XXIII. Вода, компас, сила и что-то несгибаемое

Репетиции никогда не проходили так гладко, как в тот день. Если бы я не видела, как Анна Петровна с трудом сдерживается, чтобы не морщиться от боли тем утром, я бы даже не заподозрила, что ей тяжело – так хорошо она умела притворяться.

Слова Софы начинали приобретать смысл. Если Анна Петровна так мастерски делает вид, что не испытывает физической боли, разве не может она так же виртуозно скрывать боль душевную? Мне не нравилась эта теория, и мне не нравилось, что Софа могла быть права. Мне становилось дурно от мысли, что у меня есть шанс: если у меня есть шанс её заполучить, значит, у меня есть такой же шанс потерять её, едва она всё узнает – и мне будет больно, очень больно лишиться её, едва обретя.

Лизандр больше не был мёртворождённым младенцем, он был собран из моей плоти, в нём билось моё сердце, и по венам вместо крови бежала моя влюблённость в Анну Петровну, согревая мышцы и заставляя их сокращаться. А Гермия была самой лёгкой и весёлой из всех своих версий, её прикосновения были жаркими и бесстыдными, но они больше не обжигали – рядом с ней я вдруг привыкла к высоким температурам и сцена за сценой только и ждала, когда воздух станет горячее, а затем ещё горячее, и ещё горячее, и ещё.

Только Елена вдруг перестала быть яркой и вспыльчивой, и из девушки яростной и упорной превратилась в девушку флегматичную и подавленную. Ирина молчала и не делала ей замечаний, зато на нас с Анной Петровной кидала удивлённые взгляды: давно ли это её самая бесполезная влюблённая парочка начала так хорошо играть?

Вечером Ирина устроила нам всем примерку, специально выписав из Москвы трёх модисток, и большая гостиная превратилась в модный бутик, заставленный ширмами и заваленный тканями, платьями, лентами, кружевом, рюшами, оборками, бусами и шнурками. Для нас с Ириной и других девушек, игравших мужские роли, требовалось придумать нечто новое и необычное – несколько древнегреческое и несколько современное, нарядное и цветастое, но такое, чтобы ни на йоту не затмевало женских персонажей. Мы сошлись на том, что ходить на балу после представления в хитонах без штанов – моветон даже для самой зверской московской жары, а переодеваться после спектакля – глупость, ведь княгиня предполагала, что мы прямо в наших образах станем развлекать гостей.

Так, перепробовав множество вариантов и почти сломав себе головы, мы решили, что наряды у Деметрия и Лизандра будут несколько вдохновлены нарядами, современными самому Шекспиру. Пусть у нас будут брюки и короткие рубашки, а поверх что-то наподобие дублета с красиво задрапированной накидкой. Герцога Тезея и Эгея, отца Гермии, как людей, имеющих власть, было принято отличить от нас длинными одеждами – штаны им можно было и не надевать.

Оберона собирались нарядить в светлые рейтузы и короткую рубашку с длинным цветочным жилетом (таковой нашёлся в экстравагантном гардеробе Ростовцевой), и помимо прочего также обвешать гирляндами из искусственных цветов и водрузить на голову цветочную корону. Пэка одели по его образу и подобию, но во всё зелёное и без короны и гирлянды.

Проще всего было с актёрами: их нарядили в обыкновенные рубашки и штаны, навесили сверху разноцветных драпировок из грубой шерсти, и этого оказалось вполне достаточно. Только Софе решили нашить на одежду побольше заплаток, чтобы выделить среди остальных. Их сценические наряды для пьесы, с которой они выступали перед герцогом, решено было сделать как можно более нелепыми – вырезать из картона маски и раскрасить их безумными цветами, и дело в шляпе.

– Самой роскошной должна быть Титания, – провозгласила Ирина. – Княжна, несите ваше самое красивое платье!

Самое красивое платье Джавахир Ирине пришлось не по вкусу и, порывшись в её гардеробе, она выбрала другое – мягкое, шёлковое, так откровенно облегавшее её фигуру, что Софе пришлось скрыть зевком свой громкий восхищённый вздох. К платью решили добавить накидку с длинным шлейфом и нашить на неё столько цветов, сколько возможно. И, разумеется, её корона должна была быть больше короны Оберона, роскошнее, крепче, тяжелее, вся увита цветами, и с длинной фатой, как у средневековых дам.

С остальными дело обстояло проще. Ирина прошлась по платьям девушек, выбрала те, что соответствовали её высокохудожественному видению (все как на подбор белые или нежно-жёлтые), наказала красиво обмотать белым муслином и нацепить на драпировки золотых брошек – таким манером были выбраны наряды для Гермии, Елены и Ипполиты с её свитой.

Оставалось лишь разобраться с причёсками, гримом, нарядами для свиты царя и царицы фей, и всё записать, и оставить модисткам и белошвейкам чёткие указания, и, самое главное, не допустить, чтобы Ирина сошла с ума от свалившихся на неё дел, ведь всем известно: злая постановщица – горе в труппе.

С меня, самой Ирины, Оберона, Эгея и Тезея сняли мерки, кому-то из девушек на ходу подгоняли платья. Впрочем, это было непросто, потому что вокруг царил хаос: Софа и её компания кидались в людей бусинами, Тоня обвязывала всех лентами, бедные модистки то и дело что-то теряли, а девушки жаловались, что их обкололи булавками, как игольницы. Между делом по гостиной ходила Аусдис, всеми восхищаясь, и Анна Петровна постоянно покидала гостиную, пробираясь мимо всего этого столпотворения, чтобы «припудрить носик», и я провожала её взволнованным взглядом, словно кровь и не приходила к ней каждый месяц на протяжении последних пятнадцати лет, и она была хрупка, как стеклянная фигурка.

С меня как раз снимали мерки, когда ко мне подошла Ростовцева, воспользовавшись возможностью загнать меня в угол без шанса убежать под каким бы то ни было предлогом.

– Нужно быть слепой, чтобы ничего не замечать, и даже тогда я бы поняла по вашим голосам и интонациям, – сказала она, изучая меня взглядом: не то чтобы враждебным и не то чтобы ревнивым, а лишь острым и пристальным.

– О чём это вы, Эмилия Фёдоровна? – спросила я.

– Она вам нравится, и у вас не получается это скрывать.

– Что вы, я просто первоклассная актриса, – ответила я. – Но спасибо за комплимент.

– Давайте не будем притворяться.

Я встретилась с её взглядом и все шутки и отговорки застряли у меня в горле. Модистка повернула меня, измерила бёдра, записала цифру и отпустила с богом. Бежать от Ростовцевой было поздно, кроме того, Анна Петровна явно не будет довольна, если я стану разыгрывать перед ней сцены ревности. В конце концов, и дуэлянты, и противники на поле боя проявляют друг к другу благородство, и я не позволю нашему с Ростовцевой соперничеству стать жестоким и бесчестным.

– Птичка напела мне, что в последнее время вы близки, – сказала она.

– Мы хорошие подруги, это и без птиц заметно, у нас нет надобности что-либо скрывать. Скрывать нечего. Кроме того, меня не было несколько дней, что такое «последнее время»? – уточнила я.

– Сегодня, около её дверей.

– Ревность никогда не выиграет вам её внимание, Эмилия. И я вам не соперница ни по каким параметрам.

– Неужели? Как насчёт красивого мундира и знаменитой офицерской чести? Военной романтики, флёра благородства и высоких идеалов?

– Уверяю вас, во мне нет ни капли благородства, а мои высокие идеалы умерли в первых сражениях десять лет назад. Не говоря уже о военной романтике – Анна Петровна к ней равнодушна.

– Она нравится вам. Вы тоже ревнуете её, – отрезала Ростовцева.

– Я влюблена в неё, если быть точной, – неожиданно дерзко бросила я. – Я ничего не могу с этим поделать. Если вы чувствуете то же самое, вы знаете, что сопротивляться ей невозможно. Но я могу решать, что делать с этим чувством. И я не собираюсь переходить вам дорогу.

– Не отпирайтесь, вот же он, ваш флёр благородства и высоких идеалов.

– Она говорила мне, что вы идеальны. Что именно такую жену она всегда хотела. Более того, когда мы познакомились, она считала вас совершенной и недостижимой и ни капли не верила, что может заполучить ваше внимание.

– Это всё какая-то игра? – она сощурила свои глаза, разноцветные и холодные.

– Я не умею играть, я сдаюсь, едва начав.

– Какая великая доблесть!

– Я могу разве что дать вам совет.

– С чего мне вам верить? Вы только что признались, что в вас нет ни капли благородства.

– Поверьте мне, я желаю ей счастья. Она никогда не найдёт его со мной.

– Тогда говорите, – она вдруг смягчилась.

– Она тяжело переносит кровь, – что-то внутри протестовало, пока я говорила об этом. – Не обычную, само собой, а ту, что приходит раз в месяц. Если хотите её поддержать и... сблизиться с ней, лучше времени не найти.

У меня засосало под ложечкой. Но ведь это правда? Как бы меня ни тянуло быть рядом с ней, как бы ни была права Софа, разве из меня получится хорошая жена? Жена без гроша за душой, только с демонами, которые требуют отдать эту душу за все мои долги?

– Убедили, – Ростовцева покачала головой. – Даже ревновать её к вам теперь как-то совестно.

– Я не стану играть, когда партия заведомо проиграна.

– И всё же, я бы предпочла в знак нашего перемирия потребовать от вас больше не караулить её около её дверей.

– Отныне я буду только раненым волком выть у неё под окнами, – ядовито отозвалась я.

Какое ей дело до того, караулю ли я Анну Петровну под дверью? Может, я приношу ей тапочки в зубах, как домашний пёс!

– Извините за тот случай с Олей и Наташей, – зачем-то добавила Ростовцева. – Я пыталась охранять мою Афродиту.

– Вынуждена с вами не согласиться, – у меня ещё оставалась гордость, требовавшая отмщения за отступление без боя. – Разве вы не видите, что она – чистая Артемида? Спрятанная в платьях и палантинах?

– Я убеждена, что она живое воплощение Афродиты.

– Тогда вы её совсем не знаете.

Ростовцева на это ничего не ответила.

Так день, показавшийся мне почти идеальным поначалу, перешёл в вечер, полный горечи и сожалений. Я заглянула к Софе, надеясь сбросить хотя бы часть груза, висевшего на душе, но её не оказалось в её комнате. Я покинула флигель и, едва завернув за угол, обнаружила её в пруду перед домом. Не буквально, а в лодке, которая плавала в пруду. Пруд был длинный и мелкий – в самых глубоких участках вода едва ли доставала до плеч, – и был вырыт исключительно как декоративный объект, поэтому им можно было лишь любоваться – с берега или с лодки, – но купаться было строго запрещено.

Раз в неделю этот пруд очищали от всяческого мусора, и он почти не цвёл: единственное, что в нём могло цвести – это несколько прекрасных белых и ярко-розовых кувшинок, плававших на блестящих зелёных листьях.

Софа, Ирина, Джавахир, Шереметьева и кто-то из девушек, игравших актёров, дрейфовали по этому самому пруду в лодках, громко смеялись, пили вино и, подплывая слишком близко к кувшинкам, сразу же брались за вёсла и гребли прочь – княгиня клялась повырывать руки каждой, кто повредит её ненаглядные цветы.

Я обошла пруд, преследуя лодку Софы и Ирины. В другой лодке катались Джавахир и Шереметьева (Софа посылала Джавахир воздушные поцелуи, пока Шереметьева не видела), а в третьей были Евдокия с подругой.

– Софа!

Софа нахмурилась, увидев меня.

– Гребём дальше, – пробормотала она и стала вдвое усерднее ворочать вёслами, двигаясь прочь от берега.

– Она вполне влезет в лодку, на дно не пойдём, – заметила Ирина.

– Эта лодка не для трусих, а для настоящих пиратов.

– Ирина, мне нужно с ней поговорить, отбери у неё вёсла! – потребовала я.

– Как ты себе это представляешь? Она вдвое больше меня, – ответила Ирина.

– Что-то не так? – крикнула Джавахир с другого конца пруда.

Софа не ответила.

– Софа, пожалуйста! – взмолилась я.

– Я с тобой не разговариваю.

– Да, я признаю, что я трусиха!

– Мне от твоего признания ни тепло ни холодно! Как и сама знаешь кому!

Ирина дёрнулась вперёд и, благодаря эффекту неожиданности, смогла выхватить у Софы одно весло. Та продолжала яростно грести вторым прочь от берега, пока Ирина, наоборот, гребла по направлению к нему. Лодка дёргалась на поверхности, ворочалась, едва не переворачиваясь, но не двигалась с места. Софа выбилась из сил, пихнула Ирине своё весло и недовольно скрестила руки на груди, пока лодка медленно приближалась к берегу.

Ирина протянула мне руку и помогла забраться на борт, а сама выпрыгнула на берег и оттолкнула лодку прочь.

– Заклинаю: не сойти вам на землю, пока вы не помиритесь. Старое пиратское проклятие, – она отсалютовала нам и села на траву, чтобы наблюдать за тем, как мы собачимся.

Я взялась за вёсла, но отгрести далеко от берега не смогла.

– Руки у тебя не из того места растут, – буркнула Софа и взялась за вёсла вместо меня. – Чего тебе от меня надо?

– Помириться.

– Помирюсь, если скажешь, почему ты так упёрто отказываешься от всего, что жизнь подносит тебе на блюдечке с золотой каёмочкой!

– Я не могу.

– Тогда скатертью дорога!

– Софа, пожалуйста.

– Я ненавижу, когда люди рядом со мной несчастны, и я всем благородно пытаюсь помочь, особенно лучшей подруге, но она, очевидно, ни во что меня не ставит, раз так старательно игнорирует мою помощь! Я знаю, что я странная и всем мешаю, и все страдают этим летом из-за меня, и у меня глупые идеи, и я сама не очень умная – прекрасно! Но я просто хотела быть хоть немного полезной! – почти на одном дыхании выдала она.

– Я понимаю, Соф. Я очень ценю тебя. Правда. Даже когда ты обзываешь меня козявкой. Мне жаль, что по мне не видно, но я люблю тебя, и я бы ни на кого тебя не променяла. Правда.

Софа отмахнулась, неотрывно следя за движениями вёсел.

– И мне очень приятно, что ты обо мне заботишься.

– Было бы приятно, ты бы от заботы не отказывалась.

– Но ты не можешь помочь мне со всем на свете. Есть то, что даже ты не можешь изменить, а ты у нас определённо всемогуща. Пожалуйста, не принимай на свой счёт то, что никак нельзя поправить.

– Скажи, что именно нельзя изменить, и я подумаю о том, чтобы не принимать это на свой счёт, – фыркнула она.

– Я не могу.

– Козявка.

– Я знаю, что ты почти всегда права. Но тут... ты ничего не поделаешь. Я правда не могу жениться. Для меня это непозволительная роскошь.

– Хочешь, займу денег? – Софа наконец подняла на меня свой хмурый взгляд.

– Боже, нет!

– Зря ты так. Люди многое прощают людям, которых они любят.

Я ничего не ответила, мне не хотелось с ней спорить.

– Пообещай, что расскажешь однажды.

– Может быть, на твоём смертном одре. Но тогда ты умрёшь грустная, а этого мы не хотим. Я приду к тебе на могилу на сороковой день и тогда обязательно расскажу.

– Ладно. Только попробуй умереть раньше меня!

– Я оставлю специальную строку в завещании на всякий случай.

– Принимается.

Мы незаметно оказались на середине пруда. Джавахир помахала нам издалека, Софа, чтобы не вызывать подозрений у Шереметьевой, попросила меня помахать ей в ответ.

– Я была у Анны Петровны сегодня, – призналась я, чтобы хоть как-нибудь поднять Софе настроение.

– Издеваешься? С этого надо было начинать. И что?

Я глупо улыбнулась.

– Мы держались за руки.

– Скукотища.

– Это самое прекрасное, что случилось со мной этим летом, – не согласилась я.

– И?

– Мы сидели на её кровати и держались за руки. Она положила голову мне на плечо, – тут я мечтательно вздохнула. – Я почитала ей книгу. Она редко читает, но, похоже, когда читает, то чтение это далеко не самое лёгкое. Хотя чего ещё было ожидать от такой умной женщины?

Софа недоверчиво приподняла бровь.

– Адам Смит.

– Господи боже! – она на какое-то время замолчала. – И что... ты оставишь всё как есть?

– Хуже. Я сдалась.

– Вы ж только что держались за руки!

– Если честно, я не знаю, что происходит. Я ничего уже не понимаю. Одна часть меня хочет её поцеловать, другая – дать ей шанс на нормальную жизнь, третья подталкивает к ней Ростовцеву, четвёртая до сих пор не пришла в сознание после того как она держала мою руку. Пятая трясётся в ужасе от страха её потерять...

– Плыви по течению. Даже заметить не успеешь, как однажды всё поймёшь.

– Это твоя политика в отношении княжны?

– Это моя политика в отношении всей моей жизни.

– Может, у тебя тоже есть на что пожаловаться, пока мы здесь плаваем... в одной лодке?

Софа усмехнулась.

– Вот теперь мы и вправду в одной лодке.

– Давай, пока время есть. Что нового? – я поставила локти на колени и подпёрла кулачками подбородок.

– Да ты и сама всё знаешь, – она отмахнулась.

– Ты не хочешь рассказывать о своих похождениях? Это что-то новенькое.

– Теперь это очень личные похождения.

– Я и не спрашиваю о подробностях ваших приключений. Мне интересна духовная составляющая.

– Всё по-прежнему.

– Заинтриговала.

– Она очень... не знаю, как объяснить. Постоянно удивляет, что-то придумывает, что-то делает. Знаешь, совсем не как я. Такая... активная... в хорошем смысле.

– Ты сейчас катаешься на лодке, это тоже не самое пассивное занятие. А в остальное время носишься с поручениями по службе и на балах.

Софа пожала плечами.

– Это другое. Я не знаю, как объяснить. Она необъяснимая.

– Правда?

– И она оказалась великолепна в постели. Я давно не получала от кого-то столько внимания... и мне нравится быть в центре её внимания и отпускать контроль.

– Княжна, никак, училась всему этому у лучшей? – усмехнулась я.

– И это тоже, – Софа улыбнулась. – Она даже заставила меня задуматься об одной вещи. О чём-то, о чём я никогда раньше не позволяла себе думать слишком долго.

Я улыбнулась, кивнула и приготовилась слушать, но Софа не могла вытащить из себя ни слова.

– Что это за вещь?

– Неважно. Ерунда. Я просто хотела сказать, что... – она замялась, чувствуя, что ей не хватает слов, а ведь она пыталась описать что-то неописуемое писательнице – вот это, должно быть, позор! – ...я, конечно, люблю и уважаю всех девушек, но мне почему-то казалось, что настоящая сила – это когда ты во всём походишь на мужчин. Что платья, бантики и тому подобное – это, конечно, красиво, и помогает кому-то выразить себя, но всё это... тем не менее, не так почётно, как мундир и сабля.

Мне захотелось обругать её за такие мысли, однако Софа, заметив негодование в моих глазах, приподняла руку, одним жестом убеждая меня, что это не всё, и я должна дослушать её до конца.

– Кажется, в этом я всю жизнь была не права. В этой маленькой девушке с красивыми ленточками в волосах и целой коллекцией кремов и гребешков больше силы, чем когда-либо было или будет у меня в руках.

Она снова замолчала, старательно подбирая слова, а я больше не пыталась её прервать.

– Как будто... нет, это глупо.

Я продолжала ждать.

– Как будто в ней есть что-то несгибаемое. Что-то, что не у каждого можно найти.

– Позвоночник у некоторых людей не сгибается. И колени, – не удержалась я.

– Ой, да помолчи ты, я о серьёзных вещах пытаюсь говорить!

– Прости.

– Может, у них на Кавказе воздух другой или... Хотя это вряд ли, она почти всю сознательную жизнь провела вдали от дома. Не знаю, как объяснить. Как будто в ней есть какая-то мудрость, какое-то тайное знание о мире... Я говорю как философ-недоучка, да?

– Главное, что не молчишь, – ответила я.

– Как будто она живёт и не сдаётся, потому что сдаться невозможно. Как будто вся жизнь для неё ясна и логична, и она спокойно делает, что должна. С ней я как будто не могу потеряться. Она как компас, который невозможно разбить.

Я с улыбкой покачала головой.

– Браво.

– Ты смеёшься?

– Я в восторге. Правда. Вот мудрец Диоген жил в бочке, а ты у нас мудрец, который живёт в лодке.

Софа обиженно покраснела, схватилась за правый борт лодки и дёрнулась в его сторону. Лодка закачалась, а я рассмеялась, схватившись за скамейку, на которой сидела. Но Софа на этом не остановилась. Несколько сильных толчков, и лодка перевернулась, выбросив нас в пруд. Я закричала, и мой крик поглотила вода. Дно под ногами было илистое и скользкое, я поскользнулась, пытаясь всплыть, но падать в воде было некуда. Я вынырнула – вода плескалась чуть ниже моих плеч.

Софы нигде не было видно. С другого конца пруда к нам гребли две другие лодки, полные испуганных девушек.

– Эй, вы, там! Всё в порядке? – спросила Шереметьева.

– Где Софа? – крикнула Джавахир.

Впрочем, беспокойства в её голосе не было – все мы знали, как хорошо Софа плавала. Поэтому я даже не удивилась, когда она выпрыгнула из воды, схватила меня за плечи и окунула в пруд с головой.

– Не перебивай меня, когда я говорю серьёзные вещи! – смеясь, возмущалась она, когда я вынырнула.

– Диоген из пруда? Ты ли это? О владычица пруда, дай ответ...

Я захлебнулась водой, когда Софа отправила в мою сторону тучу брызг.

– Чувствуешь, а? – усмехнулась она. – Она и на воду тоже похожа, – продолжала она, пока я отплёвывалась и поскальзывалась на дне, пытаясь найти равновесие, при котором подошва сапог не будет вести себя как кусок хлеба, щедро смазанный маслом. – Она похожа на воду, потому что будет держать тебя и не даст упасть, она – сила за пределами твоего тела, и пока ты в ней...

– Диоген сальности не говорил! – в меня снова полетел поток воды, но я ступила на тропу войны и атаковала Софу в ответ.

– И пока ты в ней, никакая ноша не может быть тяжелой, и тебе легко, но только пока ты не начнёшь тонуть! И даже тогда, побултыхавшись, ты пойдёшь ко дну и найдёшь покой, потому что она заполнит собой всё и заберёт страх...

– Тьфу на тебя!

– Почувствуй, каково это, быть мной!

– Куда уж мне до твоего ума!

Разразившаяся драка быстро стала главным событием вечера: из дома выбежали гостьи княгини и слуги, в ужасе завопил дворник, решив, что мы тонем, Джавахир, Шереметьева и остальные смеялись, не смея подплывать к нам слишком близко, а затем ряды забавлявшихся нашим противостоянием зевак расступились перед недовольной Анной Петровной.

– Княгиня велела немедленно прекратить! А ну живо вылезайте!

– Да посмотри ты на неё, Жень! Разве я не права? Вода, компас, сила и что-то несгибаемое?

Я не знаю, почему, но я вдруг подчинилась ей и бросила взгляд на Анну Петровну, злую и уставшую, но прекрасную в своём гневе. Вода, компас, сила и что-то несгибаемое... А ведь и вправду.

Новый поток воды прилетел прямо в моё одухотворённое лицо. Я услышала раскатистый смех Софы, и мне пришлось ударить её брызгами в ответ, а затем в назидание броситься на её плечи, чтобы пихнуть её в воду и хорошенько проучить. Анна Петровна была в ярости.

– Вы что, хотите, чтобы Её Сиятельство вас лично вытаскивала?! Поверьте, вам не понравится её вмешательство!

Софа ответила кашлем, я пару раз ударила её брызгами и бросилась наутёк, к берегу, где Ирина протянула мне руки и помогла выбраться. Таким же манером, но вдвоём, мы начали было вытаскивать Софу, но Ирина подмигнула мне, едва схватив её за руку, и мы вместе отпустили её. Софа хлопнулась назад, в пруд. Толпа зевак охнула.

– Да чтоб вам двоим пусто было! – закричала Софа, когда вынырнула.

Мы расхохотались. Анна Петровна устала на нас ругаться и не смогла подавить улыбку. И не ушла, а бросила взгляд на мою фигуру, облепленную мокрой одеждой, и стала наблюдать за тем, как я снимаю жилет и отжимаю его. Рубашка как всегда мало что скрывала от посторонних глаз, но мне было всё равно, пока она смотрела на меня.

Наконец из пруда была выужена Софа, лодки причалили к берегу, и слуги помогли выбраться на сушу Джавахир и остальным.

– Нет, ну каковы дуры, – пожаловалась ей Анна Петровна.

– Ваша – нет, моя – определённо дура, – рассмеялась Джавахир.

Анна Петровна скрестила руки на груди и ничего не ответила. Отвела от меня взгляд – я чувствовала его кожей, мокрой рубашкой, взволнованно трепыхающимся сердцем, – и зашагала назад, в дом.

***

Всё вернулось на круги своя. Шли репетиции, жарило солнце, мы ходили на пруды, я сталкивалась взглядом с Анной Петровной и, согласно Софиному совету, плыла по течению. Мы больше не искали встреч намеренно, но почти каждый день нам удавалось поговорить наедине. Однажды мы столкнулись в библиотеке, я – в поисках спокойного и безлюдного места (которое не было бы моей комнатой, надоевшей мне до чёртиков), чтобы писать об Антиопе и Сивилле, она – в поисках новой книги, под которую будет засыпать.

Господи, какие же мы были безнадёжные!

Я сидела за столом, обложившись своими тетрадями, перьями, карандашами и чернильницей, а она вошла на цыпочках и босиком, словно пыталась от кого-то спрятаться, и закрыла за собой дверь без единого звука.

– Адам Смит закончился? – с улыбкой спросила я у неё, оторвавшись от рукописи.

Анна Петровна вздрогнула и обернулась ко мне, схватившись за сердце.

– Чего ты так тихо сидишь?! – шёпотом воскликнула она.

Я не сразу смогла ответить, моё лицо расплылось в улыбке.

– Вы прошли очень длинный путь от «поручика» до «ты».

Она покачала головой, словно моё довольное лицо её безумно бесило.

– Оговорилась.

– Значит, я всё ещё не первый сервиз?

– Не дождёшься.

– А я бы не раздумывая налила тебе чай в свой первый сервиз. Даже если сама не достойна ничего лучше второго, – произнесла я и стала ждать её реакции.

От волнения у меня снова скрутило живот.

– Тогда нам нужно заново познакомиться, – сказала она, подошла к моему столу и протянула руку. – Меня зовут Аня. Считай, Анна Петровна отныне для тебя мертва.

Живот резко отпустило, вместо спазмов по нему растеклось тепло. Я осторожно пожала её руку в ответ. А потом встала, перегнулась через стол и поцеловала тыльную сторону её ладони. Теперь это она не могла сдержать глупую улыбку.

– Женя. Иногда козявка. Очень приятно. Нужна помощь с поиском книги?

– Нет, я справлюсь. Пиши, не отвлекайся. Будешь мне потом это читать.

Я так и не начала писать приличную альтернативную версию своей повести, а прямо передо мной, в той части рукописи, над которой я работала, Антиопа и Сивилла бежали из города после того как на него обрушилась кара Артемиды. Бушевала буря, они обе превратились в изгнанниц, скрывающихся в пещере далеко в горах, и Антиопа ненавидела себя за то, что это из-за неё Сивилла лишилась всего – своего высокого положения, своего дома, своей репутации, своего достоинства, мира и покоя. А Сивилла убеждала её, что она обрела нечто гораздо большее, и прижимала Антиопу к своей груди, утешала и целовала её, чтобы убедить в том, что ни в чём её не винит.

Читать это я ни в коем случае не собиралась.

Аня потопталась у одного шкафа, затем у другого и третьего, выбрала маленький томик и села на подоконник прямо у меня за спиной. Я мельком оглянулась. Она обнимала подушку и читала Шекспира.

– Что такое? – ощетинилась она. – Мне тоже эти ваши страсти не чужды. Не всё же учёные трактаты читать.

– И что же это?

– Сонеты. Они меня хорошо усыпляют. Я Надю люблю, но поэзию не понимаю.

– Мне тоже иногда с ней тяжело, – согласилась я. – С поэзией, не с Надей, конечно.

– Я думала, ты будешь осуждать меня за невежество.

– Осуждать? Тебя? Ни за что.

Она опустила взгляд в книгу, чтобы не смотреть на меня.

– Пиши, пиши. Чего ты на меня смотришь?

– Вдохновляюсь моей музой, – да, я текла по течению, но куда же оно, чёрт возьми, меня несло?

Аня устало вздохнула:

– И ты туда же? Я не выдержу, если и ты тоже начнёшь просить меня позировать.

– Литературе не нужны выверенные позы, – ответила я. – Ей хватит смазанного образа. Она пытается запечатлеть не лицо, а душу, чувство, ощущение.

– Вот и запечатляй... запечатлевай. Дай мне спокойно почитать, – она отмахнулась.

Я послушно отвернулась. Так мы провели вместе самый тихий вечер на моей памяти, пока нас не обнаружила горничная. Мы смущённо попрощались и разошлись: Аня прижимала к груди свою новую усыпляющую книжку, а я – шкатулку с письменными принадлежностями и записную книжку, полную исписанных листов.

А однажды ночью во флигеле что-то громко упало. Я проснулась, и Ирина тоже подорвалась на ноги, только Софа не проснулась – отсыпалась после очередной ночи с Джавахир, но мы быстро разбудили её, потому что это был не простой грохот. Посреди ночи вернулась Сашка и, не обнаружив в своей комнате свечей, которыми можно было бы осветить дорогу, посшибала на своём пути стул и табуретку.

Мы втроём застыли в её дверном проёме. Ирина и я держали по свечке в подсвечниках, Софа недовольно тёрла глаза. Сашка смотрела на нас как ошарашенный заяц на стаю волков.

– Чего вам надо?!

– Сашка... ты живая?

– Я умыться хотела, – ответила она и вдруг чихнула.

– Будь здорова, – хором ответили мы.

– Простите. Я спала в лесу.

– И сколько дней ты спала в лесу..? – осторожно спросила я.

– Один.

– А выглядишь на три, – усмехнулась Ирина.

– Девочки... она мне не мерещится? – спросила Софа, продолжая тереть глаза. – Вы все мне снитесь? Уходите, я надеялась, мне приснится Джавахир...

Сашка подошла к ней и ущипнула за руку. Софа посмотрела на руку и на неё.

– Да она ж живая! – воскликнула она, вмиг проснувшись.

– Тш-ш-ш!

– Не шикайте на меня!

– Какие мы нежные! – сказала Ирина и крепко обняла Сашку. – У меня осталась вода и есть свечи, иди умойся у меня.

О своих вторых похождениях этого лета Сашка скромно умолчала, и всё, что мы, собственно, узнали, было то, что она сказала сразу, как вернулась – она спала в лесу. Мы понаблюдали за тем, как она умывается, переглядываясь и всё ещё не в силах до конца поверить своим глазам. Под конец Сашка попросила Ирину лить воду ей прямо на затылок, и так она и помыла голову – кое-как, лишь бы потом не сильно запачкать подушку.

Мы так же пристально проследили за тем, чтобы она легла в постель и закрыла глаза. Сначала Сашка возмущалась нашим присутствием, а потом, сама того не заметив, уснула на полуслове. Мы никогда не переживали за неё так, как тем летом, поэтому собрались в Софиной комнате и ещё немного пошептались, говорить ли Цешковской, или она узнает сама, спрашивать ли кого-нибудь из них, что произошло, а если спрашивать (мы всё-таки крыски, каких ещё поискать) то как? Надо, наверное, подобраться осторожно и издалека, и спросить так, чтобы выведать как можно больше?

Утром Сашка проснулась раньше всех нас – от голода, – надела свой старый халат, вышла из флигеля, прогулялась по мокрой от росы траве, щурясь от первых лучей солнца, вошла в дом через главный вход, разбудив спавшего в коридоре дворника, чтоб открыл дверь, прошествовала на кухню, но остановилась в столовой, увидев на длинном столе большую миску с фруктами, не убранную с вечера.

Апельсинов в ней не было, поэтому Сашка схватила яблоко и громко хрустнула, разом откусив от него половину. От яблока полетели брызги сока. Она оглянулась, увидела в окне, как солнце встаёт из-за деревьев и бежит лучами по длинному пруду перед домом, открыла окно и высунулась наружу, продолжая жевать яблоко. Хорошо всё-таки быть дома и смотреть на место, к которому привыкла чуть больше, чем к постели из моха, наскоро сооружённой где-нибудь меж трёх сосен, в которых ты заблудилась...

Едва вся мякоть яблока оказалась обкусана, Сашка выбросила огрызок в окно и схватила со стола ещё одно.

Той ночью Цешковская мучилась бессонницей, как и многими другими ночами после второго исчезновения Сашки – после первого она ещё спала, но тревожно, а теперь и вовсе не могла сомкнуть глаз. К восходу она бросила бесплодные попытки уснуть и спустилась вниз, чтобы покурить на свежем воздухе во дворе. Ничего, кроме табака, в последнее время не могло её хоть немного успокоить. Тогда-то, спускаясь по лестнице с мундиром, накинутым на плечи, она и услышала странные хрустящие звуки, едва долетавшие до неё из коридора, ведущего в кухню через столовую.

Делать было нечего, она завернула к столовой, чтобы проверить, не скрипит ли там открытое окно, и остановилась в дверях, не веря своим глазам.

Сашка с упоением жевала яблоко, а позади неё в открытое окно задувал ветер и заглядывало солнце, окружая её фигуру совершенно магическим сиянием. Она была в старом халате поверх не заправленной в домашние штаны рубашки, чесала затылок, задумчиво нюхала яблоко и снова кусала его. Можно подумать, она ела не яблоко, а бифштекс, жирный, сочный и аппетитный.

Цешковская никак не могла на неё насмотреться. Обрубленная широкими одеждами, как ещё не вытесанная из мрамора скульптура, на затылке у неё были вихры (потому что мы уложили её спать с мокрой головой) и оттого она походила на прожорливого мальчишку, который ни разу не слыхал о существовании расчёски.

– Одними яблоками не наешься, – заботливо сказала Цешковская, утирая вдруг навернувшиеся на глаза слёзы.

Сашка обернулась на её голос так же испуганно, как она обернулась к нам. Но в этот раз на лице у неё мгновенно отразилось отчаяние, боль, горечь, надежда, обожание и щенячий восторг. Впрочем, отчаяние быстро задавило все остальные чувства в этом взрывоопасном букете.

– А что ещё есть? – спросила Сашка, дожевав и проглотив очередной кусок яблока.

– Надо посмотреть на кухне, – растерянно ответила Цешковская.

Она не сразу решилась сдвинуться с места. Направилась в сторону кухни, но остановилась напротив Сашки и не смогла сделать ни шагу прочь от неё. Их разделяли стол и стулья и один разговор в беседке, закончившийся полной катастрофой.

У Цешковской вдруг ёкнуло сердце, но это был не приступ, не подумайте. Она точно помнила, когда такое случалось раньше. В последний раз – когда она встретилась взглядом с Викторией Борисовной: та садилась на лошадь, чтобы ехать к следующей батарее и передать приказ об отступлении. Мир катился в тартараты, бой был проигран, а Цешковская была влюблена...

Сашка посмотрела на неё в ответ. Она никогда не отводила глаза, когда их взгляды встречались, это Цешковская всегда сдавалась первой. Глаза у неё словно смотрели в твою душу, видели всё и сопереживали каждой твоей потере, каждой пролитой слезе, каждому крику отчаяния и каждому несправедливо задавленному чувству.

Цешковская потрясла головой и произнесла нетвёрдым голосом:

– Что ж ты за существо такое, Сашка...

Обошла стол и обняла её, прижав к себе так крепко, как могла. Сашка не отвечала, вежливо позволяя себя обнимать, положила голову ей на плечо и закрыла глаза, впитывая каждое, даже самое маленькое ощущение от объятий, которые она уже никогда не надеялась испытать.

– Я весь покой потеряла из-за тебя, – тихо произнесла Цешковская.

Сашка всхлипнула, не удержалась и так же крепко обхватила её руками в ответ.

– Хотите котёнка, Евпраксия Ильинична?

Цешковская чуть отстранилась и потрясённо посмотрела на неё. Сашка моргала, глядя на неё в ответ своими гипнотическими глазами.

– У меня последний остался. Я его с собой принесла. Никто не хотел его брать. Он на улице останется, если я не найду ему дом. А там его сожрут собаки.

– Котёнок? Где?

– У меня в комнате.

– Откуда ты его взяла?

– В Москве нашла.

Цешковская покачала головой, проглотила слёзы и обняла её вновь. Сашка шмыгнула носом и заплакала в её плечо.

– Я не поменяла своё мнение, Евпраксия Ильинична, – вдруг сказала она, спотыкаясь из-за слёз. – Я люблю вас так же сильно, как две недели назад. Но это ничего, если вы не чувствуете того же. Я вам не буду навязываться. Это сложно, но я очень постараюсь.

Цешковская не знала, отпустить её или зацеловать всё её лицо, поэтому выбрала самый простой порядок действий: погладила её по голове, дождалась, когда её слёзы иссякнут, разжала объятия и принесла из кухни кусок ветчины и молока в блюдце. Сашка улыбнулась, утирая мокрые щёки.

Они унесли эту добычу во флигель, разрезали ветчину на мелкие кусочки и выманили ею трясущийся чёрно-белый комочек, собравший всю пыль под Сашкиной кроватью. Котёнок поел, Сашка сгрызла полбулки хлеба и легла, не снимая халата, красными заплаканными глазами следя, как трясущийся зверёныш уползает прочь под кровать.

Цешковская сидела на полу напротив неё, но, как ни старалась, так и не смогла убедить котёнка выползти из укрытия, и с тоской привалилась к краю Сашкиной кровати. Сашка уже спала – стоило ей только закрыть глаза, как усталость мягко толкнула её в сон. Цешковская долго смотрела на неё, точно она была её единственной драгоценностью, пока вдруг не очнулась от забытья. Порывисто встала, пихнула блюдце с едой котёнку под кровать, зачем-то погладила Сашку по плечу, поцеловала в лоб и сбежала на улицу: курить и вместе со слезами давить страх и непонятно откуда взявшуюся дрожь в груди. Она возникала каждый раз, как Цешковская вспоминала, как Сашка плакала в её руках.