XXII. Всё всегда будет неправильно, всё всегда будет криво и косо

Как-то утром, ещё во время моего отсутствия, Тоня, подруга Анны Петровны, постучалась в дверь княгини, но не услышала ответа. Тогда она постучалась вновь, а потом ещё раз и ещё. Нигде, кроме её собственных покоев, княгини быть просто не могло, ведь Тоня уже проверила все гостиные и столовую, и расспросила слуг: те в один голос отвечали, что княгиня-де до сих пор не встала, что, конечно, необычно, но случается буквально раз в месяц.

Тоня, не поняв весьма прозрачный намёк, отправилась штурмовать её комнату. Ведь если поговорить с княгиней наедине и убедить её в том, что ничего предосудительного между ней и Марией Ярманцевой тогда на прудах не было – божиться, молиться, клясться здоровьем родной матери и так далее, и тому подобное, – то она смягчится и перестанет игнорировать их двоих. Мария начинала переживать, да и Тоне не хотелось бы прослыть в обществе второй Софией Кавелиной, поэтому она решила, что попытать счастья ей жизненно необходимо.

Чего Тоня уж точно не ожидала, так это того, что после пятого стука, самого громкого и возмущённого, дверь вдруг отворится и перед ней возникнет простоволосая Аусдис, одетая в ночную сорочку и замотанная в просторный халат, а также румяная, весёлая и смущённая.

– Аусдис? А как вы здесь..? Что вы там делали? – по-французски, но с жутким акцентом (то было самое неподходящее утро для бесед на иностранных языках) спросила Тоня.

– О, я заходила проведать княгиню, ей нездоровится, и она нуждалась в уходе. Но теперь, благодаря мне, ей гораздо лучше. Она спустится к завтраку вовремя, не переживайте, а отправляйтесь лучше вниз, кажется, Анна Пэтровна, – и вновь русские имя и отчество дались Аусдис с трудом, – проводит репетицию пьесы, она как раз звала меня почитать за Деметрия или Лизандра...

– Стойте-стойте, – Тоня вскинула руки; Аусдис и сама не заметила, сколь двусмысленно прозвучали её оправдания. – Я правильно поняла? Княгине лучше, но я почему-то не могу поговорить с ней?

– Да-да, всё верно, – ответила Аусдис с неугасающим энтузиазмом. – Пропустите меня, мне нужно успеть собраться к завтраку!

– Княгиня обычно в это время уже...

– Тоня, милая Тоня, пустите же меня! – она рассмеялась и зашагала дальше по коридору.

Тоня поражённо смотрела ей вслед, а затем вновь постучалась к княгине. Ей открыла раздражённая служанка.

– Я к Её Сиятельству. Всего на пару минут!

– Нет, она отдыхает, – и служанка хлопнула дверью прямо у неё перед носом.

Тоня моргнула один раз, два, три и всё никак не могла сдвинуться с места. В дальнем конце коридора Аусдис хлопнула дверью в свою комнату. Всё это происшествие в мельчайших деталях после обеда и похода на пруды было описано Анне Петровне в приватной беседе, но такого же потрясения она не испытала.

– Княгиня тоже женщина.

– А я что, не женщина? – возмутилась Тоня.

– А ты женщина, слегка подпортившая свою репутацию. Но я тебя не осуждаю, не подумай. Только понимаю и сочувствую.

– Это несправедливо! – фыркнула Тоня.

– Справедливости в мире вообще нет, – Анна Петровна покачала головой.

Тоня ещё какое-то время возмущалась, яро жестикулируя, но её пыл вскоре угас. В конце концов, она была всего лишь пленницей собственного чувства вины: могла устроить то свидание лучше, могла уберечь Ярманцеву от слухов, могла не звать её никуда, могла не смотреть в её красивые глаза и не посылать ей подарки, и не завоёвывать её внимание, и не гадать на неё в ночь перед свадьбой Аси – много чего могла, но так и не сделала.

– К слову об Асе, – она наконец смирилась со своей судьбой, решив, что попытает счастья вновь, но на этот раз у неё будет туз в рукаве, и княгине будет некуда деваться. – Она просила справиться, как поживает твой роман.

Анна Петровна безучастно посмотрела на неё.

– Ростовцева почти закончила писать Афродиту. Я очень рада. Какое счастье общаться с гением.

– Не очень-то счастливо ты об этом говоришь.

– В последнее время я думаю о плохих вещах.

– Никак, удавиться собралась?! Да только посмей, дура! – воскликнула Тоня.

– Хуже. Я снова мечтаю, чтобы Надя не отказывала мне тогда. Хочу снова быть в безопасности: когда я была к ней привязана, я ни о чём не жалела, и всё было очень просто.

– Надя имеет право тебе отказать.

– А я имею лево о ней думать.

– Ася просила меня узнать о немного другом романе.

– Тогда напиши ей, что всё хорошо, и я уже сделала предложение, а она радостно прыгнула в мои объятия.

– Соврать?

– Да, почему бы и нет. Хоть на бумаге я не буду неудачницей.

– Но Ася... может дать тебе совет...

– Я устала от советов.

Тем же вечером Анна Петровна поймала Надю сидящей в беседке, глядящей в книгу и задумчиво грызущей разваливающийся на части коротенький карандаш.

– Пишешь? – спросила она, присев рядом с ней на скамейку.

– Да. Пишу, – сказала Надя, бросив на неё выразительный взгляд, потому что ответ на её вопрос был очевиден – она как раз черкала что-то и бормотала очередную стихотворную строчку себе под нос.

– У тебя есть свободная минутка?

– Может быть.

– Можно поговорить?

– Ты же не уйдёшь, – Надя улыбнулась.

– Один маленький договор. Можно я предложу тебе один маленький договор? Он не повредит ни одной из нас, мы уже делали так много-много раз.

Надя подняла на неё глаза, уже чуя неладное.

– Поцелуй меня, пожалуйста.

– Аня...

– Я раньше забывалась во время нашей близости. Я очень хочу забыться, чего тебе стоит? Пожалуйста. Пожалуйста, пожалей меня. Я хочу лезть на стену от отчаяния, и никто, кроме тебя, не сможет мне помочь, – говорила она, наклонившись к Наде поближе, но не осмеливаясь взять её за руку, дотронуться до её щеки или приподнять её подбородок и заставить смотреть в глаза, не отрываясь.

Надя криво улыбнулась:

– У тебя кончилось вино, и ты перешла к тяжёлой артиллерии?

Анне Петровне захотелось расплакаться. Она знала, что ничего не получится, знала, что эта попытка – детский лепет, что Надя, в конце концов, девушка с достоинством и выдержкой, и не позволит с собой играться, даже несмотря на то, что пишет самые наивные стихи на свете.

– Пожалуйста, – повторила Анна Петровна. – Помоги мне, я тебя молю. Я знаю, что я жалкая, и бестолковая, и глупая, и навязчивая, и прилипчивая, как репей, но я больше не могу. Утопающий тянет близких за собой на дно – это бесчестно, но он – утопающий.

– Нет, Аня. Прости, не ты ли клялась мне, что мы останемся подругами?

– Я, – Анна Петровна села прямо и смахнула с глаз слёзы.

– Не ты ли не хотела жить со мной во грехе?

– Я хотела жить с тобой в браке! Без сильных чувств, в полном порядке, гармонии и комфорте. Ты бы спасла меня от ошибок, ты бы спасла меня от боли, которую я никогда больше не хотела испытывать...

– Аня, что случилось?

Анна Петровна посмотрела на неё и представила, что было бы, если бы Надя согласилась. Она поцеловала бы её, выхватила бы книжку из её рук и метнула к чертям в кусты, и залезла бы на неё сверху, чтобы она не могла убежать, и спустила бы с плеч рукава её платья, и ёрзала бы на её коленях, и зажмуривалась бы от восхитительного трения, и Надя держала бы её за талию, помогая двигаться быстрее...

И руки у неё были бы совсем как мои, и её бёдра были бы совсем как мои, и губы, и глаза, и улыбка, и Анна Петровна снимала бы с меня штаны, и целовала бы мою кожу, спускаясь вниз, и чувствовала, как мои бёдра мягко сжимают её голову, то ли останавливая на полпути, то ли умоляя не останавливаться. И я бы обнимала её, совсем как в том глупом сне в ночь гадания, и мы бы сливались в единое существо, совсем как в том мифе.

– Мне никогда не было так одиноко, – призналась Анна Петровна, закрыв лицо руками.

Надя осторожно погладила её по плечу, мысленно молясь, чтобы она не схватила её за руку и не засыпала новыми клятвами верности и увещеваниями в том, что готова на ней жениться. Вторую такую тираду Надя бы уже не вынесла – послала бы её к чёрту, ушла и нажаловалась княгине, что её родственница переходит всяческие мыслимые и немыслимые границы.

– Я не могу тебе помочь, – наконец твёрдо произнесла Надя.

– Я знаю. Прости, пожалуйста. Вечно я схожу с ума, вечно всё не так, вечно все вокруг счастливы, а меня словно выбросило на обочину жизни, – Анна Петровна снова утёрла слёзы с глаз.

Катились они по щекам или нет, от них всё равно закладывало нос и шумело в ушах, и жаркий летний полдень начинал казаться серединой зимы – даром, что она обливалась потом даже в тени, ей казалось, она больна, простужена, у неё чахотка, она сейчас задохнётся, бледная, страдающая и нисколько не загадочная.

– Я тоже на обочине жизни, – сказала Надя. – Здесь, в общем-то, не так уж плохо. Было бы лучше, если бы время от времени ко мне не приползали отчаявшиеся бывшие, но это терпимо, – ответила Надя.

– Как ты это делаешь? Или... почему у тебя так хорошо получается скрывать боль?

– Я думаю о стихах, пишу стихи, читаю стихи, и всё вдруг становится хорошо.

– Работа. Точно. Универсальное лекарство, – согласилась Анна Петровна. – Но мне даже она больше не помогает.

– Ищи средство, и однажды ты его найдёшь. В жизни много всего прекрасного помимо любви, и если тебе не везёт, это ещё не значит, что ты плохой человек.

– Я знаю. Но мне эти мысли не помогают.

– Если это тебе не помогает, то и я не могу помочь, – отрезала Надя. – Аня, я очень хочу быть к тебе добра, но ты выводишь меня из себя своим пессимизмом. Я не знаю, что ещё тебе предложить. Не думай о плохом. Плохого не существует.

– Почему же я тогда до сих пор не исчезла?

– Если ты сама сейчас не уйдёшь, я уйду первая.

Анна Петровна кивнула, шмыгнула носом, встала и вышла из беседки. По пути из сада её увидела Софа, праздно болтавшая со своей компанией из девушек, игравших в пьесе актёров. Они лежали на берегу большого пруда перед самым домом, обмахивались веерами и макали в прохладную воду руки и ноги.

– Анна Петровна, присоединяйтесь! А вечером мы думаем покататься на лодке, Её Сиятельство разрешила... – Софа махнула ей рукой, но, заметив, что с ней что-то не так, откланялась перед подругами и побежала за ней как была, босая, в закатанных до колен рейтузах и с расстёгнутым жилетом, благоухающая травой и потом. – Анна Петровна, вы чего? Вас кто-то не слушается? Это всё из-за внеплановой репетиции?

Анна Петровна потрясла головой, ускорила шаг, взбежала по большой каменной лестнице на крыльцо и скрылась в доме. У неё больше не было желания потрошить свою душу перед подругами, близкими или не очень. В конце концов, потроха вещь крайне неприглядная, и они отпугивают нормальных людей, стоит ей вспороть свою грудь.

– Анна Петровна! – Софа спешила за ней по пятам. – Да остановитесь же вы!

– Всё хорошо, Софа, мне просто стало дурно от жары.

– Тогда повернитесь ко мне лицом.

– Нет, всё в порядке.

Анна Петровна не знала Софу так, как её знаем мы, поэтому совсем не ожидала, что она схватит её за плечо, заставит остановиться и насильно развернёт к себе, чтобы узнать, что случилось.

– Вы плачете? Что случилось?

– Красные дни приближаются, – она отмахнулась, из последних сил вымученно улыбаясь сквозь слёзы. – Я увидела мёртвого шмеля, и мне стало его до ужаса жаль, и вот...

– Хотите, мы его похороним с почестями? С залпом из ружья или с грустной песней? – с готовностью отозвалась Софа, гладя её по плечам. – Я сделаю надгробие из спичечного коробка, и мы прикажем лакеям день и ночь сторожить его вечный сон.

– Нет, я думаю, я уже потеряла его в траве... – Анна Петровна не выдержала, и слёзы снова покатились у неё из глаз. – Это ничего, это всё...

– Красные дни, красные дни, – закончила за неё Софа, вздохнула, усадила её на диван в гостиной и обняла. – Жестокие дни.

– Тебе можно доверить секрет?

– Ни в коем случае, – мягко отозвалась Софа, похлопав её по спине. – Я не умею хранить секреты. Но вы всё равно расскажите, я люблю их слушать.

– Никто меня никогда не полюбит, – произнесла Анна Петровна. – Никогда-никогда, никто-никто. Или полюбят меня, но я не полюблю в ответ. Всё всегда будет неправильно, всё всегда будет криво и косо, жизнь всегда будет против меня.

– Почему вы так думаете? Разве такое возможно? Знаете, как там говорят... и на старуху бывает проруха... наверное, – Софе вдруг и самой захотелось расплакаться, и она весьма некстати вспомнила, что ведь и у неё, должно быть, не за горами красные дни, а она совсем перестала считать недели, замотавшись с Джавахир и чувством вины перед ней.

– Почему? А вот это уже настоящий секрет.

– Мне кажется, Женя вас любит.

Анна Петровна вздрогнула.

– Когда кажется – креститься надо, Софа.

– А вы не любите её?

– Какая разница? – она снова попыталась затолкать непрошенные рыдания вниз, в горло, и справилась только с третьей или четвёртой попытки.

«Штырь в спине – всегда помни о штыре в спине, никогда о нём не забывай, и он будет держать тебя крепче, чем земля под ногами».

– Я думаю, для Жени разница очень большая.

– Когда кажется – креститься надо, – повторила Анна Петровна, вставая и пытаясь вдобавок к рыданиям запихать в горло всхлипы. – Я вот так совсем не думаю.

– Что она натворила? Только скажите, я ей шею намылю, честное слово!

– Она ничего плохого не сделала. Она не виновата, что я неудачница. Я пойду. Мне нужно привести себя в порядок, – Анна Петровна безжизненно помахала ей рукой. – Спасибо тебе за всё.

– Да разве я чем помогла..?

Софа осталась одна сидеть на диване и мрачно думать о том, что она совершенно бесполезна, а это было её самое ненавистное чувство.

***

Ксения Евграфовна измеряла шагами коридор, крепко сжимала пальцы в замок и кусала губы. Иногда нервное напряжение достигало пика, и она садилась на скрипучий стул напротив дверей и закрывала лицо руками. Все её движения были такими же напряжёнными, как на том балу, когда Ирина впервые представила нас друг другу. Ксения Евграфовна словно была куклой на скрипучих железных шарнирах, которые не смазывали много лет, и они все заржавели и превратили её из лёгкой фигурки в искривлённую от нервов старую рухлядь. Дёрни за резинки, что держат шарниры в суставах, и она развалится и превратится в бесполезную кучу деталей.

– Ксения Евграфовна, водички? Нюхательной соли? – из столовой выглянула экономка и тронула её за плечо.

– Нет, спасибо, – она вновь встала и стала быстро-быстро ходить из угла в угол.

– Может, чаю выпьете?

– Нет, спасибо.

– Чевой-то там?

– Попытка заключить мир, – коротко ответила Ксения Евграфовна.

– Чево?

– Моя будущая невеста пытается убедить родителей, что она хороший человек.

– Так то невеста ваша была?! Генеральская дочка – ваша невеста, барышня? – экономка потрясённо прикрыла рот рукой. – А чево ж мы ей чаю не налили? Как же мы её встретили... совсем неподобающе... ой-ёй! А если помолвка расстроится?

– Помолвки пока нет, – ответила Ксения Евграфовна и, потеряв всякое терпение, вышла на улицу, чтобы пройтись по аллее за домом и хотя бы прогулкой унять страх и тревогу.

В небе играл новый закат, третий с приезда Ирины, а это означало, что уже завтра она уедет, и они увидятся вновь не раньше, чем через две недели, на сельском балу княгини. Но прежде, чем придёт время тосковать о разлуке, ей предстояло кусать губы в ожидании Ирины.

– Ксюш! Ксюш, ты там? – её голос пронёсся над капустой и репой, рванул по дорожке мимо кустов черноплодной рябины и выскочил на аллею.

Ксения Евграфовна оглянулась и увидела, как Ирина пробирается к ней между грядками, стараясь не наступить ни на что, чтобы, не дай боже, не разгневать её родителей ещё сильнее. На последнем шаге она запнулась за доску, одну из тех, что устилали борозды между грядками, и едва не упала в куст рябины. Ксения Евграфовна бросилась ей навстречу.

– Всё в порядке, я жива, – Ирина выпрямилась, подняв руки. – Даже капуста твоего отца хочет меня убить.

– Как... что они тебе сказали? – она подняла на неё исступлённый взгляд.

– Они, конечно, недовольны, – серьёзно ответила Ирина. – Но не настолько, чтобы лишать тебя счастья, если ты и вправду найдёшь его со мной. Мне остаётся только надеяться на твою благосклонность.

– Но что они сказали? – повторила Ксения Евграфовна.

– Что мои деньги с лихвой перекрывают мой вздорный характер.

Ксения Евграфовна приподняла брови.

– Это если очень сильно упрощать. Твоё и моё приданое совместим – это чёртова гора денег, у них, впрочем, были мысли отказать нам в твоём приданом... Они хотели бы, чтобы ты осталась жить дома, потому что у нас нет устоявшейся традиции и не бывает такого, чтобы две жены селились исключительно у той, которая одевается как мужчина. Но я настояла на том, что хочу увезти тебя. В конце концов, не такая уж даль – всего лишь другой конец города...

– Решаешь за меня?

– Тебе понравится моя семья. У нас всё по-другому. Поверь, ты сама захочешь уехать, когда узнаешь их.

– Приданое мы ещё обсудим.

– Хочешь оставить его родителям?

– Ты сама говоришь, что твои деньги перекрывают твой вздорный характер, – хмыкнула Ксения Евграфовна. – А им нужны деньги.

– А тебе нужна справедливость!

– Что они сказали о тебе?

– Твоя мать очень мило добавила, что моя настойчивость и упорство – хорошие качества, потому что с такой женой ты никогда не будешь бедствовать.

– Как за каменной стеной, – усмехнулась Ксения Евграфовна.

– Правда? – переспросила польщённая Ирина.

– Иногда эта каменная стена падает прямо на меня.

– Они не будут препятствовать – вот что самое главное. И, может, однажды их улыбки при виде меня даже не будут вымученными.

– Хорошо.

Ксения Евграфовна шагнула к ней и крепко обняла. Ирина от неожиданности не сразу обняла её в ответ, и пару мгновений стояла столбом, заставляя себя поверить в реальность происходящего. Ноги были ватные, сердце дёргалось в горле, руки дрожали. Кажется, нюхательная соль была нужна ей, а не её невесте.

Солнце садилось за горизонт и, выглядывая из-за стволов тополей, подслушивало, как две всегда закрытые и сдержанные девушки с улыбками спорили, какой будет их будущая жизнь. Оно бегало по их лицам, делая бледные щёки розовыми, а их тёмные глаза – светящимися и тёплыми, и, казалось, так оно хитро пробиралось в их будущее, чтобы убедиться в том, что оно будет светлым.

Ирина смотрела по сторонам, и тополя, которые она ненавидела за пух, лезущий в нос и глаза, медленно превращались в её любимые деревья, потому что они уже стали частью её самого любимого воспоминания.

– Ты приедешь к нам на ужин, и поймёшь, что лучше места просто не существует. Моя сестра вовсе не всегда сварливая диктаторша, и её муж большой шутник, и мои родители замечательные люди, и даже бабушку забыть невозможно. Я уж не говорю о детях...

– Детях?

– У меня трое племянников, старшей десять, среднему шесть, младшему четыре, и я... просто думала, чуть-чуть, между делом, может... Знаешь, совершенно случайная мысль пришла в голову какое-то время назад, если вдруг моя будущая жена не будет против, если она, так сойдётся, будет любить маленьких спиногрызов так же сильно, как и я, то...

– Ты хочешь завести детей?

Ирина кивнула и опустила взгляд. Даже её, бывало, в самые ответственные моменты покидали слова.

– Как? И сколько? – осторожно спросила Ксения Евграфовна.

– Усыновить или удочерить – указ о равных браках позволяет и даже поощряет это. А сколько... я не знаю, справлюсь ли я хотя бы с одним, но, может...

– Тебе не придётся справляться с ребёнком одной.

Ирина посмотрела на неё, и надежда засверкала в её глазах ярче, чем солнце, всё выглядывавшее между стволов тополей и никак не желавшее уходить за горизонт.

– Так сколько? – Ксения Евграфовна взяла её за руку. – Отнесись к этому как к торгам на бирже или аукциону. Посмотрим, на каком числе мы сойдёмся.

– Боже, как с тобой всё просто... Правда. Это не сарказм.

– А вот с тобой не очень.

– Хотя бы двое спиногрызов. Но, может, этого станет мало и... Как насчёт четверых?

– Два – хорошее число и уже не маленькое.

– Бог любит троицу.

– Я верю только в одного бога – в науку.

– Хорошо, двое.

– Рано сдаёшься.

– Я на месте разберусь, может, тебе самой не захочется останавливаться на двух, – Ирина подняла её руку и стала перебирать её пальцы, ласково поглаживая.

– Признайся, ты просто хочешь обойти свою сестру в количестве детей?

– Я не смогу, даже если очень захочу, она-то их сама рожала...

– Они не должны будут чувствовать, что они нам не родные. Ни капельки. Это будут наши дети, такие же наши, как дети твоей сестры – дети твоей сестры. Не знаю, как это сделать, но, наверное, ключ ко всему – любовь?

Ирина кивнула. Она никогда не думала, что разговор о детях вдруг станет самым романтичным событием в её жизни. Ксения Евграфовна улыбнулась и продолжила с вдруг проснувшимся азартом:

– Все дети будут изучать языки, алгебру, геометрию, право и географию. И писать они начнут не позже восьми лет.

– Как насчёт танцев, верховой езды и фехтования?

– Посмотрим, найдёшь ли ты в расписании моих детей место для фехтования. Я предпочитаю науки, которые учат лечить, а не калечить.

– Нет, на верховой езде и танцах для наших общих детей я буду настаивать.

– Раз в неделю будет достаточно.

– Если они захотят выйти в общество – им понадобится чуть больше практики. Верховую езду можно подвинуть, танцы – непозволительно. Четыре занятия в неделю.

– Пусть лучше учат латынь и греческий.

– На латынь согласна, это жизненная необходимость, греческий отвергаю, – отрезала Ирина.

– Если ни один ребёнок не станет филологом, это будет твоя вина, – возмутилась Ксения Евграфовна.

– Я-то думала, ты захочешь выпустить в жизнь легион маленьких врачей.

– Без филолога в семье не будет души. Моя мама может вести на латыни целые беседы.

– Тогда моё условие: фортепиано, скрипка и флейта.

– Ни за что!

– Без музыканта в семье не будет души! – возмутилась Ирина.

– Может, тогда лучше пение? – предложила Ксения Евграфовна.

– Пение тоже важно, хорошо. На пении мы сойдёмся. Ты умеешь петь?

– Как побитый павлин? Умею.

– Похоже, наши дети будут глубоко несчастны.

– Зато талантливы. Из языков в дополнение к древним будет немецкий.

– Французский! – немедленно вспыхнула Ирина. – И я буду говорить с ними по-французски.

– Я знаю немецкий лучше французского.

– Мы не можем заставлять детей учить больше трёх языков – это уже жестоко.

– Тогда английский или польский? Чтобы ни тебе, ни мне? – Ксения Евграфовна усмехнулась.

– Может быть. Но мне не нравятся англичане. Слишком чопорные и успешные, как твои родители, – за эти слова Ирина получила болезненный тычок в бок.

Прощаясь, Ксения Евграфовна украдкой сунула ей за ухо ромашку. Ирина смущённо потрогала цветок, и тот чуть не упал. Ксения Евграфовна поправила его и приказала больше не трогать.

– До встречи. И до новой дискуссии, – сказала она.

– Ещё бы, мы даже не приступили к обсуждению расходов и едва задели распределение домашних обязанностей.

– С конюхами общаться будешь ты. И следить за их работой тоже.

Ирина усмехнулась.

– Хорошо. Я справлюсь.

– Не забыла цилиндр и перчатки?

– Всё при мне.

– Тогда лёгкой дороги.

– Спасибо. Я буду писать каждый день. Ты только отвечай.

– Я буду каждый день описывать тебе новые болезни. И ты будешь вынуждена всё это читать.

– Похоже, я самая счастливая женщина на земле...

Вдруг Ксения Евграфовна опустила ладонь на Иринину щёку, притянула к себе и поцеловала, скромно и невинно, но обещая, что впереди ещё целая жизнь планов, торгов и договоров. Целая жизнь, чтобы не соглашаться с тем, как и сколько потратить, чему учить детей, что есть на завтрак и на ужин. Ирина будто вновь оказалась на чьей-то свадьбе и готова была расплакаться, пока на заднем плане пел хор и сморкалась Софа.

***

В пути Цешковская не находила себе места. Мы с Ириной с опаской наблюдали, как она без остановки курит трубку два часа напролёт. Табак тлел и сгорал, но она сыпала внутрь ещё, и он загорался с новой силой, и трубка дымила, как дуло только выстрелившего орудия. Она не говорила с нами, но снова и снова закидывала лодыжку одной ноги на колено другой, а затем меняла ногу, а затем меняла вновь.

Мы прибыли на следующий день поздней ночью из-за некоего государственного мужа, которому на станции запрягли последних лошадей в обход нас. Цешковская обругала смотрителя так, что мы с Ириной только беспомощно смотрели и не смели и слова вставить.

А едва мы приехали, она открыто спросила у встречавшей нас княгини, не вернулась ли Сашка. Княгиня покачала головой. Цешковская молча забрала свой саквояж и поднялась на крыльцо. Аусдис, стоявшая подле княгини, оглянулась, провожая её взглядом.

– Давайте, давайте, вперёд-вперёд, поздно уже, разве вы не хотите побыстрее смыть с себя дорожную пыль и спать, как убитые? – княгиня улыбнулась нам с Ириной.

– Екатерина Алексеевна, она почти согласилась, – вдруг с ходу выпалила Ирина. – Она не забыла меня. Она... потрясающая, и я женюсь на ней, во что бы то ни стало, – беспомощная улыбка расплылась у неё на лице.

– Я рада, дитя моё, – княгиня уже было потянулась обнять её, но замерла. – Только, если ты не против, я обниму тебя, когда ты примешь ванну.

Ирина рассмеялась, звонко, не скрываясь и не подавляя радость, чтобы оставаться собранной и идеальной. Невозможно было смотреть на неё и не улыбаться. Когда она была счастлива, она нисколько не походила на ворону, она была жар-птицей.

Вернувшись в свою комнату, я зажгла пару свечей и стала в ночи торопливо разбирать саквояж: я брала совсем немного вещей, поэтому мне показалось, что, даже уставшая и едва передвигающая ноги, я с этой задачей справлюсь за пару минут. Я отложила все водные процедуры на утро и отослала сонную горничную отдыхать, сбегала на кухню, чтобы украсть чего-нибудь перекусить, и уже было собралась спать, как в мою дверь постучали.

Я замерла и вдруг поняла, что мечтаю о том, чтобы моей ночной незваной гостьей оказалась Анна Петровна. Но дверь отворилась, вошла Софа и грустно уселась на мою кровать, даже не спрашивая разрешения – ей оно никогда не требовалось.

– Срочный разговор? Или срочное дело? – спросила я. – Когда подруга возвращается откуда-то, её следовало бы хотя бы поприветствовать...

– Я говорила с ней, – тихо сказала Софа.

– С кем?

– С Анной Петровной.

– Дай угадаю: вы вместе смеялись надо мной?

– Она плакала.

Что-то внутри оборвалось. Я забыла, что складывала в ящик комода штаны и так и осталась стоять, сжимая их в руках.

– Когда? Почему?

– Пару дней назад. Я попыталась помочь, но я совсем не умею помогать. Поговори с ней, пожалуйста. Это больше не шутки. Кажется, ей очень тяжело. Не думала, что девушке, у ног которой сама Ростовцева, может быть так одиноко.

– Что она тебе сказала?

– То и сказала. Иди и поговори.

– Прямо сейчас? – я бросила штаны в ящик и захлопнула его, уже готовая выбежать вон.

– Нет, конечно, ты, наверное, воняешь. Если ты и вправду что-то к ней чувствуешь, перестань стоять в стороне, когда она нуждается в помощи. Ей-богу, ты всё так усложнила, что теперь на вас обеих смотреть невыносимо!

– Но она сама сказала, что выбирает Ростовцеву, и я ничем не могу ей помочь в её одиночестве...

– Да врёт она тебе, чёрт подери! Так же, как ты врёшь ей! И всё это происходит только из-за вашего вранья и гордыни! – не выдержала Софа.

– Не кричи на меня.

Она замолчала, сжав губы.

– Я привыкла к этому, – продолжила я, пытаясь подавить дрожь в голосе. – И я не хочу её потерять. Потому что пока всё так, как есть, у меня остаётся возможность видеть её и говорить с ней. Это больше, чем ничего. А потом она уедет, я вернусь на службу, и... у меня не останется ничего, кроме воспоминаний.

– Ты такая козявка, что аж противно. Женись на ней, чёрт тебя подери!

– Ой, кто бы говорил! – возмутилась я.

– Мы не обо мне сейчас разговариваем!

– Она не согласится.

– Она приехала специально, чтобы найти жену!

– Ей не нужна такая, как я.

– Да что с тобой не так, скажи на милость?!

Я покачала головой. Даже думать об этом было выше моих сил. Софа тоже не была бы моей подругой, знай она обо мне чуть больше, чем я предпочитаю рассказывать, а Ирина с Сашкой и подавно. Я самозванка, как мой однофамилец-воевода, и стоит мне открыть рот – меня будут ждать камни и смерть.

Софа ушла, хлопнув сначала моей, а затем своей дверью, но вскоре по коридору вновь проскрипели её шаги: она покинула флигель, обошла его и, как делала уже не меньше пяти раз, залезла в дом через окно на первом этаже, поднялась наверх и полночи провела в объятиях княжны Даудовой.

– Ты пахнешь розой, – призналась Софа, мягко гладя по щеке лежавшую рядом Джавахир.

– Да, я люблю пахнуть чем-то редким и приятным. А что такое? Снова фантазируешь о том, как я принимаю ванну? – нахально переспросила Джавахир, поправляя на груди одеяло.

– Знаешь, что ещё иногда называют розой? – не удержавшись, шёпотом спросила Софа.

– Что?

– Вот это прекрасное место, – Софа нащупала под одеялом бедро Джавахир, провела по нему пальцами вверх и коснулась её между ног.

Джавахир потрясённо улыбнулась.

– Роза? Кто-то называет её розой?

– Я называю. Когда хочу позлить Ирину, – под одеялом Софа положила ладонь на её живот.

– Красивая метафора... Но она скорее похожа на... может быть, губы?

Софа прыснула.

– Теперь ты знаешь, почему я подарила тебе розы в свой самый первый визит.

Джавахир снова потрясённо улыбалась.

– Да как ты... вот над чем вы тогда смеялись? Как вы..! Я приличная девушка, София Ивановна! А вы на второй день знакомства подарили мне букет с намёком на... столь интимное место! Если бы мой брат знал...

– Но он не знает.

– О, иди к чёрту! – она засмеялась. – Я бы сгорела со стыда. Ты это намеренно сделала?

– Да просто так, смеха ради.

– Но я понравилась тебе с самого первого бала? – вдруг застенчиво уточнила Джавахир.

– Понравилась.

– Врёшь. Ты со мной только поздоровалась, когда нас представили. И криво улыбнулась. И я подумала, что ты слишком много о себе думаешь.

– А что я должна была делать, ты немедленно начала флиртовать с Женей! Это я должна спрашивать, понравилась ли тебе я. Хотя ты уже ответила, – возмутилась Софа.

– Ты выглядела слишком хорошо, чтобы быть настоящей. Эти твои... синие глаза, и светлые волосы, и светлая кожа вместе завораживают. Я боялась смотреть тебе в глаза, – на этих словах Джавахир Софа сжала губы, подавляя довольную улыбку. – И Женя выглядела на твоём фоне безопаснее: казалась серьёзной, сдержанной, учтивой – одним словом, как принц из сказки. Хотя...

– Что «хотя»?

– Женя мне и вправду понравилась больше. Поначалу.

– Это ещё почему?

– Не знаю. Доброе лицо? Я не ожидала, что это она бросит меня посреди танца, а ты спасёшь.

– Ну, я не спасала. Женька сама толкнула меня к тебе.

– Может, она напомнила мне того друга моего брата. Помнишь, я рассказывала о нём? Его фамилия Александров, если ты вдруг его встретишь. Я совру, если скажу, что не... засматривалась на него и не собиралась написать ему любовное признание, когда мне было пятнадцать.

Софа притворно охнула, прикрыв рот рукой.

– Так ты не всю историю мне рассказала!

– Я не могла сказать тебе, что занимаюсь всем этим из-за своей первой любви. Мне хотелось показаться более благородной, чем я есть на самом деле.

– Это всё равно благородно, – Софа покачала головой.

Червячок грыз её изнутри. Скажи ей. Она может тебя понять. Посмотри, как она говорит об этом Александрове! На его месте можешь быть и ты. Скажи, она не высмеет тебя, как другие...

Но разве на это она подписывалась? Разве это всё не обман? Разве Софа – не ходячий обман? Для страны, для армии, для сослуживцев, для отца, для самой себя? И особенно для Джавахир? Она представилась ей одним человеком, но в тайне мечтает стать другим. Разве можно такое простить?

– Знаешь, я... – вдруг начала Софа, но осеклась и не смогла заставить себя сказать ни слова. – ...я хотела попросить тебя кое о чём.

Джавахир устремила на неё взгляд своих страшно прекрасных чёрных глаз. Она заметила, что ровно секунду, прежде чем Софа окончила предложение, что-то было не так, и под одеялом накрыла её ладонь у себя на животе своей.

«Давай же, ты ещё можешь сказать!» – шептала Софе та её часть, которая всегда бросалась в омут с головой.

«Это равносильно предательству!» – кричал панический страх, обитавший внутри всю сознательную жизнь.

Софа вздохнула и сдалась. Непобедимая Софа была побеждена собственными мыслями – её самым страшным внутренним тюремным надзирателем. Его силы были безграничны, по его приказу Софа покрывалась потом и молчала, молчала, молчала, когда смертельно хотелось говорить, пока не научилась говорить о чём угодно, кроме того, о чём молчала.

– Не прячься от меня под одеялом, – наконец выдала она вместо того, что на самом деле хотела сказать. – Мне так хочется на тебя посмотреть. Ты прекрасна и идеальна, каждый твой сантиметр, спрятан он под платьем или нет.

Джавахир зарделась.

– Не знаю, я... не могу себя пересилить. Одно дело, когда ты целуешь... мою розу, и другое – после.

«Она поддерживает даже твои глупые шутки!» – шептал голос, который был автором её самых безумных идей.

«Но то, что ты скрываешь от неё и от всего мира – далеко не шутка», – шептал голос, который её всегда за эти идеи корил.

– Ты остаёшься всё так же прекрасна. Я одинаково схожу по тебе с ума до, после и во время этого. Можно я просто посмотрю на тебя, тихонько восхищаясь?

– Обещаешь молчать?

– Буду нема, как рыба. Наверное.

– Можно я закрою глаза?

– Ты можешь смотреть в мои.

– Не могу.

– Конечно, можешь.

Джавахир протянула ей свой край одеяла.

– Только давай ты.

Софа медленно стянула с неё одеяло и отпихнула его к изножью кровати. Джавахир лежала на боку, положив одну руку под подушку, а другую, нервно сжатую в кулачок, уперев в матрас напротив живота – так она изо всех сил сдерживалась, чтобы не прикрыться. И смотрела исключительно в Софины глаза. А Софа смотрела на её тело и водила рукой от её груди к плечу, от плеча к талии, от талии к боку и бёдрам.

– Ты прекрасна.

– Это ты уже говорила.

– Я никогда не видела девушку, столь же смелую, как ты.

– А парня?

– И парня тоже не видела, – она улыбнулась. – Ты такая одна.

– Это я не видела... – начала было Джавахир, но Софа покачала головой, и она замолчала, напряжённо принимая её ласку. – Это странно. Открываться, когда столько лет была закрытой, и пыталась быть порядочной и безгрешной, – вдруг прошептала она, прикрыв глаза.

– Может, даже не странно, а страшно. Но ты такая смелая, что мне хочется плакать, – серьёзно ответила Софа. – Я никогда не буду такой же.

Джавахир пожала плечами и попыталась обратить этот разговор в шутку – одним словом, сделать то, чем была знаменита сама Софа. Она стала рассказывать, как ходила за Александровым хвостиком, дарила ему засушенные цветы, щедро смазанные её духами, как читала романы, представляя его на месте любви главной героини, как расспрашивала о нём брата, думая, что тот ни о чём не подозревает, как пафосно писала в дневнике о своей загадочной запретной любви и мечтала, чтобы Александров дождался её и они поженились на её восемнадцатый день рождения.

Софа смеялась и уточняла детали, а потом и вовсе призналась, что её первой любовью была дочь торговки на несколько лет старше неё, тринадцатилетней сорвиголовы, и она каждый день уговаривала гувернёра сходить на рынок и купить у них что-нибудь, лишь бы увидеть эту девушку. Рассказывая обо всём этом, Софа вдруг вспомнила, как в семь лет впервые запротестовала против платья, а отец послушно заказал ей кучу штанишек и камзольчиков, потому что она угрожала ему в противном случае круглый год ходить в пижаме, а то и вовсе голышом.

От этих воспоминаний ей вдруг стало безумно грустно. Червячок в голове делал своё дело – так Софа и жила каждый раз, уходя в увольнение. Всё вокруг напоминало ей, что служба – иллюзия, где её видят тем, кем она хочет быть, а её настоящая жизнь – это та жизнь, в которой дама на балу будет обращаться к ней как к вахмистру, своей хитрой улыбкой подразумевая, что никакой она не Финкельштейн, и не нужно ей им притворяться...

– А как там твои переговоры с высокими лицами? Расскажи, мне очень интересно, – вдруг спросила Софа.

– О, ты знаешь, весть дошла до графа Шереметьева, дяди нашей Шереметьевой, и позавчера он сам первым написал мне, что обеспокоен...

И Софа слушала её, чувствуя, что она не одинока, а грустные мысли потихоньку отпускали её. Как они могли не отпустить, когда она лежала в постели с прекрасной княжной, которая готова была горы свернуть ради несчастных людей вроде неё?

***

Утром под моим окном шумели девушки, собиравшиеся на пруды и я, старательно вытирая мокрые волосы, выглянула наружу. Анны Петровны среди них не было, а это могло означать только одно – пора нести ей пирожные.

Мне понадобилось не больше пятнадцати минут, чтобы привести себя в порядок и добежать до кухни. Кухарки стали перешучиваться при виде меня, своей самой частой гостьи, но не отказали мне в пирожных и чае, только забавно прищурились, когда я сказала, что затеваю пир не для себя, а для подруги, и принести их следует в её комнату.

Когда я постучалась к Анне Петровне, мне открыла горничная, та самая Марфа Кирилловна, и окинула меня осуждающим взглядом.

– Опять вы?

– Опять я.

– Анна Петровна никого сегодня не принимают!

– Она ещё не встала?

– Как тут не встать... – зло пробормотала горничная.

– Я обещала прийти к ней именно тогда, когда она никого не принимает. Спросите у неё, она вам то же самое скажет, – ответила я, молясь, чтобы Анна Петровна не прогнала меня, несмотря на молчание и холодность, царившие между нами уже много дней.

– Кто там, Марфа Кирилловна?

Сердце забилось чаще. Мне захотелось высунуться в дверной проём и закричать: «Анна Петровна, мне очень жаль, умоляю, впустите меня!»

– Амазонка это ваша, барышня, – буркнула та.

Анна Петровна замолчала. Я подавила желание сделать что-то безумное и осторожно заговорила, схватившись за дверной косяк, чтобы, если воинственная Марфа Кирилловна попытается отпихнуть меня, остаться на месте:

– Анна Петровна, впустите, пожалуйста. Я... – что я могла ей сказать? Какие слова могли убедить её позволить мне войти? – ...скучала по вам. И я ненавижу быть с вами в ссоре.

– Это не ссора, – тихо отозвалась она.

– А что же это тогда?

Мне было невыносимо говорить с ней и не видеть её.

– Я не знаю.

– Мне очень жаль. Мне безумно жаль, и я принесла вам пирожные, – произнесла я. – То есть, их уже несут, у меня их с собой нет. И чай. Как и обещала. Пожалуйста, не выгоняйте меня...

...без вас я как пустое место, бесполезная лесбиянка, тоскливый носок, потерявший свою вторую половинку, заблудившаяся в дыме орудий кавалерист-девица, которая никогда не должна была покинуть поле боя, но покинула обманом, и теперь она самозванка в мире живых.

Я сглотнула и продолжила:

– Я бы очень хотела сказать вам правильные слова, но у меня их нет. У меня есть только глупые слова. Я не знаю, что мне делать, если вы меня не впустите. Может, я останусь ночевать прямо у вашего порога.

– Я вас выгоню до того, как наступит ночь, – глухо отозвалась Анна Петровна.

– Пожалуйста, не надо.

Где-то на другом конце коридора скрипнула дверь. Марфа Кирилловна выглянула из-за меня наружу и захлопнула дверь перед моим носом, а я не успела даже пискнуть в знак протеста. По коридору прошла одна из гостий княгини – та, которая в пьесе играла отца Гермии. Она вопросительно посмотрела на меня, а я пожала плечами. Мне было нечего сказать в своё оправдание.

– Кого-то ждёте?

Я снова пожала плечами. Она повернула к лестнице и стала спускаться вниз – должно быть, моё молчание обидело и её тоже. Да и какая теперь разница? Одной обиженной девушкой больше, одной обиженной девушкой меньше – мне не привыкать.

Вдруг дверь распахнулась, и я едва успела отстраниться, чтобы мне не прилетело по лбу. Передо мной оказалась Анна Петровна. Бледная, мрачная, с волосами, собранными в косу, и в домашнем платье.

– Заходите уже. Никого нет?

– Нет, меня видела Таня.

– Да и к чёрту, – она отмахнулась, чуть поморщилась, положив руку на живот, и пропустила меня внутрь.

Я робко вошла и остановилась посреди комнаты, не зная, что делать и куда себя девать. Сложила руки за спиной, а потом сцепила перед собой, воровато оглянулась, встретилась взглядом с Марфой Кирилловной и тут же отвела глаза.

Анна Петровна села на свою кровать и махнула Марфе Кирилловне рукой. Та повозмущалась, но всё же подчинилась и ушла, едва слышно прикрыв за собой дверь. Анна Петровна посмотрела на меня, я посмотрела на неё.

– Ну? И где пирожные? – проворчала она.

– Я не знаю. Задерживаются?

– Им лучше поторопиться, я жажду сахара.

– Я могу сходить...

– Стойте на месте и не смейте никуда уходить, – она наставила на меня палец, а потом снова поморщилась.

Вместо этого я подошла к её кровати и села рядом. На уважительном расстоянии.

– И так всегда? – осторожно спросила я, взяв её за руку.

Она её не отняла.

– Иногда похуже, иногда получше. В этот раз, очевидно, хуже. На третий день будет легче, но пока я буду умирать.

– Может... приляжете?

– Я не фарфоровая кукла, у меня просто болит живот, – огрызнулась она и вновь поморщилась. – Ладно, беру свои слова назад, мне лучше всё-таки прилечь.

Она отпустила мою руку, осторожно забралась на кровать с ногами и опёрлась спиной об изголовье. На мгновение прикрыла глаза, а потом открыла и посмотрела на меня, словно собиралась угрожать.

– Вообще, я не беспомощная. Я могу делать дела, даже поехать куда-то, если обстоятельства обязывают. Только не верхом. Просто, если есть возможность отдохнуть, я отдыхаю...

– Не нужно оправдываться, – сказала я; видеть её такой было ещё тяжелее, чем не видеть совсем. – Не переживайте ни о чём, вам уже некуда падать в моих глазах. Быть не в порядке – нормально, и отдыхать, когда это нужно – тем более.

– Идите сюда, – вдруг сказала она, похлопав по левой стороне кровати. – Да не бойтесь. Я действительно не кусаюсь. Только топлю мир в крови.

Отказать ей было невозможно. Я обошла кровать, сбросила свои тапочки и села рядом, тоже опираясь об изголовье, разве что я сидела чуть более прямо, и со стороны могло показаться, что я намного выше неё.

– Что будем делать? – спросила она, посмотрев на меня снизу вверх.

Я улыбнулась и пожала плечами.

– Ждать пирожные?

– У меня под подушкой лежит Адам Смит.

– У вас под подушкой лежит какой-то англичанин?! – в шутку воскликнула я.

– Шотландец, – поправила Анна Петровна. – Там лежит его «Богатство народов», я вчера решила перечитать, чтобы уснуть, но вместо этого начала вникать в то, что там написано.

– Я бы не ушла дальше первой страницы, – я вытащила книгу, на которой, как оказалось, я сидела, даже не замечая этого, и открыла на той странице, которая была заложена плетёной закладкой.

– Читайте, – велела Анна Петровна.

– Хотите меня усыпить?

– Читайте вслух, с выражением, и тогда не уснёте.

– С какой строки?

– Главное, чтобы с начала какого-нибудь предложения, – она придвинулась ко мне и положила голову мне на плечо, а я едва подавила улыбку.

Клянусь, мне не приходилось испытывать ничего приятнее этой тяжести на плече, и я на всякий случай совершенно перестала двигаться, чтобы не спугнуть её, как на том балу, той ночью, когда мы только познакомились.

– «Существуют такие копи, продукт которых может покрывать лишь оплату труда и возмещение капитала, затрачиваемого при их разработке, вместе с обычной прибылью на него...» – начала я и читала, читала, читала, пока не потеряла смысл слов и не заупрямилась. – Это какой-то кошмар, Анна Петровна!

– Тш-ш-ш, продолжайте, – ответила она, прижимаясь поближе и зачем-то обхватывая мою руку ладонями, но мне было грех жаловаться – я была в восторге от любых её прикосновений, потому что каким-то неведомым образом они напоминали мне, что я жива.

– Я ничего не понимаю, – пожаловалась я.

– Вам и не надо понимать, вы для меня читаете, а я читала предыдущие девяносто страниц и мне всё кристально ясно. Давайте-давайте.

Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться:

– «...В странах, производящих каменный уголь, цена последнего везде стоит ниже этого максимального уровня. В противном случае уголь...»

Всего через один абзац нам принесли пирожные и чай, и Анна Петровна, пожевав парочку и выпив чашку чая, снова прижалась ко мне, и я снова стала читать ей. Текст был не самым сложным – мне приходилось читать художественные книги, которые были написаны языком в разы тяжелее для восприятия, – но я, хоть убей, мгновенно забывала всё, что вылетало у меня изо рта, и не могла совместить ни тезис с выводом, ни начало предложения с его концом.

Через четыре страницы у меня стал хрипеть голос, но Анна Петровна словно и не заметила этого. Я бросила на неё взгляд: она задремала у меня на плече, и её ресницы чуть дрожали, и губы чуть приоткрылись, и на лоб упала волнистая прядь, выбившаяся из косы. Я испытала непреодолимое желание поцеловать её, которое, должно быть, было не понаслышке знакомо тому самому принцу, что пролез через терновые кусты к старому замку и нашёл в нём ещё живую Спящую красавицу. Одна разница в том, что я давно знала её и давно была в неё влюблена.

Как вы могли догадаться, потревожить Анну Петровну я не осмелилась и продолжала читать, пока через пару страниц она сама не открыла глаза и не поняла, что случайно уснула.

– ...оборотный капитал, говорите, да? Да-а, ох уж этот оборотный капитал, – пробормотала она и зевнула. – Расскажите лучше ещё какой-нибудь миф.

– Вам надоел ваш подподушечный шотландец? – я закрыла книгу, заложив последнюю прочитанную страницу закладкой.

– Нет, нисколько, я попозже ещё почитаю. Я же обещала вам почаще читать, правда? Чтобы вам не было скучно со мной?

– Мне не скучно с вами, мне скучно с вашим шотландцем.

– Тогда расскажите миф.

Я на мгновение задумалась, отложив книгу. Анна Петровна подняла голову с моего плеча, наблюдая за мной. Не знаю, чего в этом было необычного, я много раз ловила на себе её взгляд и почти привыкла к нему, и чувствовала всё то же тепло внутри, но в этот раз...

– Вы не поверите, Анна Петровна, – шёпотом произнесла я. – Я забыла все мифы.

Она улыбнулась, в её взгляде сквозило неверие.

– Не может такого быть.

– Теперь вспомнила.

– Другое дело, – отозвалась она, не отрывая от меня глаз.

И снова наши лица оказались пугающе близко друг к другу, и снова сердце билось слишком быстро, и снова я вся напряглась, боясь непонятно чего. Того, что она вдруг протянет руку и коснётся моей щеки? Взъерошит волосы? Едва не коснётся кончиком своего носа моего? Улыбнётся напротив моих губ? Или, быть может, сморщится и схватится за живот, а мне придётся наблюдать её боль, не в силах ничем помочь?

– Зевс всегда любил с кем-нибудь... покувыркаться... – наконец начала я.

– О, разумеется, – она хихикнула.

– И однажды он кувыркался с какой-то нимфой в горах, и Гера спустилась с небес, чтобы поймать его во время измены. Какая-то птица наболтала ей, где прохлаждается её муж, и она отправилась туда, но её поймала нимфа по имени Эхо и заболтала, убедив, что Зевса здесь не было уже давно. Гера обругала несчастную птицу, но та клялась, что не солгала, и тогда Гера вновь спустилась в те горы, и обман Эхо раскрылся.

Анна Петровна снова уложила голову мне на плечо. Мне стало чуть легче без её пристального взгляда, и рассказ полился с новой силой.

– В наказание она забрала у болтливой Эхо дар речи. Отныне она могла только повторять последние слова, сказанные другими людьми. Как эхо.

– Греки гении, – усмехнулась Анна Петровна, беря меня за руку и переплетая наши пальцы.

– Есть немного, – согласилась я, пытаясь привыкнуть хотя бы к самому факту, что она держит меня за руку, так невозмутимо, так невинно и нежно. – Эхо спряталась в лесах, но в тех же лесах она однажды повстречала Нарцисса, прекрасного юношу, который...

– Посмотрелся в воду и влюбился в самого себя?

– Точно. Он оторвался от друзей на охоте и заблудился, и Эхо зашуршала листьями дерева позади него, он оглянулся и спросил: «Кто здесь?», а Эхо вышла к нему, ответив: «Здесь». Там была красивая игра слов, такая, что, повторяя последние слова Нарцисса, Эхо непременно его оскорбляла, и в результате он прогнал её, а она испытала такой стыд, что убежала в горы и спряталась в пещере. Она никогда больше не показывалась людям, и постепенно от неё не осталось ничего, кроме её голоса, который путники и охотники слышат в горах до сих пор.

– Всё вы помните, – пробормотала Анна Петровна, играя с моими пальцами.

– Всего лишь забыла самую смешную часть. Я люблю этот миф, и я его испортила. Во всей греческой мифологии вы не найдёте героини более похожей на меня.

– И вправду. За исключением того момента, когда она влюбилась в мужчину.

– Я представляю Нарцисса златовласой охотницей, и мне становится в тысячу раз проще понять Эхо.

– Я так в детстве меняла местоимения в песнях.

– Я тоже.

Она улыбнулась и расправила левую ладонь. Я тут же решила, что она больше не хочет держать меня за руку, и собиралась опустить руку, но она схватила мою ладонь правой рукой и приложила вплотную к своей. Изгиб к изгибу, палец к пальцу. Моя ладонь рядом с её казалась несколько неуклюжей: её ладонь была мягкой и гладкой, моя – грубоватой и мозолистой. У нас обеих были короткие ногти, но у неё они были аккуратнее подстрижены. И её пальцы оказались чуть длиннее моих.

Анна Петровна улыбнулась, разглядывая наши руки. А я вдруг так смутилась, что не могла произнести ни слова, напрочь забыла, о чём мы говорили, и вспоминала только о том, что пальцы Сивиллы творили с Антиопой.

– Расскажите ещё что-нибудь.

У меня в голове не осталось ни единой мысли.

– Может, я лучше почитаю вам вашего шотландца?

– Если не согласитесь, я утоплю мир в крови, – притворно пригрозила она, снова переплетая наши пальцы и угрожающе сжимая мою ладонь в своей.

– Только ради спасения мира, – я хорошенько сосредоточилась, выдавливая из памяти хоть что-нибудь. – Слышали ли вы, что Афину часто называют Палладой?

– Эмилия Фёдоровна как-то упоминала, – ответила она.

– О, конечно. Разумеется. Она писала Афину, она, должно быть, всё о ней знает, – я вздохнула.

– Ревнуете?

– Нисколько, – ответила я так, что было ясно, насколько сильна моя ревность; Анна Петровна подавила улыбку и даже немного покраснела. – Я слышала, есть много объяснений, что это за Паллада такая, но одна из версий мне нравится больше всего. У юной Афины была подруга, и её звали Палладой. Или это была её молочная сестра? Хотя Афина родилась из головы Зевса уже взрослой и с доспехами, откуда у неё может быть молочная сестра?.. Я всё забыла, клянусь...

Невозможно помнить умные вещи, когда она так близко ко мне.

– Ничего страшного. Расскажи то, что помнишь.

На какое-то время мы испуганно замолчали. Анна Петровна совершенно случайно вдруг заговорила со мной на «ты», и мы обе были к этому совершенно не готовы. Не знаю, как, но я собралась с духом и продолжила, словно ничего страшного не случилось:

– Афина очень любила эту Палладу. История, правда, умалчивает, какая это была любовь, платоническая или романтическая, но однажды они играли вместе, а может, учились бою, а может, были на охоте. Афина метнула копьё и случайно попала в Палладу, и та умерла у неё на руках. С тех пор в память о ней она зовётся её именем – Афина Паллада.

– Грустно.

– Не нужно звать греков гениями, они всегда найдут способ вас разочаровать. Ваша Ростовцева была права: в тех же Афинах женщины всю жизни проводили дома, и это было ужасно. В Спарте вот, например, было куда легче, и туники короткие носили, и спортом занимались, и хозяйство им принадлежало, и адюльтеры в некоторых случаях были допустимы...

– Мне не нравятся истории, в которых женщины страдают. А у вас в истории про Антиопу и Жрицу Анну кто-нибудь умрёт? Только не говорите мне, что собираетесь убить Антиопу.

– Ни за что. Анна спасёт её, рискнув своей жизнью.

– Как? – глаза у неё загорелись любопытством.

– Соврёт всему городу, что ей было видение, и Артемида сообщила ей, что хочет видеть её среди своих жриц. И Антиопа будет жить в храме.

– И они... будут вместе?

– Пока сама Артемида не потребует справедливости и не призовёт их к ответу...

– О нет.

– О да. Иначе будет скучно.

– А я люблю скучное, и чтобы все были счастливы.

– Поэтому вы читаете Адама Смита?

Она рассмеялась.

– Нет, в экономике много несчастных, свободный рынок – жестокая штука.

Раздался предупредительный стук, дверь распахнулась и в проёме возникла возмущённая Марфа Кирилловна. Магия момента испарилась, оставив после себя сладкое послевкусие. Анна Петровна подняла голову с моего плеча и отпустила мою руку. Я отодвинулась от неё, едва не свалившись с кровати, потому что и без того сидела на самом краю.

– Кажется... кажется, мы едва притронулись к пирожным, – сказала Анна Петровна.

– Да, и вправду. Нужно съесть хотя бы половину, – ответила я.

Марфа Кирилловна прошествовала через всю комнату и забрала бельё для стирки, запихав его в большую корзину. И всё так же возмущённо прошествовала назад.

– Я слежу за вами, барышни. И не надо думать, что меня можно обхитрить!

Мы, хихикая, нахватали пирожных и налили себе по чашке чая. Анна Петровна, всё ещё иногда морщась, вновь села, опираясь об изголовье, а я осталась на другом конце кровати, в изножье, на расстоянии от неё, чтобы не вызывать подозрений. Так мы и провели ещё пару часов, пока с прудов не вернулась шумная компания девиц, и не пришло время спускаться на репетицию. Солнечные лучи хорошенько прогревали ковёр в комнате. На улице подвывал ветер. Пирожные у нас на подносе стремительно кончались. Количество крошек на кровати увеличивалось. Анна Петровна объясняла мне, что такое оборотный капитал. И я была счастлива.

Да, это почти цитата из песни «Кровостока» – «Мысли позитивно».