XXIV. Пока я ничего не могу

Всё тот же дворник, печально известный своей бессонницей, впустив Сашку в дом, первым делом разбудил экономку и доложил ей о том, что их блудное благородие Александра Елагина-Горецкая таки вернулись из своих странствий под княгинин кров. Экономка бросилась будить княгиню, постучала в дверь, заглянула в её комнату, ахнула и закрыла дверь обратно.

В просторной кровати княгини спала не только она сама – нагая, то бишь, в чём мать родила, – но и её заморская гостья, говорившая по-русски лишь отдельными фразами. И как эта гостья спала! Совершенно недвусмысленно! Едва прикрыв стыд ниже пояса простынёй да сверкая оголённой грудью!

– Ваше Сиятельство! – экономка взяла себя в руки и забарабанила в дверь. – Ваше Сиятельство, Александра Семёновна вернулись! Вы велели тотчас вам сообщить!

За дверями зашуршали простыни: княгиня проснулась, натянула сорочку, запахнула шлафрок и приоткрыла дверь. В проёме появились её глаз, нос и половина рта.

– Чего? – сонно переспросила она.

– Александра Семёновна вернулись!

– Как? Когда?

– Ночью или утром.

– Хорошо.

– А что прикажете делать?

– Послать ей кого-нибудь отмыть её. Часика через два. И не тревожить меня больше. Александра Семёновна не ребёнок и не жеребёнок, сама разберётся.

– Но...

Княгиня закрыла дверь, вернулась в постель, скинула шлафрок и сорочку, прижалась боком к Аусдис (мельком скользнув взглядом по её груди – каждый раз был как первый) и уснула. А проснулась вновь, когда Аусдис уже давно не спала, а игралась с её волосами, красиво раскладывая их на подушке. Сон вымыл из памяти княгини новость о возвращении Сашки, и она только счастливо улыбнулась и, щурясь, посмотрела на Аусдис, выполнявшую свою работу с завидным усердием.

– Чем занимаешься? – хрипло спросонья спросила княгиня.

– Я повелительница водопадов, – сообщила Аусдис. – Потому что ваши волосы всё равно что водопады.

Княгиня счастливо зажмурилась. Аусдис поцеловала её в висок, в щёку и в челюсть и обняла за плечи одной рукой, ничуть не беспокоясь о том, что её локоть касается её груди.

– Давно я не была такой лежебокой. Это ты постаралась, Аусдис. Если в постели есть ты, мне не хочется вставать.

– Всё правильно. Вам и не нужно, – вздохнула Аусдис у неё над ухом, водя носом по её виску.

Княгиня усмехнулась.

– У меня слишком много дел, чтобы лежать в постели целый день.

– Каких дел? Я знаю, какое у вас сейчас дело: расслабиться и наслаждаться, – она поцеловала её шею, ключицы, двинулась к груди и спустилась к соску, чтобы хорошенько зацеловать и его тоже; её руки гладили её талию и живот, и колено Аусдис ненавязчиво оказалось между её ног.

– Хорошее дело. Осмелюсь сказать, моё любимое, – княгиня прикрыла глаза, когда Аусдис стала медленно двигать коленом, дразня её трением. – Но не единственное...

– Тш-ш, в ближайшее время – единственное. Остальные дела не имеют значения, пока вы здесь.

Княгиня тихо застонала.

– Вот так гораздо лучше, – оторвавшись от её груди, ответила Аусдис. – Не хочу больше ничего слышать, кроме ваших стонов. Никаких дел. Никаких проблем. Никаких обязанностей.

– А как же слова восхищения и похвалы? – княгиня снова испустила стон – Аусдис перебралась на неё сверху и продолжила осторожно двигать коленом.

– Их можно, – ответила она, обводя пальцами её грудь, намеренно легко и медленно, чтобы чуть-чуть вывести её из себя.

– Я всегда поражаюсь, как ты прекрасна по утрам...

Княгиня не удержалась, взяла её лицо в ладони и притянула к себе, чтобы нетерпеливо поцеловать. Аусдис ответила, но сразу же отстранилась с хитрой улыбкой.

– Ваше Сиятельство, вы ещё не чистили зубы!

Княгиня отмахнулась. Аусдис схватила её за запястья, прижала к кровати и снова припала к её груди.

– Контролируешь меня? – потрясённо спросила княгиня.

И тем не менее, она всё так же охотно принимала ласку, и ласка эта была столь же приятной, сколь непривычной. Хватка у Аусдис не была сильной, из неё можно было вырваться в любой момент но... так не хотелось!

– Я готова взять контроль только когда речь идёт о том, чтобы заставить вас отдохнуть, Ваше Сиятельство, – ответила Аусдис, и вскоре вместо её колена у княгини между ног оказался её язык.

С утра ни воздух на улице, ни стены дома ещё не успели раскалиться, и в комнате было прохладно, так что от чужих прикосновений кожа не грозилась растаять. Княгиня вдруг вспомнила, что час назад в комнату стучалась экономка. Она могла запросто увидеть здесь Аусдис и распустить слух по всему дому, а там через других слуг эта история разбежалась бы по всему клубу и не только! Вся Москва могла начать судачить о них по щелчку пальцев!

Когда это она, фрейлина с шестнадцати лет, строго хранившая в секрете романы во дворце – даже с самой царевной, бывшей третьей в очереди на престол после отца и брата! – вдруг перестала принимать простейшие меры предосторожности?

Об этом княгиня думала, пока язык Аусдис не начал двигаться быстрее, а её пальцы не сжали её соски, пока каждое её действие не стало отзываться в теле дрожью, смешанной с восторгом. Вот тогда-то собранность покидала её и возвращалась уже не скоро: только когда сладкая дрожь окончательно отступала, и между ног больше ничего не пульсировало, и Аусдис довольно растягивалась рядом, прикрыв глаза и сунув под подушку свои умелые ручки.

– Ты не перестаёшь меня удивлять, солнце моё, – произнесла княгиня, когда всё окончилось, и они лениво обнимались среди мятых простыней.

– А не нужно меня вынуждать, – хитро ответила Аусдис. – Теперь можете идти куда хотите. Я вас больше не буду задерживать. Мои дела с вами на сегодня закончены.

– Ты позволишь мне уйти?

– Позволяю! – Аусдис вытащила одну ладошку из-под подушки и повелительно взмахнула ей.

«Ей бы идеально подошла роль маленькой княгини», – вдруг пронеслось в голове у Её Сиятельства.

Аусдис, чуть повалявшись и понаблюдав за тем, как княгиня надевает сорочку, чистит зубы и умывается, неохотно встала, оделась сама и, поцеловав её на прощание в нос, выскользнула из комнаты, чтобы вернуться к себе, надеть утреннее платье и собрать волосы в приличную причёску.

Княгиня замерла с расчёской в руке, а затем улыбнулась и дотронулась до своего носа. Призрачный поцелуй всё ещё щекотал кожу. Она поймала себя на мысли, что именно так ей бы и хотелось встречать каждое утро до конца своих дней. И это утро едва не омрачила Цешковская, два часа кряду курившая во дворе. Княгиня спустилась на кухню, чтобы отдать распоряжения относительно завтрака, и к ней подбежала всё такая же обеспокоенная экономка:

– Ваше Сиятельство, Александре Семёновне отправили горничную, Алёнку, но Алёнка вернулась и сказала, что их благородие спят беспробудным сном и никакую ванну пока принимать не собираются!

– Александра Семёновна спит?! Где?

– В своей комнате.

– Разве она вернулась? – княгиня охнула.

– Вернулись, вернулись. И съели все яблоки из вазочки! И половину каравая с кухни, и кусок ветчины! И Евпраксия Ильинична теперь из-за этого дымят во дворе уже который час! Я не успела веки разлепить, а они уж там! И мрачнее тучи, мрачнее тучи!

Княгиня тяжело вздохнула и вышла во двор. Цешковская сидела на мраморной скамейке, закинув лодыжку правой ноги на колено левой, и, к счастью, уже не курила. Трубка лежала на табакерке рядом с ней.

– Вернулась наша Сашка, чего ты дуешься? Тебя все слуги уже боятся, не знают, как подступиться.

Цешковская пожала плечами.

– И пусть боятся.

– Ничего себе! А кто ж тебе будет портки стирать? – княгиня упёрла руки в бока.

Цешковская отмахнулась. Княгиня села рядом с ней, сложив руки на коленях.

– Очень переживала? – участливо спросила она.

– Я не понимаю, как можно легко к этому относиться.

– Это Сашка. Её на привязи не удержишь, в отличие от Жени. Уж эта если и убежит куда – то только в исключительной ситуации. Это как растить детей...

Сравнение больно резануло по свежей ране.

– Не соглашусь, – Цешковская неопределённо дёрнула головой.

– А с чем ты согласишься?

Она ничего не ответила, и долго молчала – так долго, что княгиня уже решилась уйти и встала со скамейки, но тут Цешковская вдруг заговорила вновь:

– Екатерина Алексеевна, что бы ты стала делать, если бы... полюбила кого-то?

Княгиня замерла, поначалу приняв этот вопрос на свой счёт. Ей сразу же захотелось начать отнекиваться и спасать своё положение, но она заставила себя успокоиться, пригляделась к Цешковской и поняла, что она смотрит куда-то вдаль и совершенно погружена в свои мысли. Может, она имела в виду... себя? Но в кого она могла влюбиться?

– Если бы я полюбила кого-то или если бы я была на твоём месте и ты полюбила кого-то? – уточнила княгиня.

Цешковская смутилась.

– Просто... гипотетически.

– Гипотетическая я или гипотетическая ты?

– Это так странно, – продолжила Цешковская, и вовсе забыв о том, что пыталась соблюдать какую-никакую конспирацию. – Мне казалось, жизнь кончена. Партия разыграна. Всё уже случилось, всё уже прожито, осталось только доживать. Я думала, одиночество теперь со мной навсегда.

– Только не говори мне, что это одна из моих гостий!

Цешковская широко улыбнулась – со знанием и с горечью одновременно.

– Нет, конечно, нет.

Строго говоря, Сашка и не была её гостьей – она находилась под её покровительством.

– Но что бы вы делали?

– Я предпочитаю думать, что жизнь ещё не кончена, – сухо заметила княгиня. – Уж если дожила до пятидесяти, будь добра дожить до восьмидесяти. Раз не померла раньше, то и не надо больше себя хоронить.

– Я и не хороню. Теперь. Наверное. Только что бы об этом подумала... она? Я клялась себе, то останусь верна ей до конца своих дней.

– Ты была глубоко в трауре. Ты была в трауре дольше, чем знала и любила её, – княгиня сжала её плечо.

– Я не знаю, что теперь делать.

– Жить и любить. Она бы хотела, чтобы ты дожила до восьмидесяти и не загнулась от тоски.

– Я и не загибаюсь. Последние шесть лет – так уж точно.

Шесть лет назад Сашка попала под покровительство княгини, и вдруг в соседней комнате от Цешковской впервые поселилось солнце, день и ночь творившее какую-то чушь. Такую милую чушь, что её нельзя было не любить.

– Вот и замечательно. Я пойду, девочки скоро на завтрак будут собираться. И ты не опаздывай, иначе без завтрака останешься. А то размечталась мне тут, – княгиня улыбнулась.

Не гостья, и на том спасибо. Никаких больше скандалов, только любовь, любовь, любовь вокруг! День начался слишком хорошо, чтобы его испортить!

Цешковская хмыкнула.

– Скажи, ты будешь против? – спросила она, подняв на княгиню задумчивый взгляд.

– Не буду. Пятнадцать лет скорби...

– Шестнадцать уже, – поправила Цешковская. – Шестнадцать лет, как её нет.

– Ещё хуже. Шестнадцать лет скорби. Не позволяй душе иссохнуть. Иссохнет она, иссохнет и твоя жизнь. Уйдёт вода, засохнет речка.

– У нас с ней есть разница в возрасте.

– У кого здесь нет разницы в возрасте? Аусдис ведь тридцать семь! Даже эти мои непутёвые – Женя на пять лет младше Ани. Ничего страшного, если вы найдёте способ протянуть мост между годами. Лучше, чтобы он был сделан из слов и стремления понять друг друга, но если это будет... гм... нечто другой природы – тоже неплохо.

Цешковская кивнула, взяла трубку и табакерку и сунула себе за пазуху.

– Мне всё равно кажется, что ты будешь недовольна.

– Только если она соберётся увезти тебя от меня.

– В этом я сильно сомневаюсь, – Цешковская усмехнулась и покачала головой.

– Прекрасно, а теперь изволь не опоздать на завтрак!

И она зашагала прочь, подметая подолом платья едва подсохшую от росы траву. Цешковская вздохнула, сорвала травинку, сунула в рот и стала жевать, растянувшись на скамейке и закинув руки за голову. Солнце потихоньку начинало припекать, облака то скрывали его, то выпускали на волю, вот и она то позволяла себе погрузиться в мечты, то обрывала поток счастливых образов, от которых кружилась голова, и убеждала себя, что ей уже поздно искать счастье.

– Это ведь всё из-за Сашки, да? – над Цешковской вдруг нависла тень.

Это была улыбающаяся Аусдис. Цешковская резко села и запаниковала: рядом не было никого, чтобы перевести её ужасный русский на нормальный французский.

– Почему? – только и смогла вспомнить она, но сделала большой жест, чтобы невербально расширить этот вопрос до «Почему вы спрашиваете?».

– Я заметила. Очень давно. Вы всегда вместе.

Цешковская осторожно кивнула за неимением слов.

– Княгиня будет зла, – Аусдис поморщилась.

– Я знаю.

– Но если это настоящая любовь...

– Настоящая. Это настоящая любовь. Я знаю.

– ...тогда я замолвлю за вас словечко.

– Merci! – Цешковская схватила её за руку, крепко сжала и потрясла в воздухе.

– Может, оно и не поможет.

– Я надеюсь помогать.

– Правильно будет «поможет», – поправила Аусдис.

– Поможет! Merci! – с чувством повторила Цешковская, снова пожала ей руку, встала и ушла на завтрак.

Но Сашки на завтраке не было, как и на обеде, и встала она только к тому времени, как мы собрались на новую прогулку, в этот раз не на ярмарку, а куда глаза глядят, по обширным грунтовым дорогам, перебегавшим от одной деревни к другой, от кладбища к церкви, из полей крестьянских в поля барские, из лесов на холмы, из холмов – на равнины.

Мы собрались большой компанией, и вскоре эта компания разорвалась на несколько компаний поменьше, а те отдалились друг от друга, чтобы болтать о своём, компанейском и не быть услышанными другими компаниями. Ростовцевой с нами не было, и Аня даже поведала, почему:

– Она заканчивает последний задник для пьесы. Амфитеатр со зрителями. Очень сложная конструкция, и его нужно построить сначала на обычном листе, а потом, разделив лист и полотно на одинаковое количество квадратиков, перенести на полотно. Каждый квадратик перерисовывается в строгом соответствии с квадратиком на малом листе. Я не представляю себе, как можно не сдаться в процессе, а ведь это даже не полдела!

– Эмилия Фёдоровна явно сумасшедшая, – усмехнулась Софа, бросив на меня взгляд.

Я отмахнулась, идя позади Ани, и Софа скорчила мне гримасу. По вопросу моих шансов против шансов Ростовцевой мы, очевидно, никогда не смогли бы сойтись, и, сколько ни устраивай драк в пруду, каждая из нас оставалась при своём.

– Эмилия просто... поражает, – ответила Аня, и в её голосе вновь сквозила та странная усталость, которую я слышала в тот день на пленэре. – Иногда мне кажется, что общество красок и растворителей импонирует ей больше, чем общество человеческое. Хотя я была уверена, что она... скорее как ты, Софа.

– Как я? С чего это вдруг?

– Как ты несёт угрозу для приличного общества, – усмехнулась шагавшая рядом с Софой Джавахир.

– Нет, не совсем. Я думала, она порхает в обществе как бабочка, и ей ничего не стоит общаться с людьми сутки напролёт. Но она скорее как Женя.

– Женя? – Софа вновь бросила на меня взгляд: очевидно, потому что я не изволила сообщить ей, что мы с Аней теперь обращаемся друг к другу на «ты».

– Я? – тут же возмутилась я.

– Конечно. Сначала танцуешь на балу и делаешь вид, что тебе весело, а потом пьёшь в одиночестве в пустой тёмной комнате, – Аня обернулась ко мне и одарила улыбкой. – И вот она так же. Но выпивке предпочитает работу.

– Вот поэтому она и лучше меня. Давайте закончим проводить сравнения между совершенно разными женщинами и поговорим о чём-нибудь ещё? – предложила я.

– Конечно! – провозгласила Софа, протягивая своей даме локоть. – Джавахир, видишь вон тот сарай? Они тут на каждом шагу в каждой деревне и на каждом дворе. Так вот, это сеновал...

– Я знаю, что такое сеновал, София Ивановна, – ответила Джавахир, хватаясь за её локоть.

Шереметьева присоединилась к другой группке, поэтому могла начать ревновать, только если бы регулярно оборачивалась и следила за предметом своих воздыханий. Но оборачивалась она на удивление редко – может, и сама думала, что вызывала подозрения, и благородно не хотела пятнать репутацию юной княжны?

– Но знаешь ли ты о легендах, которые сеновалы окружают? – не унималась Софа.

Джавахир приподняла брови. Мы с Аней переглянулись.

– О, точно, сеновал! Там зачали половину населения России, – вдруг усмехнулась молчаливая Ирина.

– А вторая половина уж точно с кем-то там спала. Кроме благородных, конечно, – добавила Цешковская. – От купцов и ниже.

– О, да, у нас так кухарка забеременела, – невозмутимо сообщила Сашка. – Трижды. Правда, один ребёнок умер. Беленький такой мальчик, Сеней звали. Я даже успела к нему привязаться, мне было десять.

Мы поражённо оглянулись на Сашку: она шагала позади всех, заложив руки за спину и стараясь не попадаться на глаза Цешковской.

– Что?

– А остальные двое детей?

– Живые. А что?

– Как ты спокойно об этом говоришь, – нервно заметила Джавахир.

– Дети каждый день умирают.

– Ещё бы... – пробормотала я.

– Да-да! А уж сколько умирает котят! Можно плакать по ним всем, не переставая.

– В общем, – бодро продолжила Софа, – я всё детство в деревне слышала истории о том, кто с кем, как и когда ходил на сеновал. Но, вы удивитесь, сама я никогда не ходила туда, кроме как затем, чтобы попрыгать на сене и спрятаться от гувернёра.

– У тебя был гувернёр? – переспросила Ирина.

– Потому что гувернантки от меня сходили с ума и бегали по потолку. Папе пришлось найти гувернёра и придумать мне игру в офицеров, потому что я любила играть, а офицеры послушные и дисциплинированные и не измазывают волосы гувернантки мёдом...

– Да ты была каким-то исчадием Ада! – хихикнула Джавахир.

– И это ещё не всё! Когда мне было восемь, даже гувернёр потерял терпение и чуть было не выпорол меня, потому что я набила ореховую скорлупу порохом и бросила в печь...

Было четыре вечера, солнце палило, но уже не так сильно, как в полдень, и было душно, но уже не так душно, как раньше, а на горизонте собирались угрожающе синие облака, обещая принести с собой дождь и прохладу. Дорога была сухая и кое-где по ней даже бежали узкие трещинки, вокруг стелились золотые поля, дальние деревеньки наблюдали за нами, как кошки в засаде, и настроение у всех нас было бодрое: Софа пересказывала самые жуткие (для её воспитателей) истории из своего детства, Джавахир рассказывала о своих немногих воспоминаниях о жизни в горном ауле, Ирина возмущалась, что у всех в детстве была возможность проказничать, а её держали на коротком поводке с десяток домашних учителей, Сашка не переставала болтать о котятах и Аня довела её до слёз историей о том, как слишком крепко обнимала своих котят в детстве, и, по словам её родителей, бедняжки жалобно пищали, но сопротивляться уже не могли.

– А вы, Евпраксия Ильинична?

– Моя мать чуть не сошла с ума после смерти отца, сидела, запершись в своей комнате, и говорила с ним как наяву, пока местный батюшка с её сестрой не убедили её, что это Дьявол приходит к ней в его обличии, и тогда она стала жутко набожной, и таскала меня помогать беднякам во все богадельни, до которых могла доехать. Поэтому, когда я поступила в армию, подделав мужские документы, кровь, гнойники, гангрены, открытые переломы и трупы меня уже больше не пугали.

– Какой ужас, – тихо отозвалась Джавахир.

– Да нет, я научилась перевязывать раны и вытащила пару солдат с поля боя и с того света. Они потом выжили и навсегда теперь у меня в долгу, и я могу приходить к ним в гости, когда захочу, и меня всегда вкусно накормят, – Цешковская пожала плечами.

– Вы просто воплощение слова «доблесть», – заворожённо пробормотала Софа.

– Вам не надо... не знаю, поговорить о потрясениях и ужасах, чтобы облегчить душу? – уточнила Ирина. – Я могу выслушать вас в любое время.

– Да нет, всё отлично. Это не ужасы, а божьи испытания. И я смогла кому-то помочь. Какая разница, что у того человека не было половины черепа и кишки вывалились наружу? Он всё ещё человек.

Сашка смотрела на Цешковскую как на ангела, спустившегося на землю: с благоговением, ужасом и неверием. А мы тем временем потихоньку дошли до одной из деревень и нас нагнали Аусдис, Тоня с Ярманцевой, Надя и ещё пара девушек.

– О, Жень! Ты тоже ещё ничего не рассказала, – вдруг заметила Ирина. – Давай, ты явно расскажешь лучше всех, ты ж писательница!

На меня уставились больше десятка любопытных глаз. И Анины глаза тоже – уж она-то догадывалась, что мне есть что рассказать. Сколько я ей всего наговорила на том балу, когда была пьяна!

– Я... не знаю, я просто много гуляла и придумывала всякую чепуху, когда не могла уснуть. Что я не в кровати, а в дупле, среди тёплых сухих листьев, и что я белочка, и собираюсь спать так всю зиму.

– Это очаровательно, – Аня улыбнулась мне, я улыбнулась ей в ответ.

– Спасибо.

– Это не интересно. А травмирующие воспоминания? Когда тебя травмировали или ты травмировала кого-то? – подначивала меня Софа.

– Я не знаю. Я умудрилась приручить отцовского черкесского коня, хотя он мог запросто откусить мне руку. И отец, и конь.

– Неплохо, неплохо, – сказала Цешковская.

– И меня всё время заставляли вышивать и заплетать волосы в косу, хотя я до смерти хотела завить кудряшки.

– Женя с длинными волосами?! И с кудряшками? Представить себе не могу! – заявила Софа. – Вот это настоящая травма.

– Надо было самой волосы обрезать. Я так и сделала. Матушка сказала, я была похожа на ежа, – отозвалась Сашка, и всеобщее внимание переключилось на неё и её историю о том, как вместе со своими волосами она подстригла детей кухарки, кошек и собак, создав таким образом целый отряд ежей.

Её тираду смогла прервать только Аусдис, которой другие девушки наперебой переводили наши безумные истории:

– А я была на хуторе у наших дальних родственников, когда мне было двенадцать. Мы с их детьми собирали бараньи какашки, чтобы потом высушить и топить ими печь! И мы этими какашками ещё кидались, пока взрослые нас не поймали и не отмыли. Обожаю жизнь в деревне! Правда, папа поссорился с теми родственниками из-за денег, потому что они просили хоть немного в долг, а он не хотел...

– О боже!

– Какой ужас...

– Прям какашками?

– Такими кругленькими, как камешки, да. Они почти как козьи, но даже близко не похожи на коровьи.

– Загадочная страна эта Исландия...

– А у вас разве крестьяне так не делают? – Аусдис вдруг смутилась.

– У нас есть дрова.

– Нет, дрова у нас жутко дорогие, леса-то ведь нет, есть уголь, который возят англичане... – и она пустилась в новый рассказ.

Вот так, умирая со смеху и по очереди восклицая «Загадочная страна Исландия!», мы совсем не заметили, как тучи с горизонта накрыли всё небо, и нас, беззаботных и счастливых, застал безжалостный проливной дождь. Небо враз стало тёмным, задул прохладный ветер, и часть девушек немедленно отдали свои фраки девушкам в платьях, чтобы хоть как-то спасти от холода. Мы промокли насквозь, прежде чем Цешковская, хорошо знавшая и эти деревни, и их жителей, привела нас в избу приказчика – самый большой и самый резной дом на всей улице, позади которого, за небольшим полем, начинался лес.

Аусдис сновала за хозяйкой дома, внимательно наблюдая за всеми её действиями: как она ставит самовар, достаёт немного пряников, хлеба и масло из подполья для нежданных гостей, как сгоняет с полатей детей, чтоб поздоровались с их благородиями, а потом зачем-то подметает исключительно чистый пол и наливает всем по чашке чаю – хотя чашек на нашу ватагу у неё катастрофически не хватало.

Мы расселись кто по лавкам, кто – прямо на половиках, Сашка забралась на печь и играла с детьми в куклы, Цешковская заверяла потрясённого таким количеством гостей приказчика, что заплатит ему за все неудобства. Промокшая Софа закутывала промокшую Джавахир в свой фрак поверх фрака Шереметьевой и мерялась с той ревнивыми взглядами. Ирина предложила всем начать репетировать пьесу прямо здесь, чтобы развлечь хозяев, и поначалу мы послушно читали свои слова, а хозяева кивали, не понимая и половины, но в конце концов выяснилось, что у приказчика есть баян, и вскоре, в тесноте, да не в обиде, половина девушек пустились в пляс.

– Будешь танцевать? Со мной? – украдкой спросила Цешковская, протянув руку Сашке, сидевшей на печке.

Та испуганно потрясла головой и, потеряв дар речи, указала на детей, которые продолжали играть и требовать её внимания. Цешковская с тоской кивнула и вышла на крыльцо, чтобы курить трубку и грустно смотреть на дождь, вечного спутника своей боли. Сашка забилась подальше, и её не было ни видно, ни слышно. Она была уверена, что порыв Цешковской был продиктован жалостью и что она расплачется, если посмотрит ей в глаза, возьмёт её за руку или почувствует, как она обхватывает её за талию.

Зато у всех остальных всё было гладко, ведь Цешковская и научила нас всем танцам, которые знала сама, и Шереметьева танцевала с Джавахир, Софа (чтоб не грустить) танцевала с Аусдис, Тоня танцевала с Ярманцевой, Надя – с подругой Джавахир Евдокией, а Аня – со мной, одетая в мой фрак, счастливая, но промокшая до нитки и нисколько не высохшая за то время, что мы пили чай.

В этом хаосе было так легко найти покой! Веселье перекрыло все ненужные чувства, и мне не приходилось сдерживать свои глупые порывы и прятать свои глупые мысли. Я ни о чём не думала, кроме того, как бы не упасть и не врезаться в кого-нибудь из девушек или в приказчика, играющего на баяне, или в хозяйку, или в лавку, или в стол. Это было самое прекрасное чувство на свете, одно из моих любимых – забытьё.

И Аня кружилась рядом со мной, смеялась и корчила мне рожицы, и я смеялась вместе с ней, крутила её за руку и ловила её за талию, когда крутиться начинала уже её голова, и она едва не падала, теряя равновесие.

А потом дождь пошёл на спад, и на спад пошло наше веселье. Софа бессовестно украла у Шереметьевой Джавахир и захватила с собой нас с Аней, но мы уже догадывались, какую роль нам предстоит сыграть.

– Я покажу тебе сеновал! – заявила Софа, едва за нами хлопнула дверь.

– Но я не просила! – рассмеялась Джавахир.

Они пронеслись через крыльцо мимо озадаченной Цешковской и выскочили под дождь.

– Сеновал не в той стороне! – крикнула им Цешковская.

– А где?

– Вон там!

– Спасибо, Евпраксия Ильинична! Только никому не говорите!

Они схватились за руки и побежали прочь, натянув Софин фрак у себя над головами, как навес. Мы с Аней остановились рядом с Цешковской и медлили, не желая покидать крыльцо, спасавшее нас от дождя.

– А вы чего? Сеновал искать не собираетесь? – усмехнулась она, выпустив изо рта струю густого дыма.

– Мы их сопровождаем, – пояснила я.

– Чтобы... ради приличия! – добавила Аня.

– Тогда вы слишком сильно отстали от них. Они уже наверняка заняты чем-то неприличным.

– Мы делаем вид, – призналась Аня. – Но не сопровождаем по-настоящему.

– Иначе я бы умерла со стыда, – пояснила я.

– Иначе Женя умерла бы со стыда. Она это умеет, – согласилась Аня.

– Тогда видите вон там скамейку? Вам туда. И посидите, и вон над ней крыша нависает, авось, не промокнете ещё сильнее. И от сеновала на расстоянии. Чтоб ты, Женька, не помирала со стыда.

– Отлично, – Аня сняла с себя мой фрак и подняла над головой. – Давай, залезай тоже, – она повернулась ко мне, и я поняла, что это не предложение, а приказ.

А я так люблю исполнять её приказы...

Мы обошли дом, медленно, чтобы не отставать друг от друга, и прижавшись плечо к плечу, чтобы мой несчастный фрак хоть немного прикрывал нас. Скамейка была такой же мокрой, как наша одежда, и я бросила на неё многострадальный фрак, чтобы сидеть было хоть чуть-чуть приятнее. Аня довольно села на него и закинула ногу на ногу. Я села рядом, на уважительном расстоянии, туда, где фрак кончался.

– Кхм-кхм! – Аня прокашлялась и возмущённо посмотрела на меня.

– Что-то не так? Хочешь, сложу его вдвое, чтобы было помягче? – спросила я.

– Хочу, чтобы ты тоже сидела на нём, а не на сыром дереве.

– Да ничего, мне и так тепло. А тебе, может, принести одеяло? Должно же у них тут где-нибудь быть одеяло.

– Мне не холодно, у меня платье с длинными рукавами! Это тебе холодно сидеть на сыром.

– Нет! Вовсе нет. Мне тепло.

– Женя, – она бросила на меня выразительный взгляд и похлопала по фраку рядом с собой. – Немедленно сядь рядом и перестань делать вид, что мы не сидели рядом раньше.

– На самом деле, я и сейчас не сижу далеко от тебя.

– Женя!

Я покорно подвинулась ближе, но не вплотную.

– Ты боишься меня? И избегаешь? После всего? Тогда скажи сразу, и я больше не буду... ничем тебя смущать, – вдруг сказала она, и её голос сорвался.

– Нет, нисколько! Я боюсь... чего-то другого. И избегаю чего-то другого.

– Чего? – спросила она и посмотрела на меня.

– Того, что я не могу контролировать, – я опустила взгляд.

– Но ты не можешь контролировать меня. Значит, это меня ты боишься и избегаешь. Логика у тебя нарушена, – произнесла она. – И вообще, мне холодно, но не настолько, чтобы нести одеяло. Вот если бы меня кто-нибудь обнял, мне бы стало гораздо теплее.

Я придвинулась ближе – наши бёдра соприкоснулись, – и обняла её за плечи, крепко прижав к себе.

– Прости. Так лучше? Я очень боюсь... проявить к тебе неуважение, хоть какое-то, хоть самое маленькое. Панибратство иногда такая неприятная штука. Я не хочу пересекать черту. Не хочу давить и... вызывать неловкость. Не хочу, чтобы тебе было неприятно со мной.

– Вот это я люблю, – Аня улыбнулась и уложила голову мне на плечо; а я вновь из-за этого почувствовала себя на седьмом небе от счастья. – Когда мне говорят, что чувствуют, и не молчат. Ты очень любишь молчать. Это неправильно.

– Прости, – повторила я.

– Я никогда не против объятий. Я люблю объятия. Только если не кричу обратное прямо тебе в лицо, но до такого меня нужно ещё довести.

– Хорошо, – я положила голову на её голову, моя щека прижалась к её мокрым волосам.

– Это я тоже люблю. И мне понравилось, как ты поцеловала мои волосы на той репетиции. Только это было неожиданно, и я испугалась, – произнесла она, и я почувствовала, как разом напряглись её плечи.

Мне хотелось плакать. Все Софины слова были правдой. Мы врали друг другу так долго! Я повернула голову и поцеловала её макушку, и напряжение отпустило её, плавно и мягко, и она сильнее прижалась ко мне, а я погладила её плечо. Мне казалось, сердце разорвётся от боли, и я часто заморгала, чтобы слёзы ушли.

– Я хочу вот так уснуть и никогда не просыпаться. И чтобы ты уснула и никуда не делась, – тихо сказала Аня.

– Как Спящая красавица?

– Как две Спящие красавицы, – она улыбнулась мне в плечо.

– И кто же будет нас спасать?

– А не надо нас спасать. Мы уже обречены.

Из дверей вдруг вылетела Сашка. На мгновение до нас донеслись крики, смех и звуки баяна, и мы повернулись узнать, что происходит. Сашка застыла на крыльце, столкнувшись нос к носу с Цешковской. А потом тихо извинилась и шмыгнула прочь, под дождь, и зашагала через всё приказчиково поле прямо к лесу. Мы и глазом моргнуть не успели, как она исчезла среди деревьев.

Цешковская какое-то время смотрела ей вслед. Сашка всё не возвращалась. Тогда Цешковская спустилась, подошла к нам и всучила мне свою ещё дымящуюся трубку.

– На сохранение. А я пойду проверю, не собирается ли она снова убежать.

– Евпраксия Ильинична? – окликнула я её, когда она уже отдалилась от нас.

– Чего? – она обернулась через плечо.

– Удачи вам.

Она кивнула и заспешила дальше, не обращая никакого внимания на дождь. А мы остались потрясённо сидеть на скамейке, обниматься, совсем как влюблённые, так ни в чём друг другу и не признавшись, и ждать, когда вернутся Софа и Джавахир, эти опрометчивые любительницы приключений.

***

Джавахир достаточно было присесть на свежее сено, чтобы разом начать осуждать всю ту половину России, что уединялась на сеновале. А Софа невозмутимо развалилась на нём и закинула руки за голову.

– Если прыгнуть с разбегу, можно немного утонуть! Сушить траву – лучшее, что изобрело человечество...

– Оно колется. Как будто минимум двадцать игл разом впиваются в мои ноги! – возмутилась Джавахир. – Нет, лес и пляж были моим пределом. Я не буду на этом даже сидеть. Об него можно чулки порвать! Ты издеваешься?

Софа забралась так глубоко в сено, что её ноги оказались выше головы. И она, смеясь, задрыгала ими в воздухе.

– Я не издеваюсь, нужно только немного привыкнуть, что сено колется.

– Это невозможно!

– Ты даже не пробовала!

– Я попробовала. Мне хватило. Я не могу на этом сидеть.

– А если я подстелю фрак?

Джавахир сжала губы. Софа постелила фрак, она попыталась сесть на него, и сено под ней провалилось, а фрак смялся вокруг её ног.

– Всё ещё колется, – пожаловалась она. – Ты и вправду угроза обществу. Обществу людей, которые не хотят иметь с сеновалом ничего общего!

– Хорошо, – Софа задумалась, почесав подбородок. – А если ты сядешь на меня?

Джавахир смотрела на неё как на идиотку.

– Как ты это себе представляешь?

– Ты маленькая, а я – удобная.

– Софа, давай не будем сходить с ума.

– А если ты сядешь мне на лицо?

Джавахир закрыла лицо руками.

– Перестань. Давай уйдём отсюда.

– Нет, я серьёзно. Мы такого ещё не пробовали. Я лягу на спину, а ты...

– Софа!

– Что Софа? Эту позу не я сейчас на ходу придумала. Она давно существует. Я постелю фрак так, чтобы твои прекрасные нежные коленки не кололись о солому, ты поднимешь платье, и я буду поддерживать тебя сзади, чтобы ты не потеряла равновесие.

– Ни за что! А как же... ты будешь дышать?

– Дыхание – это такая незначительная ерунда, что её можно и выбросить из уравнения.

– Ты всегда находишь новый способ меня смутить.

– Я думаю, Аня с Женей будут недовольны, если окажется, что мы вытащили их из тёплой избы почём зря.

– Твои аргументы не убедят даже круглого дурака.

– Пожалуйста?

– Только попробовать?

– Только попробовать.

– Чуть-чуть?

– Чуть-чуть. Давай же, один раз живём!

– Остальные могут запросто выйти и...

– Женя и Аня обязательно закричат и начнут их отвлекать, и мы услышим. Я спрячусь вон там, а ты выйдешь и скажешь, что ловила в сене кузнечиков, а я вообще пошла за Сашкой с Цешковской, и меня здесь не было.

– Мы явно нарушаем все правила гостеприимства.

– А куда нам деваться? Мы с тобой уже месяц нарушаем их под княгининой крышей.

– Я тебя ненавижу, – Джавахир потрясла головой. – Вылезай из своей ямы. Если я порву чулки, ты будешь мне должна.

– Новые чулки? О, я с удовольствием подарю тебе чулки, хоть десять. Главное, что мой подарок будет на твоих прекрасных ножках, – Софа подскочила и поцеловала её, обхватив её лицо ладонями.

– Только быстро, – шёпотом попросила Джавахир.

– Конечно.

Софино «быстро» растянулось на пятнадцать минут поцелуев и голодных прикосновений, а затем – на пятнадцать минут неизведанного плавания. Джавахир охнула, придерживая юбки, когда Софа подхватила её под бёдра и притянула ближе к своим губам.

– Твои идеи – что-то с чем-то! – шёпотом возмутилась Джавахир, прикрыв глаза и прижав к себе руки со стиснутым в кулачках подолом.

Софа пробормотала в ответ, обжигая её своим дыханием:

– Я не смогу остроумно отвечать тебе, пока ты сидишь у меня на лице.

– Перестань повторять это! – Джавахир зажмурилась.

– Это часть моего плана по избавлению тебя от застенчивости. Посадить тебя себе на лицо.

– У тебя слишком жёсткие меры, – Софа поцеловала её там, и Джавахир невольно зажмурилась.

– Меры жёсткие, но язык – нет.

Джавахир подавила желание её ударить и заставила себя расслабиться. По крыше сеновала стучал дождь, где-то далеко-далеко запела птица и залаяла собака, а сено утешающе шуршало от каждого их движения, и Джавахир прикусывала кулак, чтобы ни один даже самый тихий стон не выдал, чем они бессовестно занимаются на чужом сеновале.

– Я больше не смогу никому из девочек смотреть в глаза, – на одном дыхании произнесла Джавахир.

Софа не ответила, но её язык толкнулся внутрь. У Джавахир по спине пробежалась стайка мурашек. Язык толкнулся вновь.

– Мне нравится, что ты не можешь мне ответить, – пробормотала Джавахир; Софа в качестве ответа замедлила движения языком. – Разве ты не обещала закончить с этим как можно быстрее? – усмехнулась в ответ Джавахир, хотя от резкой смены ритма хотелось бесстыдно ныть и молить о пощаде.

Софа вздохнула – Джавахир передёрнула плечами от этого ощущения, – и ускорила темп. А когда всё закончилось, Джавахир отвоевала себе право лежать у неё на груди, так чтобы ни единая соломинка не колола ей бок. Дождь по прежнему барабанил по крыше, а сено успокаивающе шуршало.

– Здесь уютно, – прошептала Софа. – Как будто дождь может сохранить любой секрет.

– Мне всё равно всё колется.

– Даже моё лицо?

Джавахир недовольно хлопнула её по плечу.

– Но разве все эти обстоятельства не добавляют остроты ощущений?

– Я так не думаю, – застенчиво ответила Джавахир.

– Ты едва не закричала, это говорит об обратном.

– Замолчи, я всё ещё тебя ненавижу.

– Тебе не понравилось?

– Понравилось, но повторять мы это не будем.

– Неужели ты больше не хочешь сидеть у меня на лице?

– Ну не на сеновале же, честное слово! В моей комнате... или в твоей, и желательно на кровати.

Джавахир сильнее обняла её за талию. Софа вздохнула: она могла бесконечно подшучивать над ней, но после каждой новой шутки страх никуда не уходил, а только усиливался, и внутри бесновалась необъяснимая боль и чувство безысходности. Она никогда не будет тем, чем хочет быть, даже для девушки, которую любит.

– Я тут думала... – сказала Софа, и ей вдруг стало тяжело дышать.

Джавахир ждала, когда она продолжит, но Софа молчала. Страх подобрался к горлу, её старый тюремщик, тот внутренний голос, орал на неё едва ли не громче, чем отец в тот день, когда застал её с беглой актрисой. Она никогда не боялась смерти, и вдруг ей начало казаться, что она сейчас умрёт.

– О чём думала? – спросила Джавахир совсем не шутливым и не шутливо-злым тоном, как раньше, а тоном совершенно обычным.

– О... об Александрове, про которого ты рассказывала.

– Он давно уехал в Елабугу, к семье, и живёт счастливо. Наверняка женился...

– Я думала о том, что ему приходится переживать.

– Он держится молодцом, все друзья его поддерживают. Правда, я слышала от Ми-Ми, что его сын... ты знала, что у него есть сын?

– Я не думала о нём, как о человеке. Как бы грубо это ни звучало, – Софа оцепенела, и всё тело похолодело от ужаса. – Только о том, что он чувствует. И может...

Она вдруг всхлипнула. Джавахир резко подняла голову с Софиной груди и испуганно посмотрела на неё, и погладила её плечо, и коснулась шеи.

– Что-то не так? Ты... плачешь? Что случилось?

– Я думала, что, может быть... – она с трудом переборола своё дыхание, отказывавшееся ей подчиняться, – ...может быть, я чувствую то же самое.

Она зажмурилась, не в силах видеть страх на лице Джавахир, и две слезинки, не спрашивая разрешения, скатились по её щекам.

– Прости, я... в последнее время я не могу перестать думать об этом и думать о том, что боль постоянно растёт и никуда не уходит, и я правда не хотела обманывать тебя... – всхлипы задушили слова, она больше не могла сказать ни слова.

– Боже мой, ты чего, ты... ты не обманываешь меня! – Джавахир слезла с неё, села рядом на своё ненавистное колючее сено и крепко обняла её, уложив её голову к себе на колени. – Ты доверяешь мне. Это... это... я не знала, что ты так доверяешь мне. Всё хорошо. Правда.

Софа не могла говорить, только цеплялась за неё в ответ.

– Скажи что-нибудь. Я всё выслушаю, обязательно. И буду рядом.

У самой Джавахир вдруг задрожали руки. Мир перевернулся. Но она готова была хоть сейчас перевернуть его ещё раз, лишь бы человек, которого она любила – и уже не сомневалась в этом чувстве, – почувствовал себя хоть немного лучше. Лишь бы кто-то, кого она считала бесконечно сильным, не обнимал её, бессильный остановить слёзы.

– Я понятия не имела, что тебе больно, – прошептала Джавахир, гладя Софу по голове.

– Я тоже не имела, пока не открыла рот, – она немного отстранилась и утёрла слёзы, резко, одним движением, словно пыталась сделать вид, что их не было.

– Расскажи. Поплачь, если нужно.

– Обычно я не плачу, правда. Прости меня, обычно я сильная, – Софа неистово затрясла головой.

Джавахир насильно притянула её к себе и снова крепко обняла.

– Всё хорошо. Твоя сила никуда не исчезнет от слёз. Они помогут, обещаю. Пожалуйста, не возводи стены. Я хочу знать, кого я полюбила. Расскажи мне, тебе нечего бояться.

Слёзы снова покатились у Софы из глаз. Не столько от жалости к себе, сколько от того, что Джавахир так спокойно сказала, что полюбила её.

– Я не буду рассказывать всю свою жизнь, честно.

– Я выслушаю всю твою жизнь, если нужно, – Джавахир тихонько качала её из стороны в сторону.

– Я чувствую себя целой и настоящей, когда я... целый и настоящий. Когда я Серёжа Фикельштейн, он же Серый, он же Иваныч, он же «Сергей Иванович, вам работёнка нашлась, на фуражировку надо кого-то послать»... – Софа испустила слабый, жалкий смешок. – Мне всегда так нравилось в детстве, когда меня принимали за мальчишку. И так нравится сейчас, когда меня принимают за мужчину. Как твой брат в тот наш первый визит.

Джавахир гладила её по спине и по голове, и, сколь сложным, болезненным и неожиданным ни был тот момент, про себя она вдруг подумал, всех ли мужчин, которых с рождения считали женщинами, она собрала в своём послужном списке? Кажется, у неё на них настоящая чуйка: едва она видит такого, как сразу же влюбляется.

– Я знаю, что это... для кого-то странно. Что я, может, не достойна зваться настоящим мужчиной. В конце концов, я уже не джентльмен, и немножко опорочила тебя. Вот тебе и офицер, чёрт подери... Я так боюсь, что кто-то заметит, что я мечу туда, куда никогда до конца не попаду, что сама первая всегда всем друзьям и подругам рассказываю, что я амазонка. Какая глупая паранойя... – она всё тараторила и никак не могла остановиться, и, пытаясь побороть внутреннюю дрожь, сжимала в руках ткань её платья там, где на спине корсаж переходил в подол.

– Ты всего лишь пытаешься себя защитить. Нельзя винить себя за то, что ты боишься осуждения. Все боятся – это такая большая тяжёлая дубина. Даже я боюсь её, как огня.

Софа кивнула, снова отстранилась и утёрла слёзы.

– Прости за всё это.

– Не прощу, потому что тут нечего прощать. Ну, так что... Серёжа? Или, может, тебе нравится какое-то другое имя?

Софа вновь не могла дышать.

– Оно мне нравится. Я люблю это имя. И оно ко мне как-то привязалось. Теперь уже не отвяжется, по документам-то я Серёжа.

– Я думаю, Его Величество позволит тебе их не менять за твою доблестную службу, дорогой, – Джавахир улыбнулась, погладила его по щеке и мягко поцеловала в губы.

Серёжа смотрел на неё с потрясением и восторгом в глазах, словно не верил своим ушам.

– Непривычно. И странно.

– Но ведь приятно, правда?

Серёжа кивнул и слабо улыбнулся.

– Я могу предупредить всех... – начала Джавахир.

– О, нет. Я не готова... Я не готов, – он поправился, с удивлением перекатив на языке одновременно такое привычное и такое непривычное окончание.

Он пользовался им на службе, не задумываясь дважды, но здесь оно поначалу казалось чуточку чужим. И всё же в глазах Джавахир не было сомнений, только сочувствие, доброта и любовь. Она и вправду была идеальна во всём, каждый сантиметр её тела и каждый закуток её разума и души.

– Я не готов, – повторил он, спокойнее и увереннее. – Не выдержу допросов, объяснений и шуток. Пока я ничего не могу. Могу плакать у тебя на плече, и на этом мои силы кончаются.

– Я попробую выбирать слова, – предложила Джавахир. – Чтобы не говорить о тебе вообще ни в каком роде. Чтобы тебе было легче. Хорошо?

Серёжа вновь кивнул и притянул её в свои объятия. Сено вдруг перестало колоться, и они ещё долго лежали в обнимку, целовались и со смешками вспоминали, какое безумие творили на чужом сеновале всего десять минут назад. Дождь вновь усилился, и мы с Аней безбожно замёрзли, но им не было до нас никакого дела. Они не хотели покидать свой собственный маленький мир, чуть более упорядоченный, чуть более гармоничный и приносящий Серёже чуть меньше боли.