловна. – Небось, опять ваши воздыхательницы.

– Которая? – устало спросила Аня.

– А мне почём знать? Тут что-то мудрёное написано.

«Значит, это Женя продолжает издеваться надо мной своими письмами, полными чего угодно, кроме честных признаний», – рассудила Аня.

– Бросьте к Асиным письмам, вон сюда. Может быть, прочитаю, если вдруг захочу поплакать перед сном, – и она снова склонилась к зеркалу, с неудовольствием подмечая, что сегодня она как никогда бледна и дурна, и её глаза впали, и её губы никак не складываются в улыбку.

Было слишком рано праздновать победу, и всё же она позволила себе представить, какая её ждёт жизнь с будущей графиней Ростовцевой. Если всё сложится как нельзя лучше, она превратится в птицу в золотой клетке, и клеткой этой станет брак с одной из самых богатых женщин во всей империи. Аня вдруг вспомнила мои слова: она прекрасная, талантливая, богатая, умная, знает, чего хочет, и не боится своих чувств, и рисует картины, и будет ей идеальной женой. Идеальной, но не любимой.

Аня сложила руки на столе и опустила на них голову.

– Причёску не портите, Анна Петровна!

– Я не порчу.

– Тогда лоб у вас покраснеет и сморщится, ежели будете так долго лежать.

– Какая разница?

– Как это какая разница? Вам же Эмилию Фёдоровну надо очаровывать!

– Я ей и такой нравлюсь.

– В жёны она вас тогда не возьмёт.

– Да какая разница...

– А что ж тогда подумают маменька с папенькой?

– Что я ужасная дочь, упустившая целое состояние, но как хорошо, что есть Лерочка, род Сазоновых не умрёт совсем, пока у неё рождаются очаровательные малыши... И, может, Вася за ум возьмётся. Скорее Вася возьмётся за ум, чем я женюсь на девушке, которую люблю, – совсем тихо закончила Аня. – Никогда у меня не будет настоящего счастья, Марфа Кирилловна. Только поддельное.

Марфа Кирилловна покачала головой, но не нашлась, что на это ответить.

– Какое платье желаете надеть на прогулку?

– Белое. Вон то. Самое открытое. Пусть смотрит на меня и умирает внутри. Пусть чувствует себя ужасно. Пусть завидует Ростовцевой. Пусть плачет по ночам в подушку так, как плачу я, – она вздохнула, и дрожь пробежалась по её спине.

О, ей не хотелось моих слёз, ей лишь хотелось больше не плакать самой и быть в моих объятиях. Ведь я снилась ей в ночь на Ивана Купалу! Ведь и нечисть в дни гадания тоже иногда говорит правду! Или, во всяком случае, заставляет себе верить. Как она надеялась, что этот сон окажется вещим! Она была так уверена и, сама того не заметив, взрастила в душе такую крепкую надежду, что теперь это был не маленький росток, а крепкое молодое деревце, которое не так-то просто выкопать из земли.

– Руки в таком платье сгорят, барышня.

– Я готова сгореть, если этим заставлю гореть её.

Марфа Кирилловна смущённо сжала губы.

– Неприлично девице иметь загар, – только и смогла сказать она.

И бегать за амазонками, и плакать о них по ночам, и представлять себя в их объятиях! И пить с ними наедине в тёмной комнате, и жаловаться им на жизнь, и без конца делать им неприличные намёки!

– Я старая дева, мне всё прилично, потому что всему миру на меня наплевать, – фыркнула Аня.

Она даже не взглянула на мои листочки, чтобы не травить душу, схватила палантин, чтобы хоть чем-то прикрыть открытые руки, шляпку и зонтик, и спустилась вниз, где девушки уже потихоньку собирались вместе, чтобы вновь разбрестись по компаниям и говорить о своём, компанейском. К нашей компании Аня уже не присоединялась, держась Нади, Аусдис, Тони и Марии, которая не отходила от неё ни на шаг.

Зато я не сводила с неё жадный взгляд: конечно, не из-за её прекрасного платья, хоть оно и вправду открывало её грудь, плечи и спину, а ещё при каждом шаге подчёркивало её ноги, спереди и сзади. Нет, я смотрела на неё, потому что это была она, и меня тянуло смотреть на неё всегда, во что бы она ни была одета, была ли она грустной или весёлой, пьяной или трезвой, жестокой или милосердной, были ли её волосы забранными и украшенными белыми розами или распущенными, мокрыми и едва поддающимися расчёске.

Потому что моё сердце продолжало кричать её имя, потому что я готова была всё отдать, лишь бы вновь быть ей полезной, лишь бы вновь услышать её смех, лишь бы вновь говорить с ней, забыв обо всех обидах, что мы причинили друг другу нарочно или нечаянно. Лишь бы она вновь заставила меня читать вслух – теперь, изнемогая от тоски, я готова была бросить к её ногам всю «Антиопею», и по первому её слову прочитать её от начала и до конца, даже если на сценах известного содержания я буду краснеть и растекаться по полу, как раскалённое железо.

Когда мы только подошли к крыльцу, где перед прогулкой собиралась вся наша компания, спустилась Ростовцева и, увидев Аню, радостно расцеловала в обе щеки.

– Я совсем забегалась, это моя вина. Простите меня, отпетую работягу, – она улыбнулась, сжав её руки в своих. – Но сегодня я уделю вам всё моё время, обещаю.

– Будьте готовы к тому, что к концу начнёте мечтать об ампутации ног – наши прогулки не для слабонервных... или слабоножных?

– Ради вас можно и потерять ногу-другую, это не страшно. Мои руки всё ещё будут на месте, – и она дотронулась до кудряшки, обрамлявшей Анино лицо; кудряшка подпрыгнула, а Ростовцева очарованно вздохнула, рассматривая её лицо. – Вы напоминаете мне прованскую жару.

– Правда? Что же она из себя представляет? Такая же жестокая, как русская?

– Хуже! Но весь мир в полдень замирает, сияет и горит на солнце, совсем как вы...

Ирина сочувствующе покачала головой, глядя на меня и мельком подслушивая их разговор. Я пожала плечами и изобразила подобие улыбки. Серёжа грозно насупился. Сашка пинала пыль под ногами, пока не увидела, что на крыльце появилась Цешковская.

Княгиня была крайне недовольна тем, что она продолжала спокойно проводить с Сашкой время, и до нас даже дошёл их очередной скандал – через Сашку, разумеется. Никакие усилия Аусдис не могли помочь их беде, хотя княгиня чуть смягчилась и теперь уговаривала свою старую подругу хотя бы не заключать брак, что Цешковская восприняла как твёрдый шаг вперёд и сдвиг с мёртвой точки. Княгиня уже была готова закрыть глаза на этот роман, но не готова была позволить им «совершить ошибку на всю жизнь». Тем не менее, Сашка едва не рвала на себе волосы – буквально, то одна из нас, то Цешковская ловила её на том, что она подозрительно сильно их дёргает.

– Ты сегодня ещё не говорила с ней? – с надеждой спросила Сашка.

Цешковская покачала головой.

– Тогда я поговорю с ней! – Сашка дёрнулась в сторону.

– Дай ей время. Ты же дала время мне.

– Нет, я просто свалила всё на тебя и убежала.

– Ты сделала то, что было в твоих силах.

Сашка бросила взгляд на окна второго этажа, словно надеялась увидеть в одном из них княгиню.

– Я могла бы сделать всё лучше.

– Я тоже, если на то пошло. Но ты же смогла меня простить?

– Смогла, – Сашка грустно кивнула; перебить этот аргумент было нечем.

А наша компания тем временем выдвинулась в путь вдоль пруда. Всю дорогу мне приходилось наблюдать, как Аня и Ростовцева болтают и смеются где-то впереди, и Ростовцева смешит Аусдис и Надю и обсуждает что-то с Тоней и Марией, а я ничего не могу с этим поделать.

– Ты говорила, что всё плохо, а насколько плохо? – не удержавшись, спросил у меня Серёжа.

– Ты и сам видишь, – я указала вперёд.

– А ты расшифруй мне эту картину, – не успокаивался он. – Почему она не идёт с нами, как всегда? Она же наша подруга! Как она могла бросить меня из-за тебя? Неужели ты – достаточная причина больше не общаться со мной?

– Я сказала ей, что Ростовцева намерена сделать ей предложение, – произнесла я.

– Ростовцева?! Предложение?! Ты шутишь?! – потрясённо отозвалась Ирина.

– А зачем ты ей это сказала? – спросила Цешковская, шагавшая рядом с Сашкой.

– Потому что это правда. Ростовцева сама сообщила мне.

– Она могла и соврать, чтобы избавиться от тебя, – отмахнулся Серёжа.

– Не знаю. Но я рассказала об этом Ане. И она... мы поссорились из-за этого. И она, кажется, знает о моих чувствах, а я не могу и слова ей сказать. Я не могу разочаровать её.

– Я думаю, она уже разочарована, – беззлобно, но грустно сказала Ирина.

– Так лучше.

– Ты по-прежнему ведёшь себя как бесполезная лесбиянка, – фыркнула Цешковская. – Посмотри на нас с Сашкой и сделай первый шаг. Будь что будет.

– Я не могу.

– А я что, по-твоему, могла?

– Ева права. Ева всегда права, – поддакнула Сашка, довольно державшаяся за её локоть.

– Спасибо, родная, – Цешковская глянула по сторонам и, убедившись, что в нашу сторону никто не смотрит, украдкой поцеловала Сашку в висок.

Сашка счастливо зажмурилась и прижалась щекой к её плечу. Серёжа демонстративно указал на них обеими руками, мол, посмотри, ты могла бы быть на их месте! Ирина испустила смешок, Цешковская самодовольно улыбнулась, но отвлеклась от дороги и споткнулась. Сашка бережно придержала её за локоть, несмотря на то, что падение ей совершенно не грозило.

– Поставьте себя на место Ани, – виновато заговорила я. – Либо богатая наследница, прекрасная во всех отношениях, либо я. Без гроша в кармане. Без семьи. Без наследства.

– Совсем?

– Совсем. Отец был настолько недоволен моим решением пойти по его стопам.

Все молчали. Должно быть, задумались о том, что я сама во всём виновата. Да так оно, в сущности, и было.

– Тогда лучшая помощь, которую мы можем тебе предложить – немного отвлечься, – вздохнул Серёжа.

– Я не могу отвлечься, когда вижу её рядом с Ростовцевой.

– Хорошо, – Цешковская вдруг цокнула языком. – Тогда давайте придумывать Ростовцевой за глаза всякие глупые прозвища и всячески её ругать. Это тебе поможет?

Я бросила нерешительный взгляд вперёд, туда, где Ростовцева всплеснула руками, а Аня подавила смешок, прикрыв рот ладонью. Со мной она бы никогда не стала прятать свой смех. Если бы у меня только была смелость открыться ей.

– Знаете, что меня раздражает? Её монокль, – начал Серёжа. – Она через него как будто смотрит сквозь тебя.

– А я считаю, что женщина, у которой было столько любовниц, сколько у неё, никогда не сможет остановиться. Откуда возьмётся привязанность и любовь, если ты вечно прыгаешь с одной на другую? – продолжила Цешковская. – А если иначе она не может, то, знаете, это немаленькая проблема для кого-то вроде Сазоновой, которая никогда никого ни с кем не делила и не желает делить.

– Ага, проблема. Зато у меня были всего две женщины, и обе были от меня не в восторге, – пробормотала я.

– Мы не тебя осуждаем сегодня, Женя. Так что присоединяйся.

Конструктивно критиковать Ростовцеву у нас не получилось (да и чего там в ней критиковать? Нечего!), поэтому мы в конце концов скатились до глупых шуточек и не менее глупых смешков. Я по большому счёту молчала и грустно улыбалась, зато Серёжа с Цешковской веселились как могли:

– Вот зуб даю, она не знает, как выбрать, в каком доме ночевать. У них ж этих домов – завались.

– Больше тебе скажу, наверное, она даже не знает, какую страну ей выбрать, чтобы ночевать в ней!

– А в стране город. А в городе – дом. Вот так оно всё и есть, точно вам говорю.

– Или, знаете, не может выбрать между двумя почти одинаковыми золотыми тарелками. Вот оттого у неё и такая узкая талия, потому что, пока думает, умрёт с голоду.

– А вот её трость! Зачем ей трость?

– Я думала, мне одной это интересно. Чего ради тебе покупать столько тростей, если ты здорова?

– Кошмар, не жизнь, а бесконечный выбор: где спать, на чём есть, какую трость взять... Знаете, мой папа хоть и богат, но богат прилично, а не неприлично! Вы видели, сколько стоят краски? Безумие. За какие-то баночки столько отдавать!

– На детях природа всегда отдыхает. Так и бывает, я всю жизнь такое вижу: мать или отец своего горба не жалеет, а дитятко на этом горбе катается и думает исключительно о высоких материях. Ну, или картины пишет.

– Вот мне бы такие проблемы, – мечтательно вздохнула Сашка. – Где мы будем жить, когда поженимся? – спросила она у Цешковской. – У моей матери есть имение в Перми, но только ехать мы туда будем больше месяца, и ни наших друзей, ни знакомого общества там не будет.

– Об этом рано думать, ты остаёшься на службе, а значит, мы остаёмся на шее у Екатерины Алексеевны, прям как детки, на которых отдыхает природа...

И разговор быстро переметнулся к Перми, её достоинствам и недостаткам, к дождливой погоде, хмурому Уралу, металлургии, солеварению и совершеннейшей чепухе вроде вопросов городской геральдики: почему на гербе Перми медведь несёт на себе Евангелие? Где христианство и где безбожники-медведи! Сашка пустилась в объяснения, но её трактовка герба явно отличалась от общепринятой: она полагала, что в Перми живут самые учёные медведи, а белый медведь лишь потому, что им, пермякам, очень хотелось бы завести у себя именно белых, остальных-то там было навалом.

Мы посмеялись, а потом сбились с дороги, когда Сашке и Серёже захотелось повернуть в лес: Сашка клялась, что увидела лису, а Серёже требовалось сходить по нужде. Мы прождали их пятнадцать минут, отстали от остальных, свернули не туда и пришли в деревню, в которой ещё ни разу не были. Там мы снова свернули не туда, оказались на кладбище, и только на кладбище Серёжа понял, куда мы должны идти и как бесстрашный лидер повёл нас в обход по узенькой тропинке, утверждая, что она рано или поздно превратится в широкую дорогу и мы выйдем к началу пути.

Тропинка превратилась не в дорогу, а в бурелом, и мы, чертыхаясь, полчаса вылезали из него назад, к богом забытой деревушке, только чтобы узнать у местного головы, что деревня эта принадлежит помещику Жданову, соседу княгини Прозоровской, а мы свернули с её владений, потому что и без того шли по самому их краю, который обозначен той самой дорогой.

– Евпраксия Ильинична, неужели вы не знали, где кончаются владения княгини? – спросила я. – Вы же занимаетесь делами имения!

– Я по карте знаю, а на деле здесь не была.

– Да полторы деревни, чего тут не знать! – возмутился Серёжа.

– Полторы деревни? Серёжа, это у твоего отца, может быть, полторы деревни, а у княгини здесь тридцать, во Владимире восемнадцать, в Твери десять да в Ярославле штук шестнадцать. И лесов этих у неё под тысячу десятин. Я карты-то не все помню, какие у неё есть, не то что деревни и дороги!

– А я говорила, что сворачивать надо направо, – фыркнула Ирина.

– А я говорил, что нам надо налево, но ты почему-то молчала со своим самым правильным мнением!

– Это я-то молчала?!

– Вообще, самая короткая дорога была через лес, – сказала Сашка. – Вон тот, где я видела лису. Я там ночевала несколько раз и ни разу не заплутала. Была бы я тут одна, вышла бы быстрее вас.

– Ой, кто бы говорил! А я была бы одна, свернула бы в нужную сторону!

– Так иди, сворачивай!

– Ага, давайте ещё для верности разделимся и потеряемся... – вздохнула я.

– А что, хорошая идея!

Серёжа махнул нам рукой и ушёл назад, в бурелом за кладбищем. Сашка утащила Цешковскую через лес, заявив, что видела давно знакомый ей пень, и знает, куда от него идти, а мы с Ириной оглянулись, вздохнули и зашагали следом за ними, чтобы не потерять из виду. Серёжа исчез из нашего поля зрения мгновенно, Сашка и Цешковская пропали в совершенно другой стороне, и мы с Ириной разделились, чтобы привести их назад, но так и не встретились вновь, и никого не нашли.

В лесной тишине, вынужденно изолированная от людей, я уже не могла отвлечься и заставить свою голову перестать думать. Я думала о том, какая я дура, о том, сколь безнадёжны были мои попытки строить из себя святую монашку и много лет добровольно отказываться от всего, что мне могла принести любовь. Я думала об Ане, я думала, что бы она обо мне подумала, и я думала о том, как бессовестно думала о ней, и как каждый раз после этих «мыслей» лежала в потной постели, смотрела в стенку и изводила себя, воображая, как бы Аня касалась меня после ночи любви и какие бы говорила мне слова. А потом я безжалостно убеждала себя: «Ты ничего этого не получишь, ты ничего этого не заслужила», – чтобы перестать лелеять надежду, и глаза мои наполнялись слезами.

Когда-то Аня пошутила, что у меня в голове слишком много слов и потому, наверное, мне их так тяжело подбирать, и как же она была права! Богатая фантазия – это проклятие, дорогой читатель. Вряд ли она сослужит тебе добрую службу, о, нет, наоборот, она будет усиленно работать над тем, чтобы ты впала в отчаяние, чтобы ты прекрасно знала, что упускаешь, чтобы ты, сидя на дне тёмного колодца, как наяву видела солнце и плакала, не в силах до него дотянуться.

Я пыталась держаться тропинки, но тропинка вскоре исчезла и я вышла к крошечной речке, больше похожей на ручей, протекающий по дну песчаной канавы. Переходить мне её не хотелось, но и отдаляться от предположительного местоположения подруг в поисках какой-никакой переправы (вдруг где через канаву перекинуто бревно?) мне не хотелось. Я растерянно походила из стороны в сторону. Где-то вдали мне померещился Иринин фрак, но, кажется, зрение обмануло меня, и призрачный фрак исчез среди стволов и листвы.

Но если Ирина смогла перебраться через речку, значит, в той стороне, куда ушла она, всё же была переправа?

Я чертыхнулась, потому что на меня налетели сразу четыре комара, и зашагала туда, куда ушла Ирина. Но на полпути услышала хруст веток и далёкие девичьи крики. Нашлись, наконец-то! Или это я нашлась?

Из-за кустов на противоположном берегу речки показалась фигура в белом платье и с палантином, накинутым на плечи. Шляпка упала с головы, но болталась за спиной на завязках.

– Как ты это делаешь? Где бы я ни пряталась, от тебя невозможно скрыться, – спросила я достаточно громко, чтобы она услышала меня на расстоянии.

Аня подняла на меня взгляд. Одной рукой она пыталась вернуть на голову шляпку, другой – придерживала подол платья, переступая через ветки.

– Как я это делаю? – саркастично повторила она. – У меня нюх на меланхоличных девиц. А ещё Ирина нашла тебя первой и сказала, куда за тобой идти.

– Вы вернулись за нами?

– Разумеется! – недовольно воскликнула Аня. – Джавахир начала волноваться, и Аусдис было жалко вас, дур, и мы стали вас искать.

– Как Ирина перебралась на ту сторону?

– Ручей кончается где-то вон там, и его можно обойти. Там, конечно, грязно, но ты переживёшь, – она остановилась на берегу, щурясь на меня.

– Я могу снять обувь и перейти босиком прямо тут, чтобы не задерживать тебя...

– Ничего-ничего, прогуляешься, – фыркнула Аня. – А естественная преграда – это скорее благо, – пробормотала она. – Никаких препятствий, никаких отвлечений и слабостей. Только один серьёзный разговор.

– Серьёзный разговор? – настороженно переспросила я.

– Шагай, поручик Анненков! Шагом марш, чтоб я тебя видела! – она скрестила руки на груди и двинулась с места.

– Я снова впала у вас в немилость, Анна Петровна? – обречённо уточнила я, послушно шагая параллельно ей, но вдоль своего берега речки.

– Если бы мне пришлось сейчас в качестве хозяйки подавать тебе чай, ты бы получила его в чашке из шестого сервиза, – ответила Аня. – Со сколами, трещинами и кривыми цветочками.

Я вздохнула, сложив руки за спиной.

– Посмотри на меня.

Мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Она изящно обошла заросли крапивы, придерживая подол платья, остановилась на закутке низкой мягкой травы, поправила спадавший с плеч палантин и тоже посмотрела на меня в ответ.

– У тебя есть ко мне чувства? – наконец с вызовом спросила Аня.

Я замерла. Мы обе стояли на месте, друг против друга, и нас разделяла лишь канава с ручьём, протекающим на дне, – пять метров, не больше.

– Давай без отговорок, недомолвок и прочего, что есть у тебя в арсенале. Просто скажи, чёрт возьми, правду. Что ты чувствуешь, а не что ты должна чувствовать. Что ты чувствуешь, а не что ты хочешь чувствовать. Что ты чувствуешь, а не что я, по-твоему, хочу от тебя услышать.

Оторвать от неё взгляд было так же сложно, как скрыться от её взгляда. Я открыла рот, намереваясь в ответ обескуражить её честностью, но слова, которые было так легко подобрать мысленно, было невероятно тяжело превратить в речь.

– Зачем ты спрашиваешь?

– Затем, что я хочу знать. Отвечай.

Я сглотнула.

– Я влюблена в тебя, – тихо ответила я.

– Ни черта не слышу! – не выдержала Аня.

– Я влюблена в тебя, – повторила я.

– Давно бы так, – Аня качнула головой и снова зашагала вперёд.

Я потрясённо зашагала за ней.

– А ответ? Я что-то получу за своё признание? – нагло поинтересовалась я.

– Извини, медалей и орденов за это пока не дают. Хотя ты заслужила. Это было самое долгое и самое доблестное молчание на моей памяти. Ты явно выделяешься среди всех моих романов.

– Значит, у тебя со мной роман? – возмутилась я.

– А на что это было похоже?

Она была права. Всё было очевидно с самого начала.

– Ты... читала то, что я...

– Трусливо подсунула под дверь? Нет, потому что я знаю, что обычно бывает в твоих письмах. Сколь бы ни были красивы твои слова, у меня нет никаких сил их читать. Я хочу простых слов, я не хочу, чтобы мне заговаривали зубы!

– Я могу исписать весь лист словами: «Я влюблена в тебя». Такое письмо тебе подойдёт?

Она недовольно дёрнула головой, продолжая идти, не глядя на меня. Я тоже решила демонстративно на неё не смотреть, но не смогла продержаться и полминуты.

– Там было не письмо. Это были первые страницы рассказа об Антиопе и Анне.

Аня бросила на меня взгляд исподлобья.

– Тогда, может быть, я на них взгляну, – она сжала губы, а затем нехотя добавила, – Спасибо. Он закончен?

– Закончен.

– И какой у него конец?

– Счастливый.

– И они останутся вместе?

– Останутся.

– И не умрут?

– Не умрут, – подтвердила я.

– А мы?

– Не умрём ли мы? Не знаю, ты сама слышала, что Сашка рассказывала про лося. Может, он найдёт и нас, – усмехнулась я.

– А мы останемся вместе? – без тени раздражения от моих глупых шуток спросила Аня.

– Я не знаю.

– Тебе повезло, что я не могу тебя ударить. Ручей тебя спасает.

– Я понимаю, как это звучит, но... Ростовцева лучше меня.

– И уж она-то не сомневается в том, что у меня с ней роман, в отличие от некоторых, – Аня метнула в мою сторону злой взгляд.

– Я постоянно нахожусь на службе. Я живу нахлебницей у княгини. Я не получу ни копейки наследства. У меня нет ничего, кроме содержания, которого мне едва хватает на жизнь, и совсем не хватало бы, если бы Екатерина Алексеевна не платила за пошив моей парадной формы. Да я с трудом могу позволить себе содержать своего коня! Я, в конце концов... едва ли хоть когда-нибудь буду столь же... подкованной в делах любовных, как она.

Аня грустно смотрела на меня в ответ.

– Ты этого боишься? Что не соответствуешь идеалу жены, который ты выдумала сама?

– Я не соответствую даже идеалу порядочного офицера, что уж говорить о жене, – я тяжело вздохнула; всё внутри дрожало от страха – я снова опасно близко подошла к теме, от которой мне казалось, всё моё тело выворачивается наизнанку.

– Мне не нужен порядочный офицер... порядочная офицерка? – она испустила нервный смешок. – Мне нужна ты.

– Раньше ты говорила иначе.

– Совсем как ты. Говорила то, что должна была. Хотя на самом деле, единственная вещь, которую я должна была сделать – сказать правду и поцеловать тебя ещё тогда, на Пресненских прудах.

Я боялась на неё посмотреть и шагала, глядя прямо перед собой, в траву и грязь под ногами, испуганно прижав к груди сжатую в кулак ладонь.

– Ты совершенно бесшабашная. Я бы не позволила поцеловать себя посреди парка, – нервно отозвалась я.

– Это я-то бесшабашная? А Серёжа с Джавахир – нет? – Аня внимательно следила за моей реакцией.

– Когда он только успел тебе рассказать, что он теперь Серёжа?

– Вчера.

– Вот ведь прожорливый.

– Этого у него не отнять. Пробрался даже в наш с тобой разговор. О нас.

Ручей становился всё уже и уже, а вдали мне начал мерещиться конец канавы: по грязи, через кусты, и вправду можно было перебраться на другую сторону, не замочив сапог, а лишь хорошенько испачкав их. Я вдруг до ужаса испугалась того, что случится, едва я переберусь на другую сторону. То, чего я ждала месяцами, стало казаться мне страшным роком.

– Я боюсь, роман со мной – это ошибка, – произнесла я.

Аня раздражённо вздохнула.

– Я боюсь, это не тебе решать.

– Мне нужно... немного подумать. Я не могу...

Конец канавы стремительно приближался.

– Так и скажи, у тебя никогда не было романов? – Аня прищурилась.

– Были. Дело не в этом.

– Ты можешь мне доверять. Мы ведь не чужие друг другу, правда? – подозрительность и раздражение улетучились, и теперь Аня смотрела на меня обеспокоенно, готовая броситься утешать.

Господи, она величайшее благословение, какое только сваливалось на мою грешную голову!

– Мне нужно время, – повторила я.

– Сколько?

– Я не знаю. Прости, что я ходячая неприятность, что со мной ничего никогда не ясно, что я... Поверь, у тебя было бы в тысячу раз меньше проблем, выбери ты Ростовцеву.

– Я хочу себе ходячую неприятность! – возмутилась она.

Мы остановились около кустов, там, где ручей бил прямо из песка на дне канавы. Анины слова грели мою несчастную солдатскую душу. Как мне хотелось быть эгоисткой! Быть такой же смелой, как Серёжа, сделать нечто безумное посреди леса, перелезть через канаву, поцеловать её, запутаться пальцами в её причёске, почувствовать, как она обнимает меня, или касается моих рук, или моей щеки – боже, как сильно я изголодалась по её прикосновениям, как я хотела их вернуть, хоть какие-нибудь, хоть как-нибудь!

– Переходить будешь? Я не буду ждать тебя до ночи, комары кусаются... Так тебя, зараза! – она хлопнула себя по плечу, и один из кровопийц пал мученической смертью храбрых.

За ней было невозможно наблюдать без улыбки. Может ли женщина из плоти и крови быть более очаровательной? Я в этом сомневаюсь. Может ли меня, как выражалась Сашка, разорвать от чувств? Проведи мы наедине ещё хоть мгновение, мы бы узнали ответ на этот вопрос. Но до нас вновь долетели крики, самым громким был голос Серёжи, метавшийся по лесу гулким эхо:

– Доспорили! Посеяли Женьку! Женька-а-а! Женька, вернись, мы не хотели! Женька, не врастай в землю! Не прорастай, Христа ради! Не слушай лешего! Выверни одежду наизнанку и иди задом наперёд, так он не сможет тебя запутать!

Вдали, среди стволов деревьев, замелькали фигуры во фраках и в платьях, с шляпками и без. Аня обернулась. Я спустилась в канаву и, едва не завязнув в грязи, взобралась на второй берег. И встала на уважительном расстоянии от неё. Ведь мы посреди леса, в конце концов, здесь совершенно необходимо соблюдать приличия.

– Да вон они! Нашлись и не терялись, было бы зачем шум поднимать! – возмутилась Ирина.

– Мы не потерялись! – приложив руки ко рту рупором, прокричала Аня. – Всё в порядке.

– Ну так чего вы стоите, если всё в порядке?

– Да идём уже! – закричала я.

Мы с Аней переглянулись.

– Я подожду. Мало ли я уже ждала, в конце концов? – печаль мелькнула в её голосе, как бы она ни старалась загнать её поглубже, чтобы не заставлять меня чувствовать себя виноватой. – Но ты не тяни с ответом, ладно? – она взяла меня за руку, чуть сжала пальцы и сразу же отпустила, чтобы развернуться и направиться к остальным, пока никто не заметил этот крошечный момент нежности между нами.

***

Несмотря на некоторые разногласия в вопросе ориентирования на местности, наша большая прогулка выдалась замечательной. Настолько замечательной, что я стоптала свои ботинки – разница между ними до прогулки и после была колоссальной. Пара девушек были в туфельках, и довольно быстро об этом пожалели, впрочем, мозоли и испорченная обувь вдохновили нас всех на то, чтобы начать ходить босиком, прямо как наши предки.

Аня оставалась подле Ростовцевой, но я видела, как она сняла свои ботиночки на плоской подошве вместе с тонкими белыми чулками и, охая и смеясь, в первый раз прошлась босиком по земле, а затем ступила на траву. Я украдкой бросала на неё взгляды, и сердце щемило от чувств: она и вправду была самой очаровательной женщиной на земле. Афродита или Артемида – ни то, ни другое, а отдельное божество, и миру стоило бы почитать её ничуть не меньше.

Мы прошли три деревни, обнаружили малинник и объели все оставшиеся ягоды, натолкнулись на большую поляну костяники и отвадили Сашку от куста волчьей ягоды. Кроме того, увидели огромного зайца, который удрал от нас, оставляя за собой маленькие подарочки. Затем мы долго-долго блуждали по непривычно голым полям, с которых только убрали хлеба и сено, ловили кузнечиков, и Серёжа снова рассказывал истории, которые девушки слышали тысячу раз, а мы – как минимум тысячу и один раз, Сашка собирала в карманах удивительных блестящих жуков, Ирина без конца плела венки из ромашек – чуть позже вся наша компания была коронована ими. И я помню, никогда не смогу забыть, как прекрасно в венке выглядела Аня – точно Артемида в кругу своих верных нимф.

Я до сих пор вижу тот день перед своим мысленным взором, и он окрашен тёплыми солнечными лучами, он сладкий и золотой, словно утопает в меду, и он наполнен смехом, шутками и любовью. В конце концов, в то лето все мы были влюблены.

Никто не повстречал лося, никто больше не ссорился и не ругался, тот день словно изо всех сил пытался мне доказать: бывает так, что все звёзды сходятся и всё идёт как нельзя лучше, бывает так, что счастливы абсолютно все.

Мы вернулись через час после заката, потому что не рассчитали время, которое нам потребуется на обратную дорогу. Мы были уставшие донельзя и донельзя потные и грязные, и поставили на уши весь дом, весь легион княгининых слуг, которые бегали по бесконечным поручениям: набрать воду, собрать грязное в стирку, помочь раздеться, помочь помыться, помочь одеться, причесаться, застелить постели, принести то, это, пятое, десятое! Даже в дни, когда княгиня устраивала балы, в доме не царило такое безумие!

Аня долго лежала в горячей ванне, не в силах пошевелиться, и от нечего делать задумчиво рассматривала свои ноги, уже отмытые, но сохранившие на себе порезы травы, случайный синяк неизвестного происхождения и царапинки от камешков на ступнях. Марфа Кирилловна, без конца ворча, подливала ей кипяток, чтобы барышня не замёрзла. Вдруг Аня зашевелилась и, расплёскивая воду, высунулась из ванны и вытерла руки о полотенце, висящее рядом, на стуле.

– Марфа Кирилловна, подайте, пожалуйста, те листочки, которые мне сегодня сунули под дверь.

– Что, утопить их собираетесь?

– Не знаю, – она улыбнулась, принимая из её рук три листа и пробегаясь взглядом по первым строчкам. – Может, и не утоплю.

Марфа Кирилловна, ворча, отправилась за новым кувшином горячей воды, а Аня устроилась поудобнее, насколько это было возможно в тесной ванне, и начала читать:

«Потеряв доверие царя Афин, а с ним и возможность продолжать дело всей своей жизни, в прошлом блистательная гетера Антиопа облачилась в нищенскую робу, остригла волосы и под покровом ночи бежала из города. Много лет спустя...»

Она не успела добраться даже до конца страницы, как в дверь постучали.

– Не входите! Горничная вышла, а я... занята! – отложив листочки на стул, вскрикнула Аня.

– Очень заняты? – раздался голос Ростовцевой. – Совсем-совсем? Даже для чего-то крайне важного?

Аня медлила.

– Наверное! Извините, я не совсем одета.

– Меня этим трудно напугать.

Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Аня замерла за ширмой, отгораживавшей ванну от двери.

– Я видела, что горничная вышла, – призналась Ростовцева. – Хотела застать вас одну. Вы... за ширмой?

– Да, и я совсем не одета, – Аня нервно рассмеялась.

– Я ненадолго, обещаю.

– Время пошло, поспешите. Вода остывает, – Аня села, притянув колени к груди и обняв их руками.

Ростовцева нашла взглядом табуретку с мягким сидением и резными ножками, подтащила её поближе к ширме и села, закинув ногу на ногу. Аня дотянулась до ширмы и осторожно подвинула её в сторону: ей показалось, что вести разговор с гостьей, не видя её глаз, просто непозволительно, в каком бы положении не находилась она сама. И приличия были соблюдены – Ростовцева не могла увидеть ничего, кроме её головы с небрежно заколотыми волосами.

– Как находчиво, – та улыбнулась.

– Весьма, – Аня усмехнулась в ответ. – Только не заходите за ширму, в любой момент может вернуться Марфа Кирилловна, вам не захочется столкнуться с её гневом, она ревностно следит за мной, как будто у женщины вроде меня могла остаться хоть капля стыда.

– Мне очень нравится эта ваша черта, – ответила Ростовцева. – Этим мы с вами похожи.

– Отсутствием стыда? – Аня рассмеялась и сама удивилась тому, сколь нервным был этот смех.

Не Ростовцеву ей хотелось видеть в своей комнате и не ей позволять присутствовать при таком интимном процессе. И сама Ростовцева тоже слышала напряжённость в её голосе, правда, никак не могла определить – это потому, что Аня лишь волнуется, или потому, что предпочла бы выпроводить её вон?

– Вы мечетесь меж двух огней, правда? – спросила Ростовцева и сразу же на всякий случай добавила, – Мне так кажется. Уверяю, я держу под контролем свою ревность, и всё же. Я помню, о чём вы говорили мне тогда, в моём саду, и вы, смею заметить, дали мне об этом понять тактично и мягко. Вы дали мне выбор, и я тоже хочу вам его дать.

– Выбор? – Аня смотрела на неё в ответ широко распахнутыми глазами.

– Выбор, – кивнула Ростовцева. – Я знаю вас достаточно, чтобы принять ваше условие. Если вы того захотите.

Их взгляды намертво сцепились друг с другом. Вот оно, предложение руки и сердца от самой завидной невесты, какую только можно сыскать во всей Москве. Вот оно, то, о чём Аня не смела и мечтать, когда минувшей весной сидела за столом и составляла список кандидаток на роль своей будущей супруги.

– Почему вы думаете, что не захочу? – осторожно спросила она.

– Имела честь видеть, как вас снова и снова утягивает в сторону совсем другой особы.

– Между нами ничего нет, мы до сих пор были лишь подругами...

– Я верю вам, и я верю ей. Я и сама не очень-то проста, Анна Петровна, какое право я имею осуждать других? Я никогда об этом не вспомню, если вы и вправду станете моей женой. Если вы и вправду этого хотите. Вам, конечно, тоже придётся не вспоминать о некоторых слухах...

Аня вежливо улыбнулась и кивнула. Ростовцевой показалось, что Аня совсем не будет против, если она поднимется с табуретки, подойдёт к ширме и опустится на колени рядом с ванной, а её губы окажутся прямо напротив Аниных губ.

– Хотите ли вы быть моей женой? – тихо спросила она.

Аня рвано выдохнула и, помедлив, произнесла:

– Это прозвучит безумно... но могу я чуть-чуть подумать?

Она вдруг поняла, что чувствовала я, прося её о том же, и ей вдруг стало страшно, что я колебалась по той же причине, по которой колебалась она: что если у меня не было к ней чувств достаточно глубоких, чтобы без задней мысли броситься в омут с головой?

Ростовцева прикрыла глаза и чуть отстранилась. Аня даже и представить не могла, что ей может быть непросто принять отказ. Даже не отказ, а... отсутствие согласия? Ведь Ростовцева наверняка проходила через множество расставаний, разве с годами не грубеет душа, не притупляются чувства?

– Можно.

– Пару дней, всего пару дней, и я дам ответ, обещаю.

Аня хотела её утешить, но вместо этого только напугала саму себя: как она сможет дать ответ за два дня? Два дня, чтобы решить всю её судьбу? Неужели ей придётся сказать мне, что и у меня есть лишь два дня на то, чтобы согласиться или отказаться от неё раз и навсегда?

Внутри, где-то в груди и в животе застыло отвратительное чувство, будто злобный лекарь всадил в её тело множество трубок и выкачивал по ним кровь, сок, желчь, лимфу – всё-всё, всю жизнь, всё спокойствие, все силы и всю храбрость, которой у неё, между прочим, было не занимать. Ане показалось, что она задыхается от этой противной ноющей пустоты.

– Как скажешь. Я приму любой ответ, – Ростовцева качнула головой, смазано коснулась губами её лба, встала и покинула комнату.

Аня сползла в воду, согнув ноги и крепко обняв себя за плечи. Пустота ныла, подбираясь к горлу, и требовала себя заполнить. Аня не выдержала и вылезла из ванны, не дожидаясь Марфы Кирилловны, наскоро вытерлась, натянула ночную сорочку и забралась в постель, в порыве отчаяния схватив мои несчастные листочки, в нескольких местах попорченные каплями воды.

«...Величественное существо предстало перед взором Антиопы, и один лишь её мимолётный взгляд, скользнувший по толпе там, где она стояла, отобрал у неё душу и потянул за собой, разматывая её, как клубок ниток, пока на её месте не осталось ничего...»

Аня ахнула от неожиданности и прижала ладонь к губам. Это был не просто рассказ, это было самое замысловатое признание в любви, которое она только видела. Её глаза забегали по строчкам. Она была не в силах читать медленно и вдумчиво, не могла оценить ни выбор слов, ни изящные метафоры, и ей, в общем-то, не было до них никакого дела, её взгляд бежал и бежал вперёд, лишь бы как можно скорее впитать весь смысл, все картины и ощущения:

«...Заговорить со жрицей было бы преступлением, и Антиопа лишь приходила к храму каждый день и поднималась в рощу могучих колонн, если её впускали. И молилась богине девственности и чистоты, кося глазами на прекрасную жрицу, чтобы вернуться в свою лачугу на берегу моря и в ночной тиши коснуться себя, вспоминая изгибы её тела ...»

Аня пискнула от неожиданности, прижала ноги к груди и вся сжалась и сгорбилась, жадно поглощая слова. Пустоту медленно, но верно, заполняло ускоренное сердцебиение и слабый трепещущий огонёк, лизавший кожу, кости и мышцы изнутри, такой знакомый и привычный, её бессменный спутник, когда я так или иначе находилась рядом с ней.

«...и как её руки раздевают саму Антиопу, касаются её груди, привлекают к себе, укладывают рядом...»

– Долго плескаться будете, барышня? Там внизу уже ругаются, что вы больше всех воды выливаете, – вошла возмущённая Марфа Кирилловна, поставила кувшин на стул, оглянулась, заметив, что ширма отодвинута, а в ванной никого нет, и только тогда обнаружила, что Аня уже в постели.

Аня бросила на неё испуганный взгляд, резко отложила листочки и вскочила, словно её, как Серёжу когда-то, застали с дамой не её круга.

– Я... я вас не стала ждать. Я там всё разлила и закапала, простите, пожалуйста...

Марфа Кирилловна задумчиво покосилась на неё.

– Да ничего, уберу. Чего-нибудь ещё пожелаете?

– Выйти на свежий воздух. Ничего страшного в этом нет, не так ли? Только подышу немного на крыльце, меня никто даже не заметит. Я сама возьму халат, не переживайте.

Она накинула шлафрок, сунула ноги в тапочки и уже было подошла к двери, как вдруг вспомнила о моих листочках, бегом бросилась за ними через всю комнату, будто Марфа Кирилловна могла их у неё отобрать, и забрала с собой. Аня пребывала в таком смятении, что вышла, как была, простоволосая, забыв заплести косу.

Не прошло и получаса, как я услышала стук в дверь и, на ходу ероша мокрые волосы полотенцем, направилась открывать. Из-за того, что после нашего возвращения с прогулки на горячую воду был чрезвычайный спрос, мне принесли её позже остальных. И я как раз только-только натянула рубашку и панталоны и только-только выпрямилась и хрустнула поясницей, после того как пять минут наклонялась над тазиком, чтобы помыть голову.

Я не ожидала увидеть никого, кроме горничной, вернувшейся, чтобы забрать воду, или Серёжи, пришедшего посплетничать о прелюбопытных обстоятельствах, при которых нас с Аней обнаружили в лесу вдвоём. Но на пороге стояла сама Аня, растрёпанная, румяная, с умоляющим взглядом, с распахнутым шлафроком и сжимающая в руках мои листочки.

– Доброй ночи, чем обязана? – испуганно спросила я.

В конце концов, ведь должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы Аня вдруг пришла ко мне посреди ночи? Рушится ли мир? Сломала ли чья-то лошадь ногу? Может быть, ей плохо? Разразился какой-то скандал?

– Я прочитала, – выпалила она, без спроса протискиваясь мимо меня в комнату. – Не всё, но... достаточно.

– А я дала тебе не весь рассказ, – ответила я, прикрывая за ней дверь.

Она ходила из стороны в сторону в центре комнаты и не смотрела на меня.

– И Эмилия сделала мне предложение, – Аня застыла и наконец резко подняла взгляд.

– Когда? – я не смела отойти от двери ни на шаг.

– Только что.

– Ясно.

Аня положила листочки на мой стол.

– Оставлю пока здесь, для сохранности. Марфа Кирилловна худо-бедно, но умеет читать, боюсь, хранить их у меня в комнате небезопасно.

– Хорошо, – я кивнула.

Кажется, тогда я не могла сказать ничего вразумительного, за исключением случайных наречий.

– Пожалуйста, соверши со мной ошибку, – вдруг произнесла она.

– Что?

– Ты говорила, что боишься совершить ошибку, когда была пьяна. Если попытка избавиться от пустоты, с которой я живу, – это ошибка, то я хочу совершить с тобой ошибку. Несколько раз. Много раз. Да хоть всю жизнь, если захочешь.

Я попыталась облокотиться на дверь, но стукнулась об неё затылком.

– Тебе... очень понравился рассказ? – уточнила я.

Она подошла ко мне, выхватила из моих рук полотенце и бросила в сторону стула. Полотенце не удержалось на спинке и безвольной лужей скользнуло на пол. Аня протянула руку к моим волосам, нежно взъерошила их и тут же пригладила медленными длинными движениями, словно лишь невинно гладила меня по голове, но ничего невинного не было в её нетерпеливом взгляде, а мой собственный взгляд метался от её глаз к губам, носу, щекам и волосам, струящимся к шее, ключицам и...

Аня запустила пальцы в мои волосы. Я выдохнула, приоткрыв губы.

– Ты когда-то давно сказала, что я пугаю тебя.

– Ты всегда пугаешь меня, – едва слышно ответила я.

– А сейчас?

– Мечтаю убежать от тебя, разумеется, – вздохнула я с улыбкой, не двигаясь с места, не отводя от неё глаз и не имея ни сил, ни желания сопротивляться.

– Чего же ты не бежишь?

– Это была ирония. К тому же от тебя невозможно спрятаться. Я тоже хочу совершить с тобой много ошибок. Даже если после ты знать меня не захочешь.

Она покачала головой, разглядывая моё лицо. Кажется, она ни на секунду не поверила, что может о чём-то пожалеть, и я потеряла желание её отговаривать. Устоять перед ней было невозможно.

– А теперь боюсь я, – вдруг произнесла Аня.

– Ты? Боишься? Разве такое возможно?

– Я не понимала, что боюсь, пока не получила Ростовцеву. Знаешь, какой теперь мой самый большой страх? – грустная усмешка скривила её губы. – Я боюсь, что мы с ней поженимся, я буду связана долгом и никогда уже не узнаю, каково это, целовать тебя...

Её влажная от моих волос ладонь двинулась к виску, чуть задела моё ухо и спустилась к шее. Аня сглотнула, наблюдая, как её собственные пальцы чертят мокрые дорожки на моей коже.

– А я хочу знать, каково это, пробовать на вкус твою кожу, слышать, как у тебя прерывается дыхание, как ты стонешь, и каково это, знать, что я причина твоих стонов.

– Правда? – прошептала я.

Это был мир, в котором всё исчезает, и я исчезла тоже, забыла своё имя и никак не могла сопоставить её слова с собой. Ещё пару минут назад я не могла даже представить себе, что когда-нибудь услышу такие слова, что кто-то и вправду захочет стоять так близко ко мне, едва не касаясь своей грудью моей, заставляя мои коленки подгибаться, сердце разрываться, а дыхание – прерываться. Одним прикосновением заставляя меня ненавидеть себя за то, что я не сделала первый шаг давным-давно, много-много дней назад.

Аня провела кончиками пальцев по моим ключицам и двинулась к плечу – так она мастерски отвлекала моё внимание, пока её вторая рука дёргала за завязки рубашки, и развязывался бантик, в который они были завязаны. Её ладонь двинулась от плеча к моим оголённым ключицам и, замерев на мгновение, спустилась ещё ниже и коснулась груди, едва прикрытой рубашкой. С моих губ сорвался едва слышный стон.

– Кажется, я попала мимо твоих ключиц. Какая оплошность, ты простишь меня? – Аня слабо улыбнулась, наблюдая за моей реакцией.

Я запоздало улыбнулась ей, но прошло несколько долгих мгновений, прежде чем я подобрала слова и сумела ответить ей:

– Если ты не остановишься, может быть, задумаюсь над этим.

– А если остановлюсь?

– Какая же ты жестокая, – выдохнула я.

Аня опустила глаза.

– Я вижу твоё сердцебиение, – её ладонь двинулась вверх, щекоча кожу. – Ещё. Сделай это снова.

– Что? Бить сердцем? – шёпотом спросила я.

Она подавила смешок и ответила:

– Твой стон. Хочу услышать его снова.

Наши взгляды встретились. Я обескуражено смотрела на неё – едва ли я способна объяснить, что творилось у меня в голове – я её совершенно потеряла.

– Тогда заставь меня, – вдруг нашлась я.

Аня чуть не рассмеялась. Её руки гладили меня по плечам, касались ключиц, но больше не спускались к груди, и эта пытка сводила меня с ума.

– Я здесь приказываю, – Аня чуть склонила голову набок.

– Конечно, как я посмела об этом забыть?

Я робко опустила ладони на её талию и притянула её ближе к себе. Мы едва не столкнулись носами.

– Ничего не случится, если горничная обнаружит, что ты задерживаешься?

– Не заставляй меня думать. Клянусь, я уже ни о чём не могу думать, – прошептала Аня, наклонилась и коснулась губами моей шеи. – И не могу больше ждать.

Она подняла голову. Я помню этот момент и всё же вряд ли смогу описать его достоверно: какое счастье, что у меня хотя бы не помутился рассудок! Что ж, вы можете бранить меня за предсказуемость, за то, что у меня не хватило фантазии подобрать необычные слова и свить из них необычную метафору, но я бессильна по-новому описать нечто столько раз описанное до меня. В конце концов, мы все бываем на одном и том же седьмом небе, когда счастливы.

Весь мир сошёлся клином на Ане – иначе и не скажешь, всё, чего я хотела – быть рядом с ней, чтобы она не уходила, чтобы не дразнила меня, чтобы её руки не отрывались от меня... И эти её широко распахнутые глаза, и вихрь чувств, что едва не смёл меня с ног, стоило мне в них заглянуть, и её нос, чуть касающийся моего, и тень, прикрывшая её румяные щёки, и губы!..

Молния сверкнула у меня в голове, тучи обрушились дождём и громом, и я вдруг обрела смелость, которой у меня никогда не было, и мгновенно поддалась единственному порыву, казавшемуся правильным: дёрнулась вперёд и жадно поцеловала её губы. Анины руки на секунду замерли у меня на плечах. Всегда до зубов вооружённая острыми фразами и цепким взглядом, она вдруг оказалась беззащитна. Поэтому Аня закрыла глаза и ответила мне, так же жадно и нетерпеливо, с таким же напором, а ещё обхватила моё лицо ладонями и углубила поцелуй.

Одной рукой я держала её за талию, другой – обнимала её спину, но, верьте или нет, была у меня и третья рука, невидимая, мифическая, воображаемая, которая, казалось, схватила за горло само счастье. Каким-то неведомым мне образом Аня заставила меня забыть, что я когда-то чего-то боялась.