XX. Мы бесполезны со времён Сапфо

Аусдис взяла в привычку помогать княгине готовиться ко сну и притом сделала это так легко и естественно, что вскоре княгиня стала посылать за ней служанку, если Аусдис не появлялась вовремя сама.

– Что расскажешь на этот раз, дорогая? – спросила княгиня из-за ширмы.

Аусдис, едва войдя, опешила, осознав, что она позвала её, даже не закончив принимать ванну. Служанка, которая привела её, невозмутимо прошла за ширму, чтобы помочь княгине закончить с водными процедурами. Аусдис сконфуженно села на банкетку в изножье кровати и сложила руки на коленях.

– Вам нужна сказка, когда вы принимаете ванну? – уточнила она.

– Почему нет? – из-за ширмы донёсся плеск воды.

– Что ж, я сейчас же вспомню что-нибудь.

Аусдис сжала губы, вместо очередной сказки представляя себе то, что ей совершенно не следовало представлять. Княгиня, хоть и приняла на себя роль умудрённой опытом пожилой светской дамы, была моложе Цешковской и, строго говоря, далеко не всегда соответствовала собственному образу. Иногда она была чертовски прекрасна, и мрачные цвета платьев делали её только ярче и живее.

Трудно было не смотреть на неё жадно, как в последний раз, но это было столь же неприемлемо, сколь неуважительно. И Аусдис изо всех сил старалась всегда смотреть на неё уважительно, как подобает смотреть на женщину, чей род уходит корнями к роду первых русских князей, но, видит Бог, как же это было непросто, когда эта женщина была не бестелесным духом, а человеком из плоти и крови с фигурой, словно вылепленной по образу и подобию пленительной античной статуи!

Аусдис, даже чувствуя себя совершенно безнравственно, не могла не бросать взгляды на её аккуратные руки с длинными пальцами и изящными длинными ногтями, на её длинную шею, на волосы, те самые, что напоминали ей о водопадах, и не могла не обращать внимание на то, как на ней сидели платья и салопы, ночные сорочки и шлафроки, какие места они облегали, а какие – нет, как фонарики рукавов закрывали изгиб её плеча, и, в конце концов, как красиво корсеты поднимали её грудь.

И хоть кожа её была не идеальна, не такая упругая, как когда-то, с россыпью родинок, с морщинками и растяжками, всё в княгине собиралось в единый узор, из которого нельзя было убрать ни одной детали, не нарушив гармонию.

– От саг очень легко устать, Ваше Сиятельство, – наконец сказала Аусдис. – И я, наверное, уже устала. Всё одни мужчины и истории о том, как они убивали других мужчин. Может, то, что я рассказывала вам раньше, на самом деле неправда, и я перепутала половину имён. Знай я их в лицо, было бы ещё не так страшно, я бы их запомнила, потому что лица бывают разные. Но без лиц...

– Значит, никаких убийств на ночь? – за ширмой снова заплескалась вода, и по шороху полотенца Аусдис определила, что княгиня уже вылезла из ванны и служанка помогала ей вытираться.

Она невольно представила себе, что держит полотенце вместо служанки и проводит им по телу княгини, и вдруг облизала губы.

– Но, знаете, я вам рассказывала о прозвищах, которые носили наши предки, – начала она, гоня прочь неуместные мысли. – Они иногда такие забавные. Иногда всё, что я запоминаю из саги – эти смешные имена. Гуннар Дурень с Болотной вершины, если переводить все слова... Гисли сын Кислого ещё! Его отца так и звали, Кислый. Гуннлауг Змеиный Язык, Торстейн Битый, Торд Ревун, Куриный Торир...

– Про Гисли ты мне рассказывала, и я, кажется, даже запомнила, кто кому приходился братом и кто кому должен был мстить и за какое убийство, – усмехнулась княгиня; над ширмой показалась её голова с мокрыми волосами, зашуршала ткань: служанка помогала ей надеть ночную сорочку и накинуть шлафрок.

– Да вот как раз там я, наверное, всё и перепутала, – медленно ответила Аусдис. – В самой главной и интересной исландской саге.

– Суть ты всё равно донесла. Значит, сегодня без сказок?

– Я ни разу не рассказывала вам, какие у нас есть примечательные рождественские чудовища...

– Чудовища? Нет, не надо, – княгиня вышла из-за ширмы. – Кажется, я отношусь к вам, как к книге. Я совсем забыла, что даже исландское веретено не может крутиться вечно. Хотите, я отпущу вас спать? Похоже, вы устали.

– О, нет, я бы ещё посидела, – ответила Аусдис. – Я была уставшей вчера, после поездки, а сегодня я наоборот слишком много отдыхала.

– Тогда славно. Может, сегодня я сама что-нибудь расскажу тебе, чтобы отплатить за все твои истории?

Княгиня подошла к ней и посмотрела на неё сверху вниз. Аусдис запрокинула голову, чтобы смотреть на неё в ответ. Её разом окружило облако аромата всех тех масел и трав, с которыми княгиня принимала ванну.

– И что же вы расскажете? – она вдохнула этот аромат полной грудью.

– Может быть, глупую историю глупой женщины, которая слишком долго скорбела и не позволяла себе даже посмотреть в сторону счастья, которое оказалось прямо перед ней... Весьма занятная история.

Княгиня явно хотела сделать паузу и продолжить, но с улицы, из открытого окна, вдруг отчётливо послышалась чья-то ругань. Княгиня широко распахнула глаза от неожиданности.

– Это кто это там?! – по-русски вскрикнула она.

– Что такое? – Аусдис вскочила и чуть не врезалась в княгиню.

– Кто-то прямо под моим окном прокричал что-то в высшей степени неприличное!

Княгиня в мгновение ока подлетела к окну и выглянула наружу: ни во дворе, ни под окнами никого не оказалось. Она ещё какое-то время оглядывалась, даже на крышу взглянула на всякий случай, но не нашла ни единой живой души.

– Там кто-то есть? – прямо под боком у неё оказалась Аусдис и схватила её за руку.

– Кто-то был, – ответила княгиня. – Ну, я спрошу с них с утра...

– Им не поздоровится, – Аусдис улыбнулась и неловко отступила в сторону.

Княгиня оторвалась от окна и изучила её внимательным взглядом. Аусдис перебирала пальцами край своего шлафрока.

– Есть ли в тебе деловая жилка, как у твоего отца, Аусдис? – вдруг спросила княгиня.

– Деловая жилка? Если бы была, он бы меня от себя не отпускал.

– Есть ли у тебя этот знаменитый протестантский подход к вещам...

– К какого рода вещам, Ваше Сиятельство? – переспросила Аусдис.

Княгиня глянула на служанку, кивнула ей, и та исчезла, бесшумно закрыв за собой дверь.

– Нет, о протестантах я, наверное, знаю недостаточно, чтобы так говорить. Прости меня, дорогая, – она вдруг взяла её за руку, отвела прочь от окна и так и не отпустила её ладонь. – Всё это можно сказать намного проще.

Аусдис слушала её, ожидая какой-то серьёзной просьбы, которая потребует от неё доказать, что она компаньонка не промах. Например, выяснить, кто кричал под окном, или...

– Хочешь провести со мной эту ночь?

Аусдис раскрыла рот. Неужто у неё начались слуховые галлюцинации на почве собственных фантазий?

– Хочу.

– Хорошо. Со мной есть лишь одна проблема: я стала неприлично практична в вопросе романов и близости.

Аусдис кивнула и, осознав, что всё это не шутка и не розыгрыш, дала полную волю своему жадному взгляду. Княгиня была в белой сорочке в пол с рюшами на груди и рукавах, ворот – строгий и высокий, с тонким кружевом по краю, а её шлафрок был цвета красного вина, и золотая вышивка бежала по краям его подола и рукавов.

Её лицо светилось румянцем, и губы были чуть ярче, чем обычно, будто она только-только их кусала, влажные волосы приглажены назад, и её рука была тёплой, а подушечки пальцев – всё ещё морщинистыми после ванны.

– Что ты больше любишь: контролировать или быть под контролем? – спросила она, наклонилась и поцеловала её.

Аусдис ощутила на губах поцелуй, самый первый, осторожный, даже разведывательный, и сразу же ответила, боясь, что бездействием нарушит какой-то негласный этикет и упустит эту потрясающую возможность. Что если у неё есть всего один шанс впечатлить княгиню? Что если второго уже не будет? Что если чуть позже всё, что у неё останется – эти воспоминания? Она просто не имеет права ударить в грязь лицом.

– Больше люблю быть под контролем, – ответила Аусдис напротив её губ. – А вы?

– С точностью до наоборот.

– По вам сразу видно, – Аусдис робко улыбнулась и подарила ей ответный поцелуй, чуть сократив между ними и без того небольшое расстояние: её грудь коснулась груди княгини.

– При свете или в темноте?

– Неважно. Оставьте свет.

Ещё один поцелуй.

– В одежде или без?

– Позволите мне на первый раз не снимать сорочку?

– Хорошо.

Новый поцелуй. Они двинулись к кровати, Аусдис села, сбросила с ног тапочки и скрестила ноги по-турецки, княгиня оказалась напротив, наклонилась за ещё одним поцелуем, глубоким и долгим, развязала пояс её шлафрока, а Аусдис вытащила руки из рукавов и отпихнула его прочь. Княгиня избавилась от своего: роскошно украшенный халат превратился в помеху и бесформенной кучей накрахмаленной ткани упал на пол – толку от него теперь было едва ли не меньше, чем от ковра.

– Нежнее или жёстче? – ещё один поцелуй, и руки княгини пробежались по её груди; Аусдис громко выдохнула на грани стона.

– Нежнее в начале, жёстче в конце.

– Пальцы или язык? – с поясницы ладони перебежали на зад и бёдра, и Аусдис привстала на колени, обняла княгиню и прижалась к ней всем телом.

– Пальцы, у меня сложные отношения с языком. Что выберете вы?

– И пальцы, и язык. Больше люблю язык.

– Это я могу устроить, – Аусдис не сдержала смешок.

– Любишь, когда пальцы внутри?

– Нет. А вы?

– Тоже нет.

Снова поцелуй, снова объятия и руки, неторопливо изучающие чужое тело, запоминая до мельчайших деталей изгиб за изгибом.

– Любишь разговоры в процессе?

– Люблю. Вы?

– Не очень, но я могу ненадолго переступить через себя.

– Спасибо. Можно совсем немного и в самом конце. Люблю, когда меня ласкают и одновременно хвалят по причине и без, – Аусдис улыбнулась ей в губы между быстрыми поцелуями.

– Хвалить? Это не сложно. Ты такая покорная, такая послушная... маленькая леди, учтивая даже когда тебя просят остаться на ночь, согрешить и никому об этом не говорить, – у Аусдис мурашки пробежались по коже. – Постель, банкетка, пол или, быть может, стоя, у стены?

– У меня капризные суставы.

– У меня тоже. Постель?

– Постель.

Княгиня пробежалась пальцами по её бокам, вверх и вниз, чуть задрала сорочку и коснулась белой-белой кожи её бёдер, всегда скрытой от солнца и совершенно нетронутой даже лёгким загаром. Руки забрались под подол и медленно двинулись вверх.

– Другие замечания? – спросила княгиня, нежно, как и просила Аусдис, касаясь её между ног.

Аусдис не сдержала стон.

– Никакой щекотки: ни до, ни после, ни в шутку, ни всерьёз, – прошептала она, благодарно гладя княгине щёки и шею. – Побольше прикосновений к груди. Умираю от восторга, когда слышу чужие стоны. И ответьте на один мой вопрос.

– Задавай, – пальцы продолжали медленно изучать её; Аусдис охнула, прикрыла глаза и прижала княгиню к своей груди.

– Это страсть или чувства?

Пальцы замерли. Княгиня посмотрела на неё снизу вверх и поцеловала её грудь, прикрытую сорочкой.

– Страсть. А у тебя?

Аусдис сглотнула. Желание, ещё секунду назад находившееся в центре всего её мироздания, вдруг стало далёким и незначительным.

– Чувства, – ответила она, не решившись солгать.

Княгиня прикрыла глаза, не отстраняясь от неё. Пальцы не двигались. Рука выбралась из-под сорочки. Княгиня чуть отодвинулась, сжав губы ниточкой. Аусдис больше не стояла на коленях, чуть возвышаясь над ней: она села и виновато упёрлась взглядом в простыни. Вдруг зашуршала ткань. Она подняла голову и увидела, как княгиня снимает свою сорочку, и её мокрые волосы поднимаются, захваченные воротом, а затем падают и слабо ударяют её по плечам и спине. В мечтах её тело было прекрасно, в жизни – завораживало и чуть-чуть лишало дара речи.

– Я не камень, чувства могут появиться и у меня, – ответила княгиня, вновь села ближе к ней и погладила её по щеке. – Что-то мне подсказывает, что в тебя совсем не сложно влюбиться, моё милое северное солнце. Маленькое исландское веретено...

Аусдис испуганно кивнула. Княгиня добавила:

– Поживём – увидим. Ты согласна попробовать и узнать, что получится?

– Я бы и на вашу страсть согласилась, не раздумывая. Не могу и не хочу вам отказывать.

Княгиня поцеловала её, и Аусдис немедленно с жаром ответила, нетерпеливо касаясь её груди и живота, наконец ничем не прикрытых. Рука княгини вновь оказалась под подолом её сорочки, двинулась вверх и, как прежде, нежно коснулась промежности, а сама княгиня прошептала ей на ухо:

– Это было очень смелое признание. Правда. В твоей груди бьётся сердце викинга, не иначе, – она уложила её на спину, поцеловала и усмехнулась. – Только будь умницей, раздвинь для меня ноги.

Аусдис закивала, глупо улыбаясь, и с радостью подчинилась, но не смогла сдержать рвущееся наружу желание отвадить от исландцев звание викингов:

– Вообще-то, в Исландии никогда не было викингов, просто она была заселена в эпоху викингов и их потомки...

– Тш-ш-ш, конечно-конечно. Сердце... древнего скандинава?

– Так вернее, потому что мы, правда, никого не грабили, да – а-ах! – она не сдержала очередной стон, и ещё много-много последующих, пока сжимала руками то простыни, то свою грудь, чтобы довести ощущения до предела.

А потом это уже она укладывала княгиню на спину, водила пальцами по её бёдрам и с игривой улыбкой просила её раздвинуть ноги, прежде чем обхватить ладонями эти самые бёдра, сжать покрепче, придвинуть княгиню к себе так, что она охнула от неожиданности, поцеловать её там, между ног, накрыть языком и хорошенько распробовать.

***

Если вы хоть на секунду задались вопросом, кто позволил себе грязную ругань у княгини под окном, то ответ наверняка почти сразу пришёл в вашу светлую голову – кто, если не Софа? Правду сказать, выругалась она не под окном, а над окном. За некоторое время до этого, забравшись в окно на первом этаже и прокравшись через весь дом к комнате Джавахир с ботинками подмышкой, она встретила совсем не тот тёплый приём, на который рассчитывала:

– Ты забыла убрать с крыши верёвку. Я видела её сегодня, она болтается на ветру и стукается о стену! Это какое-то чудо, что никто до сих пор не заметил! – шёпотом ругалась Джавахир. – Ты сейчас же залезешь на крышу и уберёшь её.

– Но, богиня моя, времени совсем немного, и что если во второй раз мне уже так не повезёт и меня заметят? Может, после..? – предложила Софа.

– Сей же час, – отрезала Джавахир. – Или я перенесу эту ночь на завтра. Послезавтра. После-послезавтра. На следующую неделю...

– Поняла. Сделаю. Только дождись меня.

– Руки ещё помоешь. И ноги.

– Ладно, – Софа вышла из комнаты, грустно обнимая свою обувь.

Отвязав верёвку, она уже было двинулась по крыше назад, но в темноте на неё налетел голубь, она потеряла равновесие, упала и едва не покатилась вниз по скату, как ребёнок с горки на салазках. И в этот момент громко и испуганно выругалась – да так, что слышали все, у кого в ту ночь были открыты окна. Даже я, лёжа в моей узкой постели в комнате во флигеле вдруг проснулась и ещё долго не могла понять, что же вырвало меня из сна.

Софа вернулась, умудрившись проскочить через весь первый этаж и подняться наверх незамеченной второй раз за эту ночь. Джавахир нарезала круги по комнате и подняла на неё взволнованный взгляд, едва скрипнула дверь. Софа закрыла её за собой, оставила ботинки у стены и рванула мыть руки, тщательно и методично, три раза подряд, чтоб уж наверняка.

– Ты в порядке? – тихо спросила Джавахир. – Я слышала крик...

– Бывает, когда ползаешь по крыше, на тебя налетает голубь. Прости, что не убрала верёвку сразу.

– Я вспылила. Мне было страшно. Это ты меня прости. Убрать можно было и завтра, при свете дня, а я отправила тебя рисковать жизнью! Боже, во что я превращаюсь из-за нервов? Скрывать что-то такое... – она вымученно улыбнулась, – ...крупное, как ты, очень тяжело.

Софа виновато отвела взгляд. Вода камень точит, и наше осуждение её нового романа, особенно строгое замечание Анны Петровны, начинало вызывать у неё такую тревогу, что даже под ложечкой засосало. Она больше не была убеждена в своей правоте, как раньше, но так отчаянно хотела быть с Джавахир, так ждала, когда наконец наступит ещё одна особенная ночь, в которую она не будет спать, а отправится на свидание под романтичным светом луны, взбудораженная и предвкушающая, что будет дальше...

– Мне очень жаль. Ты, наверное, уже жалеешь обо всём этом? – она вытерла руки и бросила полотенце рядом с тазиком.

– Я жалею, что я не такая спокойная, как ты. Что у меня нет выдержки, и я пугаюсь любого шороха, и в каждом взгляде княгини мне мерещится презрение, как будто я совершаю величайший грех на земле.

– Прелюбодеяние прощают даже святым мужам, – Софа отмахнулась. – Разве мы виновны в том, что человек – так слаб, а Дьявол – так силён? – она улыбнулась.

Джавахир, сжимая руки в замок, остановилась у комода, на котором лежала красивая кружевная салфетка и стояли три фарфоровые фигурки целующихся девушек в нарядах екатерининской эпохи. Софа подошла к ней и обняла. Джавахир прижалась к ней, крепко-крепко обхватив руками её талию, и вздох облегчения сорвался с её губ.

– А что если бы ты упала? Я уже готова была поверить, что ты на самом деле свернула себе шею, а ко мне пришёл живой мертвец или призрак, и, обняв тебя, я обниму либо мёртвую плоть, либо воздух.

– Какое у тебя богатое воображение, – ответила Софа, уткнувшись ей в шею. – У меня было гораздо больше шансов умереть от пули, чем от голубя-полуночника...

– Ты специально меня доводишь? – пробурчала Джавахир. – Прекрати, не помогаешь.

– Если высмеять то, чего ты боишься, будет уже не так страшно.

Они долго обнимались и не двигались с места, и Софа невольно начинала думать, что она ненормальная и с ней явно что-то не так: каждый раз, когда они с Джавахир оставались наедине, она умудрялась напугать её и испортить ночь, которая так хорошо начиналась. И всё то время, что Софа не пугала её, Джавахир не могла свободно вздохнуть и боялась чего-то ещё – что княгине всё станет известно, что эта связь ни к чему не приведёт, что Софа бросит её, что брат будет её осуждать, что всё высшее общество будет её осуждать или что ни одна девушка на неё больше не взглянет.

Худшего романа не придумаешь, а девица на выданье, только вышедшая в свет, – это вовсе не то же самое, что умудрённые опытом светские кокетки, подруги из других полков, заскучавшие без девушек во время манёвров, гуляющие налево жёны и актрисы-крестьянки, которым ты нужна ничуть не больше, чем твои деньги. Она ненавидела это признавать, но за тем ужином больше четырёх месяцев назад её отец был совершенно прав на счёт её последней интрижки.

Софа упрямо гнала от себя мысли о том, что Джавахир ищет что-то совсем другое. Ей не нужны деньги, приключения, новый опыт или отдушина. Ей нужна жена, которая от неё никуда не убежит, и уж тем более не свалится с крыши и не выпрыгнет из окна. Но Софа слишком хорошо знала, что не может ей этого дать.

– Прости, что срываюсь. Я, правда, не хочу, – вдруг произнесла Джавахир.

Кажется, и она тоже молчала, потому что барахталась в самобичевании, пытаясь не то как можно дольше оставаться на плаву, не то как можно скорее пойти ко дну вместе со своими мыслями.

– Куда тебе ещё больше извиняться? Ты не виновата, – ответила Софа.

Джавахир стала почёсывать своими короткими ноготками её затылок, а её ладонь на её талии медленно двигалась вверх и вниз, едва не достигая бедра и каждый раз чуть не проникая за пояс её штанов. А затем эта тоненькая ручка спустилась на её зад и сжала. Софа в ответ скромно гладила её спину и улыбалась – ей вдруг показалось, что всё это сон, и полуночный голубь, и падение на крыше, и трагические фантазии Джавахир, и её очаровательная настойчивость, от которой Софа таяла и едва сдерживалась, чтобы не замурлыкать.

– От тебя снова пахнет мылом и духами.

– Это масла для ванн, у княгини их здесь великое множество, – она пожала плечами. – Ещё есть крема, для всего разные, и ещё масла, которые можно наносить сразу на кожу. Неужели ты думаешь, я бы обошлась одними духами?

Софа покачала головой.

– После той ночи мне нравится представлять, как ты ждёшь меня, – шёпотом призналась она. – Как тебе набирают ванну, как помогают раздеться и натирают тебя безумно вкусным мылом, как ты расчёсываешь волосы, выбираешь ночную сорочку, как растираешь крем на шее и руках, и выглядываешь в окно. И почему-то мне так льстит, что ты делаешь все эти красивые вещи. Для себя, конечно, но и немножко для меня...

– А потом ты вваливаешься ко мне, как медведь из валежника, – фыркнула Джавахир, скрывая улыбку.

– Я правда моюсь, просто по дороге...

– Конечно, конечно. Моешься по дороге? В чём, в грязи и траве? В луже?

– В следующий раз я не полезу на крышу. Всё будет по-другому, обещаю.

– Поцелуй меня наконец, – произнесла Джавахир, проведя носом по Софиной шее и коснувшись губами того места, где ещё алел след её засоса мести.

Софу не требовалось просить дважды, а их поцелуям никогда не требовалось много времени, чтобы разгореться и заставить их обеих забыться. Софа подхватила её и усадила на комод, а Джавахир притянула её ближе к себе, обхватив ногами её талию. Её сорочка задралась, но теперь это уже не имело значения, потому что Софа уже снимала её с неё, жадно гладила и целовала её тело, и наклонялась, закидывая её ногу себе на плечо, и дразнила её, щекоча носом, и исследовала её языком. Но в этот раз она не остановилась, лишив её удовольствия совершенно терять стыд и достоинство от каждого движения её языка, а лишь добавила палец – сначала один и, осмелев, второй, и Джавахир тяжело дышала, подавляя стоны, беспомощно поджимала пальцы ног и просила:

– Быстрее. И вот так, снова. Пожалуйста, ещё...

Софа слушалась её и больше не пыталась дразнить, словно надеялась покорностью вымолить у неё прощение, правда, через какое-то время оторвалась от неё, подтащила к комоду стул и села на него. Джавахир засмеялась.

– Поясница заболела?

– Да. Я со своей поясницей не шучу. А теперь никаких разговоров, только указания.

– Правильно, побереги поясницу, она тебе сегодня ещё понадобится.

– Указания будут? – нахально уточнила Софа напротив её промежности.

– Ты у неё спрашиваешь или у меня?

– А она умеет говорить и может мне ответить?

– Она умеет... – Джавахир и покраснела, и рассмеялась. – ...издавать забавные влажные звуки. Ты их понимаешь?

Софа изо всех сил подавляла смех.

– Если нужно будет, я пойму всё, что угодно.

– Я думаю, она хочет, чтобы ты продолжала, не отвлекаясь. Но чтобы пальцы двигались быстрее. Только не сломай комод. Сломай лучше меня.

Софа посмотрела на неё снизу вверх и подумала: «Благослови Господи тот день, когда Женька испугалась танцевать с ней и толкнула её в мои объятия».

***

На пятой репетиции, едва Пэк произнёс слова, завершающие последний акт, Ирина подбросила под потолок свою книжку с пьесой и раскинула руки в стороны. Книжка упала на голову Шереметьевой, та ойкнула и запоздало прикрыла затылок руками.

– Всё! Я устала от вас, я немедленно уезжаю и надеюсь ничего о вас не слышать до самого возвращения. Теперь всё это ваша проблема, Анна Петровна! Счастливо оставаться! – провозгласила Ирина и, проигнорировав Шереметьеву, протягивавшую ей её книжку, вышла из гостиной вон.

Все сначала растерянно посмотрели на дверной проход, в котором она скрылась, а затем перевели взгляды на Анну Петровну. Анна Петровна улыбнулась и подняла вверх свою книжку, точно бокал для тоста.

– Ну, что, за новое начало? Или, скорее, за новую середину?

– Междуцарствие! Анархия! Никакой власти регентше! – закричала Софа, но я тут же дёрнула её за рукав.

– Ещё слово и отвешу подзатыльник.

– Насилие?! Против Великой революции?! На гильотину предательницу!

Все нервно посмеялись и разошлись. Репетиция прошла гладко: никто больше не путал реплики, не сбивался, не забывал слова и действия, но в то прекрасное утро мой Лизандр был всё равно что мертворождённый ребёнок. Все эмоции до единой были вымученными и фальшивыми, и мало того, что я устала от своей роли, поскольку мой персонаж не отличался особенными качествами, кроме роли героя-любовника, но и Гермии он вдруг стал противен.

Они говорили все прежние слова, смотрели друг на друга и даже иногда прикасались друг к другу, но и слова, и взгляды, и прикосновения были хладными, как рука трупа, которую целовали на похоронах. Анна Петровна вновь вежливо избегала меня, а я заперлась в собственной голове, в полной мере ощутив себя черепахой, и боялась подойти к ней, чтобы не потревожить своими глупыми извинениями. Да и за что мне следовало извиняться? За то, что не смогла удержать её и позволила упасть? За то, что смотрела на её губы? За то, что видела, как она смотрела на мои? За то, что сгорала от ревности, боясь помешать её идеальному браку по расчёту? За то, что назвала в её честь Жрицу?

– Возьмёшь меня с собой? Клянусь, я ничему не буду мешать, поселюсь на постоялом дворе во Владимире и, не знаю, обойду все церкви, чтобы вымолить прощение... в чём бы я ни была виновна перед судьбой, – выпалила я, оказавшись на пороге Ирининой комнаты.

– Да откуда ж вы все берётесь на мою голову! – беззлобно возмутилась Ирина.

– Чего?

– Цешковская просилась поехать со мной, – понизив голос, ответила она.

– Ты берёшь её?

– Я что, изверг что ли, отказывать Евпраксии Ильиничне? Она поддерживала нас, когда мы кисли, убитые жизнью, – Ирина покачала головой. – Я тоже хочу её поддержать.

– Думаешь, поэтому Сашка исчезла?

– Сомневаюсь, что кто-то из них нам что-нибудь расскажет, и я не буду спрашивать.

– Что ж... – я вздохнула. – Захвачу карты, раз уж нам придётся застрять на постоялом дворе вместе.

– Может, у неё там где есть сослуживцы и она едет в гости. Но ты возьми, лишним не будет. И шахматы, захвати шахматы!

Пакуя саквояж, я не досчиталась одних штанов, одного фрака и жилета, одной рубашки и подтяжек. Анна Петровна так и не вернула мне ничего из одолженной одежды. Я вздохнула, вспомнив, как она взбиралась в ней на дерево, то замирая и задумчиво оглядывая следующую ветку, то находя способ схватиться за неё, до которого я бы сама никогда не додумалась. Словно когда-то она занималась древолазанием едва ли не на уровне профессионального спорта. Пусть забирает все вещи себе хоть навсегда, я не буду их от неё требовать.

Перед выходом, уже отнеся свой саквояж к экипажу, я вдруг поняла, что не могу уехать просто так, словно я обижена на неё. Я вернулась в комнату, начеркала бездарную записку и, как когда-то делала для Джавахир, подкинула её Анне Петровне под дверь и сбежала, даже не надеясь на ответ.

Анны Петровны не было в комнате, но когда она вернулась, записка, дёрнувшаяся от сквозняка, бросилась ей под ноги, как отчаявшаяся тайная воздыхательница (идеальная пародия на меня). И вот что Анна Петровна прочитала в ней:

«Мне очень жаль, что я обидела и расстроила вас. Клянусь, у меня не было такого намерения. Ваша боль причиняет боль и мне. Я вернусь и приду к вам с горой пирожных, как и обещала, если вы ещё захотите со мной говорить. Я буду счастлива загладить перед вами свою вину».

Она долго смотрела на записку, а затем сунула в ящичек стола и захлопнула его. Подошла к окну, чтобы взглянуть, как с нами прощаются княгиня с Аусдис и Софа, но сразу же отвернулась, сжимая губы. Если бы она только могла проплакать целый день, лёжа в кровати, она бы обязательно это сделала, но у неё были обязанности и напрочь отсутствовало время жалеть себя из-за ещё одной провальной влюблённости. Анна Петровна могла бы получить докторскую степень по умению сдерживать слёзы, поэтому подошла к туалетному столику, взглянула в зеркало и утёрла глаза.

Коляска тронулась. Я долго следила за дорогой, разрывая душу двумя крайностями: она ничего не чувствует ко мне, и в тот день в лесу она была в ужасе, осознав, что у меня есть чувства, или...

Нет, никакого «или». Она видит во мне подругу, глупую и наивную, над которой так весело подшучивать, которая может помочь или, наоборот, быть совершенно бесполезной. Бесполезно влюблённой в неё.

Ирина сжалилась надо мной и спросила, сидя рядом со мной и так же трясясь по ухабам на старой дороге:

– Чего у вас там?

– Я бесполезная лесбиянка, – ответила я, и глаза наполнились слезами. – Вспомни самых бесполезных лесбиянок – так вот, я должна стать их царицей.

– Мы бесполезны со времён Сапфо. Мечтаем, пишем стихи и страдаем. Ты ничуть не хуже остальных, – отмахнулась Ирина, словно уже тысячу раз проходила через подобные мысли.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Пожалуйста.

Цешковская, сидевшая напротив, наблюдала за нами с плохо скрываемым раздражением и, возможно, даже капелькой концентрированного презрения. Ирина продолжила:

– Я тоже бесполезна, если хочешь знать. Мне следовало давно быть там, куда мы едем. А теперь, если честно, надежды никакой уже и нет. Единственное, на что я надеюсь – что она не возненавидит меня за то, что я явилась без приглашения, только чтобы уточнить, точно ли между нами всё кончено.

– Думаешь, между вами всё кончено? – переспросила я.

– Она не отвечала мне и уехала из Москвы, чтобы не пересекаться со мной. Я до сих пор думаю, может, меня и вправду сейчас прогонят со двора поганой метлой.

Поверить в это было невозможно: в памяти были ещё свежи воспоминания, как на свадьбе Урбановичей она что-то говорила мне о детях и спокойной жизни и о том, что она никогда не глядела в Наполеоны. Уж в счастье для Ирины я никак не сомневалась! Она всегда казалась мне такой успешной, идеалом образованного и талантливого человека – и особенно талантливого в делах любовных!

– Эх вы, зелёненькие, – произнесла Цешковская; мы разом подняли на неё головы, как утята, увидевшие маму. – Не о драмах и отказах следует по-настоящему переживать. Смерть – вот это настоящий соперник.

– А возраст? – вдруг выпалила Ирина.

Цешковская помрачнела.

– Извините, Евпраксия Ильинична, – вместо Ирины зачем-то извинилась я.

– Откуда вы, две прожорливые крыски, только умудрились об этом прознать? – беззлобно, но с тоской спросила Цешковская.

– Я догадалась ещё раньше, чем Сашка, – ответила Ирина.

– Знаки были, – согласилась я. – Кажется, единственное, что она не умеет скрывать – это любовь.

Цешковская молчала, щурясь и разглядывая деревушки, сидевшие на вершинах холмов, и мы тоже замолчали.

– Куда она делась на этот раз? Она вам не сказала? Она же обещала в следующий раз предупредить, – вдруг спросила Ирина.

– Не знаю. Но как бы я хотела знать, – она вздохнула.

– Это взаимно?

– Что? – Цешковская посмотрела на неё немигающим взглядом.

– Сашкина любовь? – играя с ней в гляделки, ответила Ирина.

Я восхищалась ею всё больше и больше с каждой секундой.

– Как удачно я назвала вас двоих крысками. Ты, Ирина, на лицо всё равно что крыска.

– Она скорее ворона, – вступила я, защищая моего новоиспечённого кумира; Ирина фыркнула вместо благодарности.

Цешковская медлила с ответом. Она, за последние годы превратившая свою голову в крепость, где и мышь не проскочит, не могла загнать подальше мысль о том, как Сашка, очаровательнейшее существо на земле, с полудетской наивностью поцеловала её, и как она плакала и извинялась, и как сердце Цешковской жгли отрицание и страх.

– Вы собираетесь ей это всё пересказать?

– Иначе какими бы мы были подругами! – возмутилась Ирина.

Я кивнула и добавила:

– И Софе ещё. Она больше всех переживает за чужие отношения.

– Даже если это взаимно, ничего с этим не поделаешь, – сказала Цешковская, и нам пришлось довольствоваться таким ответом, потому что до самого Владимира она, если и говорила с нами, то только о встречных повозках, лошадях и коровах, мирно пасущихся в полях.

Впрочем, пока нам меняли на станции лошадей, Ирина пояснила мне с твёрдой уверенностью:

– Любит она её. Ещё как любит, я такое вижу. Но что будет дальше – та ещё головоломка, даже для неё, не говоря уже о нас, крысках, которым только и остаётся, что кормиться крошками сплетен.