XXI. Это всегда случается рано или поздно

Мы были во Владимире к семи, и в восемь, когда закат уже начинал задумываться о том, чтобы опуститься на землю и согреть её розово-оранжевым светом, Ирина уже подъезжала к имению Баташевых. Один вид здешних лесов и полей – совершенно обычных, но тех, среди которых жила Ксения Евграфовна! – вызывал у неё дрожь в коленках. Сухая дорога под ногами лошадей, птицы, облепившие деревья и улетавшие прочь, едва заслышав грохот экипажа, запах пыли и травы, васильки на тропинке, уходящей в чащу, золотые поля, усеянные стогами сена, как опушка леса – муравейниками – всё было особенным, всё словно было чуть изменено.

Цветы чуть другие, трава чуть гуще, корни деревьев, на которых подпрыгивал экипаж, чуть более загадочные, словно живые, и ясное небо чуть ярче, чем обычно, слепит чуть сильнее и как будто стало ближе к земле за последние несколько часов. Словно царь эльфов Оберон тоже смазал ей веки волшебным соком, и сок этот обострил все её чувства до предела. Когда они выехали из леса и из горизонта вдруг стали выбираться крошечные домики деревень, Ирине показалось, она покинула лес другим человеком, совсем как Деметрий, вошедший в лес влюблённым в одну, а вышедший под руку с той, которая была влюблена в него.

Баташевым принадлежали несколько деревень, скучившихся вокруг скромного имения – это был бревенчатый особняк в лучших традициях русской глубинки, с резными ставнями и собакой на цепи во дворе. Едва Ирина ступила за ворота, оставив княгинину карету, лошадей и кучера на милость юного конюха, в имении начался переполох.

Дворня окружила её, расспрашивая, кто она и откуда, и, конечно, поначалу они перепутали её с мужчиной. Две старушки охали и ахали вокруг, кряхтели озадаченные дворник и камердинер, лаяла собака, щебетали девицы, выглядывавшие из кухни. Ирина стала для них целым событием, и её это страшно раздражало.

– А мы не ожидали-с никого, ваше благородие!

– А я не предупреждала о своём визите, – на ходу протянув цилиндр и перчатки камердинеру, ответила Ирина.

– Ваше благородие... женщина?

– Когда я в последний раз смотрелась в зеркало, была женщиной, – усмехнулась Ирина; ей нравилось издеваться над людьми, которые принимали её за мужчину: каждый раз реакция на это открытие была разной, но всегда – до ужаса забавной.

– К кому вы? К доктору? Знаете ли, доктор нынче никого не принимают, отдыхают с семьёй, только разве что если кто-то при смерти, то есть ну совсем уже умирает на смертном одре, тогда они с дочерью непременно... – бормотала, очевидно, местная экономка.

– С дочерью. Вот именно. Я к его дочери. Будьте добры, предупредите их, я подожду в гостиной.

– Они и сидят в гостиной, каждый вечер они собираются все и читают...

– Ведите, – снова перебила её Ирина.

– Да как же вас представить, ваше благородие?

Ирина в гневе остановилась и бросила на них испепеляющий взгляд.

– Я Ирина Дмитриевна Андреянова, если Ксения Евграфовна ещё помнит меня. Имею честь быть дочерью генерала Андреянова, отличившегося в крымских походах. Служу гусаром в чине подпоручика в элитном Мариупольском полку. И я не буду терпеть вашего промедления больше ни секунды.

Дворня разом присмирела. Экономка поспешила в дом, чтобы сообщить барину с барыней о нежданной гостье. Ирину впустили в гостиную, простую, но с добротной мебелью и дорогими коврами, вместо камина – печь, вместо статуэток, гобеленов или картин всюду книжные шкафы и подсвечники со свечами для чтения. Хозяин встретил её без улыбки и пожал руку, хозяйка улыбнулась, но от её улыбки веяло холодом вынужденной вежливости – они, без сомнений, увидели из окна прибывший экипаж и узнали её, едва она зашагала к их дому. И её визит их нисколько не обрадовал.

Молодая Баташева тоже была здесь, крепко сжимающая в руках книгу, заложив палец между страниц, потому что только сидела в кресле и читала, как услышала о приезде Ирины и испуганно вскочила, не зная, куда себя девать. На ней было простенькое тёмное платье, волосы убраны в высокую причёску, вместо туфель – мягкие тапочки, а на лице – неверие и потрясение.

– Добрый вечер, – Ирина вдруг разом растеряла весь запал. – Спасибо, что впустили.

– Сдаётся мне, вы бы всё равно ворвались сюда, – ответил Баташев.

Она всю дорогу думала, как и что сказать, тщательно подбирала аргументы и оправдания, вспоминала, что писала в своих безнадёжных письмах к ней, корила себя за промедление, за этот глупый спектакль, который можно было и отложить, не будь она такой ответственной, – словом, она сама не заметила, что думала только о себе.

Но едва она увидела Ксюшу, напряжённую, тёмненькую, прямую Ксюшу, как все эти мысли стали казаться чепухой. Всё было чепухой по сравнению с ней. О чём Ирина только думала? Как она могла вот так бесцеремонно нарушить её покой? Да пусть Ирина лучше сгорит от воспоминаний о ней и умрёт от тоски без семьи! Как она могла решиться вломиться в её дом и опозорить перед родителями?

– Мне очень жаль, меня вдруг одолели чувства, и я не смогла их сдержать. Простите за резкость, – она обернулась к экономке, всё ещё дежурившей в дверях.

Наверное, та осталась, потому что предполагала, что доктор Баташев немедленно прикажет развернуть Ирину и даже слушать её не станет.

– Могу ли я поговорить с вами, Ксения Евграфовна?

– Говорите. Она здесь и вполне может вам ответить, – ядовито заметила её мать.

– Могу ли я рассчитывать на разговор наедине?

– О чём же будет этот разговор?

Ксюша смотрела на неё, не мигая, отчего Ирине казалось, что она пытается одним взглядом растерзать её на мелкие кусочки, только бы эта пытка прекратилась.

– Я хотела рассказать вам о том, что ухожу со службы, – Ирина достала из-за пазухи толстый конверт, полный бумаг, упорно продолжая обращаться к Ксюше, вопреки стремлению её родителей говорить за неё прямо в её присутствии. – И наш полковой командир уже одобрил мою отставку. А это значит, что уже через пару месяцев я поменяю документы и буду продолжать жить под женским, а не под мужским именем и смогу не скрывать ни карьеру, которая останется позади, ни свою личность.

Ксюша прикрыла рот рукой. Теперь её взгляд кричал: «Что ты наделала?!»

– Какой неожиданный поворот событий, – произнёс Баташев и указал Ирине на свободное место на диване.

Он сел в своё кресло, Ксюша опустилась в своё, её мать села напротив Ирины на диван.

– Что вы собираетесь делать теперь, Ирина Дмитриевна?

– У меня есть наследство, есть дом в Москве, квартира в Петербурге, родительские деревни, леса, которые они хотели бы выгодно продать – дел будет невпроворот, я должна позаботиться о собственном хозяйстве. Я вторая дочь, но моя старшая сестра вышла замуж и ей сейчас не до этих проблем. Нашим наследством буду управлять я.

– Да, дела семейные – превыше всего, – согласилась Баташева-старшая.

Ирина повернулась к бледной, как мел, Ксюше.

– Я писала вам, Ксения Евграфовна, но не получала ответа, поэтому решила рассказать лично. У меня создалось впечатление, что после того ужина у княгини Прозоровской вы избегаете меня. Намеренно или нет, по своей воле или...

– Мы бы ни за что не лишили нашу дочь общения с подругами, она совершенно свободна в выборе своего круга, – сообщил доктор Баташев.

Ирина пристально посмотрела на него и снова перевела взгляд на Ксюшу.

– Почему же вы уехали, не сказав мне ни слова? Почему вы не написали мне, не ответили на мои письма? Я бы поняла, если бы вы прямо сказали мне, что не хотите меня видеть. Это избавило бы от страданий и вас, и меня.

– Давайте прогуляемся в саду. Вечер просто замечательный, и нам всем не помешает свежий воздух, – вдруг сказала Ксюша, и ни одна эмоция не проскочила у неё на лице, лишь напряжение сквозило в её позе и каждом едва заметном жесте.

Строго говоря, сада у Баташевых не было, зато был огород и аллея позади него.

– Мы люди скромные, – пояснил Баташев. – У нас лишних квартир в Петербурге не водится, поэтому не обессудьте, в роскоши не живём. Природа у нас здесь скромная и красивая, но деревня нужна нам не столько для наслаждения, сколько для того, чтобы прокормиться.

– Разумеется, – ответила Ирина.

– Папа, у тебя ещё будет время похвастаться своей репой и капустой, если Ирину Дмитриевну, конечно, можно ею впечатлить, – вкрадчиво сказала Ксюша, беря Ирину под руку. – Мы будем чуть впереди вас. Дайте нам пару минут.

Они отошли на десяток-другой шагов от четы Баташевых, вглубь тополиной аллеи, и Ксюша бросила на Ирину злой взгляд.

– Ты считаешь, это родители запретили мне с тобой общаться?

– А какой ещё вывод я должна была сделать?

– Они... вовсе не против.

– Но и не за?

– Они бы и вправду предпочли тебе любую другую женщину или любого другого мужчину.

– А кого предпочла бы ты?

– Я предпочла бы, чтобы в следующий раз ты предупреждала, что приедешь.

Она с трудом подбирала слова. Ирина даже представить себе не могла, что Ксюша попросту не будет знать, что ей сказать! Поэтому она продолжала, настаивая на своём:

– Влияние твоих родителей всё равно присутствует, разве не так? Я знаю, что они пугают тебя, хотя и не понимаю этого страха, хоть убей.

– Дело не только в том, что они... несколько не одобряют тебя. Дело в том, что я не хотела решать за тебя, служить тебе или нет. Я не хотела, чтобы из-за меня ты лишалась всего, чего ты добилась упорным трудом. Мне казалось, я убедила тебя, что нет ничего важнее дела всей твоей жизни, и правильный выбор – это не я. Я надеялась, что всё это закончится, и мы с тобой переболеем этим, и...

– И вот мы здесь, – сказала Ирина.

Ксюша вспылила:

– И вот ты напрасно разрушила свою жизнь! Ты никогда не простишь мне, что из-за меня тебе пришлось делать выбор, ты уже не сможешь вернуться, ты будешь несчастна и заперта в жизни, которую я тебе навязала!

Ирина впервые видела, чтобы она едва не срывалась на крик от отчаяния. Ксюша никогда не повышала голос: он мог становиться раздражённым, обрывистым, тоскливым и задумчивым, но слишком громким – никогда.

«Хороша из тебя невеста, Ирина, молодец, вывела из себя свою суженую! Вот теперь ты точно останешься без жены».

– Я сделала этот выбор сама. Ты ни к чему меня не принуждала, – Ирина покачала головой. – Я взвесила, что теряю и приобретаю, и поняла, что пора двигаться дальше.

– Я почти уверена, что, устав от меня, ты заговоришь совсем по-другому.

– С чего ты взяла, что я устану от тебя?! – возмутилась Ирина.

– Потому что я вижу других людей и их браки. Это всегда случается рано или поздно.

– Что теперь, из-за этого совсем не жениться? – тихо произнесла Ирина, не отрывая от неё глаз. – Я точно знаю, что случится со мной, если всё останется как есть – я сопьюсь к сорока годам. Я тоже вижу других людей, особенно других людей на службе. Я вижу, что одиночество и цинизм губят вернее, чем брак и семья. Я сделаю тебе предложение. Я готова сделать его хоть сейчас. Ты будешь моей женой?

Ирина развернула её к себе и с болью заглянула в её глаза. Ксюша, всегда строгая и собранная, кажется, была готова расплакаться.

– Это неправильно, что ты должна чем-то жертвовать, – Ксюша сжала её руку в своих.

– Мне не в тягость эта жертва. Я собиралась уйти однажды. Я всегда знала, что не хочу умереть в походе, дослужившись до какого-нибудь высокого звания, чтобы меня окружали чужие люди, пока я работаю до последнего вздоха, как генерал Кутузов, царствие ему небесное. Я хочу умереть в кругу семьи. Хочу, чтобы у меня была родня, которая будет ходить за умирающей мной... да хоть драться за наследство у моего смертного одра! Я устала, клянусь, я устала. Я тоже хочу найти покой.

– Ирина, о чём ты говоришь? – прошептала потрясённая Ксюша.

– Я видела достаточно, чтобы больше не мечтать о доблестной смерти на ратном поле, – продолжала Ирина. – Дальше я хочу жить, а не служить. С тобой, если ты тоже этого хочешь.

– Я хочу, но...

– Твои родители?

– Мы такие разные, – Ксюша покачала головой. – Я не люблю общество, я домашний запечный таракан, я не переношу приёмы и балы, я не умею танцевать...

– И именно поэтому я влюбилась в тебя, – Ирина чуть приблизилась к ней, совсем забыв, что за ними пристально наблюдают Баташевы. – Я тоже не хочу менять тебя и заставлять делать что-то, чего ты не хочешь. Мы сыграем скромную свадьбу, съездим куда-нибудь, если ты захочешь. Мы будем жить так, как нам обеим будет удобно.

– Об этом ты тоже однажды вспомнишь с горечью. Появилась жена, и тебе пришлось всё бросить, всё изменить...

– Появилась жена, и я поменяла жизнь, чтобы мы обе были счастливы, – возразила Ирина.

– У меня нет никакого шанса отказаться? – она вдруг потупила взгляд.

У Ирины мурашки пробежались по спине.

– Конечно, есть! Если ты не видишь себя со мной – я отступлю. Я бы ни за что не посмела принудить тебя. Прости, я могу уйти. Правда. Я думала... наверное, я слишком много о себе думала.

– Я пошутила. Мне говорили, что мои шутки никуда не годятся, только я не думала, что настолько, – успокоила её Ксюша, погладив её руки; Ирина в ответ сжала её ладони в своих. – Но я не скажу «да» прямо сейчас. Я хочу растянуть это время.

– Хочешь помучить меня?

– И узнать получше, и всё спланировать.

– Я могу назначить дату, когда снова сделаю предложение. Ты морально подготовишься, я измерю твой безымянный палец и приготовлю красивую речь и красивое кольцо, – Ирина подняла её руки к губам и поцеловала безымянный палец её правой руки.

– Не вздумай. Я хочу, чтобы ты меня удивила, – слабо улыбнувшись, ответила Ксюша. – Но если ты передумаешь, ты всегда вольна расторгнуть помолвку.

– Я не хочу расторгать её. Если ты не хочешь. Ты ведь не хочешь?

– Пока не хочу. Посмотрим, что изменится за грядущие месяцы.

Ирине захотелось взвыть, но она покорно кивнула. Она обязана дать Ксюше столько времени, сколько ей понадобится. Оно будет того стоить. Она готова ждать, если терпение – это всё, что нужно, чтобы в конце концов повести её к алтарю.

– Приезжай в имение княгини Прозоровской на премьеру, я ставлю «Сон в летнюю ночь» – это будет главное развлечение большого бала в начале августа. Все актрисы – гостьи Её Сиятельства. Играют ужасно, но будет весело. Гермию и Лизандра и Основу с Титанией играют мои подруги, которые взаправду влюблены друг в друга. Зрелище уморительное.

– Я не люблю балы, – Ксюша поморщилась. – И у меня нет платьев для таких поездок.

– Мы не будем танцевать, а ты прекрасна даже в самом страшном сером цвете.

Ксюша кивнула, нервно кусая губу.

– Мне всегда казалось, что мне не будут рады в клубе княгини.

– Почему? Она принимает всех без исключения. Иногда насильно.

– Я никогда не хотела выбирать между мужчинами и женщинами. Пока не выбрала тебя. Мне всю юность разрывала сердце необходимость держаться одного края.

– Так ты находишься сразу на обоих краях? Я встречала таких людей, и женщин, и мужчин, – ответила Ирина, наблюдая, как Ксюша осторожно целует её руки в ответ, чуть кося глазами в сторону родителей, которые давно стояли на месте и делали вид, что ищут на дороге жёлуди под единственным на всю аллею дубом. – И княгиня встречала таких, как ты, вне всяких сомнений. Приезжай, это самое тёплое место на земле, и тебе ничего не придётся бояться. Я огражу тебя от танцев и необходимости вести беседы.

– Ты ставишь спектакль, разве ты не превратишься в главный аттракцион вечера?

– Мы можем сказать, что ты немая, – шёпотом предложила Ирина.

– А они поверят? – так же шёпотом спросила Ксюша.

– Они, наверное, в жизни не видели немых.

– Хорошо, я приеду. Надолго ты здесь?

– Ещё на три дня, на четвёртый уезжаю.

– Оставайся на ужин. Завтра можно съездить в город. Послезавтра я помогаю в больнице. Потом папа принимает пациентов, но, может, один день он справится и без меня...

Ирина кивала с улыбкой на лице, пока Ксюша рассказывала, как ассистирует отцу в последнее время и какие запущенные случаи болезней встречаются среди крестьян, как сифилис передавался целой семье, какие безумные у людей иной раз вырастали опухоли и как у слишком часто рожавших женщин вываливалась наружу матка.

А потом, за обедом, Ирина стыдливо извинялась перед четой Баташевых за грубость, была на редкость учтива и приглашала их также посетить бал, убеждая, что это всего лишь сельский праздник, и слишком высоких людей там не ожидается. Баташевы были как всегда сдержанны и чопорны, отвечали односложно и гораздо больше внимания уделяли еде, чем разговорам.

В десятом часу Ксюша провожала Ирину на крыльце и вновь крепко пожала её руку. Ирина потянулась за поцелуем, но она остановила её, опустив палец на её губы.

– Я приличная барышня консервативных взглядов, Ирина Дмитриевна, – ответила она без следа кокетства, исключительно серьёзно. – Мы с вами ещё не помолвлены официально.

– Но я уже сделала тебе предложение.

– А я не сказала да. Это как диагноз, – пояснила Ксюша. – Нужно всё внимательно изучить, прежде чем делать выводы. Я не хочу ни с чем спешить.

Ирина кивнула. Ксюша убрала палец, проведя им по её губам.

– Хорошо. Но если ты не хочешь спешить, я тебя заклинаю, не касайся моих губ, – Ирина улыбнулась и обняла её на прощание.

– Я буду завтра в городе. Мы обязательно увидимся, – прошептала Ксюша ей на ухо.

Ирина погладила её по спине, без спроса поцеловала в висок, отстранилась и сбежала с крыльца.

– Ирина! Твой цилиндр и перчатки! – крикнула Ксюша ей вслед.

Ирина остановилась, обернулась, хлопнула себя по лбу и вернулась на крыльцо. Ксюша на минуту вернулась в дом и вынесла ей забытые вещи.

– Не такая уж ты и собранная, какой хочешь казаться, – она улыбнулась.

– Говорю же, не касайся моих губ почём зря, и, может, я сохраню здравый рассудок, – ответила Ирина, а затем зажала цилиндр подмышкой и натянула перчатки. – Прости, что поцеловала тебя тогда, после ужина. Я, наверное, обидела тебя, и ты невесть что обо мне подумала, и теперь...

– Брось, не извиняйся.

– Если ты не заметила, я во всём хочу быть лучше мужчин. Поэтому мне не следовало целовать тебя без спроса, будто я давила на тебя и чего-то требовала в обмен на свою верность. Настоящей верности ничего взамен не нужно. Это было неправильно.

– Твой поцелуй был самым правильным, что случилось тем вечером, – ответила Ксюша. – Он был неожиданным, но я ни разу о нём не пожалела.

Ирина не удержалась и снова обняла её. Она услышала шепотки и сдавленный смех за углом – это дворовые девки следили за ними, по очереди выглядывая из-за угла. Ксюша мельком оглянулась на них, и они исчезли.

– Иди, мы же не последний раз видимся.

– Не вини меня, мне два месяца казалось, что то была наша последняя встреча.

– Клянусь, она не последняя. Ну же, давай, иначе мы уже не сможем разойтись сегодня, и я не смогу тебя отпустить.

– Спокойной ночи.

– И тебе тоже.

Ирина вернулась за полночь, когда мы с Цешковской всё ещё скучали за картами. Прежде мы скучали за шахматами, но, когда я чуть было не упала лицом прямо на фигуры, от усталости после долгой дороги на мгновение погрузившись в сон, мы решили, что шахматы не прибавляют нам бодрости, и перешли на дурака – на занятие лёгкое, глупое и не слишком утомительное.

– Ну что, как? – мы одновременно подняли головы, когда Ирина заглянула в мою комнату, где мы коротали время весь вечер.

Ирина закивала нам. На её лице расползлась улыбка.

– Я сделала ей предложение, но она не сказала да.

– Что?! – Цешковская вздрогнула, но карты не бросила: намеревалась выиграть у меня любой ценой и при любых обстоятельствах.

– О боже, какой кошмар! Ты в порядке?

– Вина или водки? – Цешковская перевернула карты, положила их на стол и уже было потянулась за своей сумкой.

– Она и не отказалась, – продолжила Ирина, сев на стул, развернув его спинкой вперёд, чтобы сложить на ней руки и опустить на них подбородок. – У меня есть шанс всё исправить. И я исправлю.

Её улыбка из широкой и почти безумной превратилась в мягкую и уверенную.

– Слава богу! – воскликнула я.

– Так вина или водки? – со смешком переспросила Цешковская.

– Вина! Только немного, мне нужно будет рано встать, чтобы встретить её. Она обещала завтра приехать, – Ирина блаженно прикрыла глаза; Цешковская сходила к хозяйке постоялого двора за стаканами и с громким хлопком откупорила бутылку.

Рано утром Ирина и вправду встала, почти бесшумно собралась – я не услышала ни единого шороха или стука из соседней комнаты и ни единого шага из коридора, – и ушла встретить Баташеву в условленном месте. Мы не видели её целый день и понятия не имели, чем себя занять. У Цешковской и вправду нашлись владимирские однополчане, но посещать их раньше шести вечера было бы в высшей степени некультурно:

– Меня, в конце концов, звали на ужин, а не на завтрак, – жуя хлеб с маслом и запивая его пресным чаем, сообщила она.

Мы сидели в трактире на первом этаже гостевого дома, было девять часов утра, и делать было совершенно нечего – только радоваться за налаживающуюся личную жизнь Ирины и скорбеть по моей, убитой и не подлежащей воскресению.

– Я хотела сходить в Успенский собор. Составите мне компанию? – предложила я.

– Будешь молиться о том, чтобы перестать быть бесполезной лесбиянкой и стать полезной? – усмехнулась Цешковская.

– Я ж иногда книжки читаю, Евпраксия Ильинична, а мы попали в колыбель истории России и будем теперь прохлаждаться в наших комнатах в компании клопов и мышей? Нет уж, спасибо.

Цешковская одобрительно качнула головой, целиком запихивая в рот свой бутерброд. Помните, я использовала по отношению к ней эпитет «внушительная»? Впервые он пришёл мне в голову именно в тот момент.

Позавтракав, мы вышли на свет божий, пошатались по городу, дошли до Золотых Ворот, а от них до соборной площади, и, пока мы пытались сосчитать церковные и храмовые купола, встречавшиеся на пути, у нас кончились все пальцы на руках. А потом, разделившись, мы слонялись по Успенскому собору. Чтобы моё шатание не выглядело подозрительным, я накупила свечей и ставила их на каждый столик, чтобы делать вид, что я чему-то молюсь и чего-то прошу, а в это время рассматривать росписи и огромный иконостас, щедро усыпанный золотыми украшениями.

– Это совсем недавно, при Екатерине поставили, – вдруг раздался рядом голос Цешковской.

Я обернулась к ней.

– Так вы тоже книжки читаете иногда?

– Это... это Виктория Борисовна была очень верующим человеком. Её однажды чуть в монахини не постригли, она чего только не вычитала за год послушницей в монастырских стенах – немудрено, делать-то было нечего. И мы с ней были тут однажды. Она всё о церквях и монастырях знала, и половину Священного писания наизусть помнила.

Я медленно и многозначительно кивала.

– Ты ведь тоже у нас верующая?

– Я по-другому верующая, – ответила я. – Самое главное – это любить ближнего, а всё остальное, как по мне, уже излишне. Я не хочу углубляться слишком далеко в историю и корпеть над книгами.

– А она это очень любила. И про этот собор она столько всего знала... Здесь происходили чудовищные зверства.

Я кивнула.

– И непонятно, перекрывает ли святость места этот ужас и смрад смерти или на самом деле здесь не так уж много святого осталось, – шёпотом добавила Цешковская.

– Мне никогда не нравилась наша старинная привычка почитать мощи, – согласилась я.

То и дело на глаза попадались золочёные усыпальницы, и прихожане целовали закрытые стеклом человеческие останки, моля о помощи их давно почивших обладателей.

– Да какие там мощи, – мы двинулись дальше, и Цешковская остановилась около арки, расписанной сценами из ада – в них была сплошная тьма и страдающие лица, а над каждым из секторов – мрачные надписи, поясняющие, что здесь изображено. – Здесь есть вещи похуже. Братская могила вон там, прямо в стене, ещё одна могила здесь, могила вон там и там. Епископы, князья и княгини...

Я только успевала оглядываться туда, куда она указывала – на арки, похожие на альковы, в которых значилось: здесь похоронен такой-то, а здесь – такой-то. Цешковская двинулась дальше, продолжая безжалостно сыпать жестокими подробностями:

– Владимир когда-то взял Батый, а здесь скрывалась великая княгиня с дочерьми и владыкой. Всё здесь обыскали, но не нашли их, а прятаться им больше было негде. Тогда по приказу Батыя собор обложили брёвнами и подожгли. Вся княжеская семья погибла. Вон тут они и лежат, то ли между стен, то ли под полом...

В соборе раздавались редкие шепотки прихожан, но вдруг вскрикнул тонкий женский голос, должно быть, кто-то обжёгся о свечу, и этот тихий звук, пронёсшийся под куполами, оттолкнувшийся от синих фресок с ликами святых, усиленный здешним эхом, показался мне загробным плачем женщин, сгоревших в огне.

– И палец Александра Невского, да, меня всегда умиляло, что ничего от него, кроме пальца, здесь не осталось... – продолжала Цешковская, но её истории о мощах пролетели мимо меня. – ...и здесь, где-то у главных дверей, кстати, убили городского воеводу во времена Смуты, – этими словами она вновь заполучила всё моё внимание. – Он, видимо, думал присягнуть Тушинскому вору, Лжедмитрию II, и однажды здешний владыка назвал его врагом государства... и горожане выволокли его на улицу и забили камнями насмерть.

Я потрясённо оглянулась на главный вход, но тут же обуздала ужас, поднявшийся в душе. Двухсотлетняя страшилка, не более того, и всё же, как велика власть чужих слов, сказанных в нужном месте в нужное время. Вряд ли на то была божья воля – что же это за воля такая, которая противоречит самой первой и главной заповеди?

Цешковская тем временем выхватила у меня свечку и водрузила на ближайший к нам столик. Едва свеча загорелась в её руке, она вдруг на мгновение застыла.

– Ты не поверишь, Женька...

– Что?

– Воевода, его ж тоже звали Вельяминов... Я помню, она так мне и сказала. Я посмотрела на завитки на дверях и запомнила его фамилию. Он был твоим однофамильцем. Какое... совпадение.

Ужас вернулся, вырвавшись из цепей разума, и схватил меня за горло. В последний раз мне было так страшно за секунду до того, как ко мне обратился государь на том балу, казавшемся теперь таким же далёким, как времена Смуты. Золотой иконостас и золотые гробы с мощами закружились у меня перед глазами. Я оперлась о стену и уставилась в пол, но тот внезапно потемнел, а затем резко посветлел, и мне пришлось зажмуриться.

– Женька, ты живая? Эй, ты чего? Дьявол вселился?

– Евпраксия Ильинична, давайте выйдем, – пробормотала я, и она, подхватив меня под руку, тотчас вывела из главных дверей.

Она усадила меня прямо на землю и стала наблюдать, как я медленно прихожу в себя, запихивая в свою трубку табак и поджигая его. Видя, что я совсем плоха, она даже попыталась отвлечь меня бессмысленным разговором:

– А вон, смотри, там, похоже, дом губернатора и дворянское собрание, и у здания присутственных мест мы ещё не были. Красиво тут. Только покрасили б их в какой другой цвет, а то ведь стоят жёлтые и о сумасшедших домах напоминают...

Вечером, оставив меня в весёлом и живом обществе мышей и клопов, Цешковская всё же решилась поехать в гости к однополчанину. Ночью вернулась Ирина – оказалось, они с Баташевой, прогуляв по городу день напролёт и так и не столкнувшись с нами, уехали ужинать к её родителям и снова гуляли по аллее, а также сидели на скамейке, читали и долго молчали друг с другом, как старая женатая пара.

Цешковская вернулась позже всех, пьяная в стельку, вдрызг, в дрова, в мясо – во всё, во что можно, и во что нельзя. На следующий день она отправилась к другому однополчанину, а я осуществила вылазку из своей комнаты, вновь прогулялась до Золотых ворот и зашла в ближайшую церквушку – без Цешковской я бы не узнала, убили ли там кого-то, а значит, новый приступ мне не грозил.

Без выдумок Софы, без необходимости покрывать её безумный роман с Джавахир, без шуток Анны Петровны, без загадочной мордашки Сашки и без французской трели Аусдис три дня тянулись целую вечность, но не только для меня.

После недолгого периода дождей и прохлады летняя жара вновь вступила в свои права, и гостьи княгини снова зачастили купаться на пруды. В тот же день, когда я едва не потеряла сознание в Успенском соборе, девушки толпились у крыльца в ожидании Джавахир – она обещала пойти на пруды вместе со всеми, но запаздывала, что было на неё крайне не похоже.

– Идём без неё!

– Да, если что, она нас ещё догонит.

– Нет! – вскрикнула Шереметьева. – Нехорошо оставлять её одну.

– Семеро одного не ждут. Но ты можешь остаться и подождать, – ответили ей.

– Давайте я схожу за ней? – невозмутимо предложила Софа.

– Я тоже могу за ней сходить! – ответила Шереметьева. – Мне это не составит никакого труда.

– Неужто вы обе знаете, где её комната? – та самая подруга Джавахир, из-за которой роль Гермии досталась Анне Петровне, вскинула брови; кажется, её звали Евдокией.

Шереметьева скромно потупила взор.

– Я провожала её, я найду её комнату хоть с закрытыми глазами, – Софа гордо скрестила руки на груди.

– Именно поэтому княгиня так пристально следит за вами в последнее время, София Ивановна? – хмыкнула Евдокия.

– Что ж, это вторая дверь от западного окна, то есть, со стороны флигеля, – сказала Софа Шереметьевой. – Сходите за ней вы, я настаиваю. У меня нет никаких скрытых мотивов, и я уж точно не пытаюсь лишить вас общения с барышней, которая вам так нравится.

– Да нет, что вы. Идите. Я вовсе не ревную, – великодушно отозвалась Шереметьева.

Софа откровенно издевалась над ней, но бедняжке было невдомёк, что не далее как прошлой ночью язык Джавахир, по которой она так томно вздыхала, побывал внутри Софы, в то время как внутри неё самой были Софины пальцы, и как после, вспотевшая и обессилевшая, Джавахир облизывала свои солёные губы и шептала ей: «Вот эта поза мне понравилась больше всех. Доставлять друг другу удовольствие одновременно... это совсем другое», а Софа отвечала ей: «Поверь, мы попробовали далеко не всё. Может, у тебя ещё появится новый фаворит». И Джавахир покраснела, а Софа защекотала её, забравшись рукой под одеяло, которым та всё так же застенчиво прикрывалась, и они обе едва не засмеялись в голос.

Примерно таким воспоминаниям предавалась Софа, поднимаясь на второй этаж. Неужели Джавахир плохо себя чувствовала после очередной бессонной ночи? Уж не заболела ли она? Или, вернее сказать, уж не довела ли её Софа до болезни? Последний лестничный пролёт она преодолела, перешагивая сразу через три ступеньки.

Джавахир была вовсе не больна: она сидела у туалетного столика и что-то увлечённо писала. Софа вошла без стука, но специально хлопнула дверью, чтобы дать ей понять, что к ней пожаловали гости. Джавахир не отвлеклась от своего дела, даже когда Софа остановилась позади неё, опустила руки ей на плечи и стала буднично целовать её шею.

– Тебя уже заждались там, идёшь купаться или оставишь меня одну вспоминать, как ты выглядишь, когда хорошенько промокнешь? – Софа улыбнулась в её кожу.

– Извини, это очень важное письмо, нужно было срочно написать ответ, – отозвалась Джавахир. – Только пожелаю собеседнику чего-нибудь хорошего и подпись... Всё.

Она вывела на краю листа красивую витиеватую подпись, отложила перо и помахала ладонью над листком, чтобы чернила поскорее высохли. Промокнула промокашкой, опустила в заранее подписанный конверт и запечатала сургучом со своими инициалами. Софа обняла её за плечи и поцеловала её ухо.

– Кому пишешь, если не секрет?

– Не секрет, – ответила Джавахир, позволяя ей пробегаться пальцами по своим ключицам и прикусывать край уха, чтобы сразу же ласково поцеловать укушенное место. – Я пишу многим влиятельным людям, чьи адреса только может достать мой брат. Может, после указа о равных браках всем вокруг кажется, что настали лучшие времена, но это не так. Дел у нас ещё невпроворот.

– Каких, например? – Софа снова поцеловала её шею, а затем плечо, там, где кончалась открытая кожа и начинался край платья.

– Если я смогу убедить хотя бы несколько высоких лиц поддержать введение одной процедуры, многим людям станет гораздо проще жить. Сарафанное радио донесёт нужды людей до ушей сенаторов и, быть может, до самого императора, и тогда...

– Что за процедура? – руки Софы, словно невзначай, коснулись её груди и сразу же переместились на талию, губы всё не отрывались от её кожи.

– Представь, что амазонкам, вроде вас, больше не придётся вымаливать право служить у императора, подбираться к нему через друзей и знакомых, а потом ждать, когда с твоим делом разберётся канцелярия. Что если любой человек, которому по долгу службы ли или по велению сердца нужно изменить документы на документы другого пола, сможет сделать это в присутственном месте, просто придя в контору? И это будет совершенно законно? Не все могут добраться до императора, чтобы прожить жизнь в том облике и под тем именем, под которым он или она хочет.

Софа почему-то замерла, а затем выпрямилась и погладила шею и плечо Джавахир, выглядывая на конверте имя человека, которому было адресовано письмо.

– Это правда важно для тебя? – тихо спросила она, чувствуя, что слабый голос выдаёт её волнение.

– У моего брата есть друг, который родился женщиной, но всегда был и чувствовал себя мужчиной. Одевался в мужскую одежду с самого детства, ходил, даже говорил всегда как мужчина. Но он не может поменять документы и не хочет идти ради этого в армию, как вы. Для вас смена документов – карьерная необходимость, формальность, а для него это очень много значит. Это значит быть собой и жить в гармонии со своим телом и разумом...

Софа сморгнула слёзы, вдруг навернувшиеся на глаза. Джавахир вопросительно посмотрела на неё снизу вверх.

– Ты настоящее сокровище, ты знаешь об этом? – спросила Софа.

Джавахир скромно опустила плечи, встала со стула, легко поцеловала Софу в губы и стала собираться купаться: складывать в центр красивого палантина сухую нательную сорочку, пару лент и полотенца, чтобы потом связать из палантина незатейливый узелок.

– Я в привилегированном положении и должна выжать из него всё, что возможно, – пояснила она, роясь в комоде. – Я уже убедила одного уважаемого судью из Твери, родственника Евдокии, и теперь объясняю всё знакомому Ми-Ми из губернаторской канцелярии. Я никогда не думала, что это возможно, но они и вправду идут на контакт – не все, конечно, но некоторые читают мои письма, и отвечают, и хотя бы дают обещания затронуть эту тему во время заседаний...

Софа присела на её стул, дожидаясь, когда она закончит. В голове билась навязчивая мысль, однажды мельком проскользнувшая много-много лет назад, а затем пустившая корни и давшая цвет, когда она поступила на службу и получила новые документы, для всего Мариупольского полка и для всей армии превратившись в Сергея Ивановича Финкельштейна.

Тогда она впервые по-настоящему почувствовала себя чем-то единым и целым, как будто сошлись все детали головоломки, которой для неё всегда была её собственная личность – не женщина, но и не мужчина, не амазонка, но и не воин, не кавалерист-девица, но и не обыкновенный гусар. Всё и ничего, а ей так хотелось прибиться к одному краю! И она даже знала, какой край она бы выбрала безо всяких колебаний...

– ...это меньшее, что я могу, – закончила Джавахир, зажав узелок вещей подмышкой и потрепав Софу по волосам. – Ну что, идём? Надеюсь, они ещё не убежали без нас.

– Нет, я думаю, они ждут, – ответила Софа, натянув улыбку и оттолкнув подальше мысли и несбыточные мечты. – Шереметьева едва не бросилась за тобой вместо меня. Она бессовестно пускает на тебя слюни, моя богиня. Если что, я не ревную, мне просто забавно за ней наблюдать.

– Моя паства растёт, – пошутила Джавахир. – Не переживай, это всего лишь Шереметьева. Милое дитя.

– Она старше тебя на год.

– Она не имеет для меня никакого значения. Это не она приходит ко мне по ночам, это не из-за неё я с трудом сдерживаю стоны и крики, и не на неё я заглядываюсь на прудах и в моей постели, – Джавахир подарила Софе ещё один поцелуй, долгий и глубокий, и Софа, убаюканная её словами и губами, на мгновение словно оказалась в мире, где всё исчезает.