XIX. Как унизить честного гусара

Тот поцелуй был последним моментом, когда Сашка была абсолютно счастлива, или, во всяком случае, приблизилась к счастью настолько, что могла дотронуться до него рукой. И услышать, как от её счастья пахнет табаком, одеколоном и чаем, увидеть вблизи её лицо, на мгновение ощутить, как её губы раскрываются навстречу её губам, и прижать её руку к своей груди, как можно ближе к сердцу, в котором было столько любви.

– Ты не знаешь, что делаешь, – тихо ответила Цешковская, мягко высвободила свою ладонь из её рук и сделала шаг назад, чтобы вернуть между ними безопасную дистанцию.

– Я... не знаю? – Сашка задохнулась; губы ещё помнили прикосновение к её губам. – Я думала целую неделю! Я прекрасно знаю, что люблю вас!

– Пожалуйста, перестань.

– Перестать говорить, как я вас люблю?

– Ты не любишь меня. Ты принимаешь за любовь что-то другое.

– Я знаю, что такое любовь, Евпраксия Ильинична, я же не маленькая девочка! – вскрикнула Сашка.

– Ты не любишь меня.

– Вам хочется так думать? – горько спросила она, чувствуя, как слеза срывается с уголка века и катится вниз, огибая скулу.

– Я знаю.

– Вы не умеете читать мысли. А если бы умели, знали бы, что я не вру!

– Ты не врёшь, ты запуталась.

– Неправда, я никогда не была такой распутанной! – воскликнула Сашка, по щеке покатилась вторая слеза. – Вам страшно? Вы боитесь? Я была слишком резка? Простите, пожалуйста, я не могу держать это в себе, я не хочу разорваться пополам... Я дам вам время, правда, я уйду, и вы тоже подумаете, и...

– Сашка, здесь не о чем думать.

– Нет, но вы... вы... – она начала беспомощно всхлипывать, и ей казалось, от доблестного корнета, каким она была ещё полчаса назад, в ней не осталось и следа.

– Я забочусь о тебе и переживаю. Я привязана к тебе не меньше, чем ты ко мне. Но это не любовь.

– Как это не любовь?!

– Потому что я даже не знаю, насколько я старше тебя! – не выдержала Цешковская.

– На двадцать семь лет... – прошептала Сашка, опустив взгляд; она уже давно всё подсчитала.

– А сколько лет тебе? – Цешковская скрестила руки на груди.

– Двадцать четыре... Но я люблю вас. Я правда люблю вас. Я ведь не Софа, я люблю кого-то одного, долго и по-настоящему. Так всегда было. И пары... в свете бывают такие разные пары!

– И как их только не осуждают.

– Вы этого боитесь? Только этого? Вы боитесь, что кто-то вас осудит, а не того, что вы будете несчастны?

– Чёрт меня знает, чего я боюсь, но это неправильно.

– А что правильно? Вечное одиночество? Разбитое сердце?

– Я не буду больше об этом говорить.

– Но вы не отстранились, когда я вас поцеловала. Вы позвали меня танцевать у всех на глазах. Вы всегда со мной, вы... оберегаете меня. И я... я взгляд от вас иногда оторвать не могу, настолько идеальной вы мне кажетесь! – произнесла Сашка, поборов слёзы.

Цешковская сморщилась, покачала головой, грустно глядя ей в глаза, вышла из беседки под проливной дождь и направилась в дом, за секунды промокнув до нитки. Вокруг беседки бушевала гроза, но в душе у Сашки бушевало кое-что пострашнее. Она села на пол, доски скрипнули под её весом, и она притянула одну ногу к груди и обняла её. Всего несколько минут назад она ещё могла так обнять свою любовь. А теперь, похоже, не сможет никогда.

Она знала, что должна бороться, должна поговорить с ней снова, поговорить хоть десять, хоть двадцать раз, если понадобится, должна рассказать подругам, должна собрать все советы и аргументы на свете и придумать, что делать дальше, и не сдаваться, потому что шанс у неё был – она поняла это, поцеловав её, услышав её отговорки, не такие уж уверенные, и заметив, как она медлила, прежде чем отступить от неё прочь.

Но бороться не было сил. Сашка смотрела на дождь, и ей казалось, что он бил по её голове, а не по крыше беседки. Тогда, дождавшись, когда ливень пойдёт на спад, она вернулась в свою комнату, собрала немного вещей в дорогу, вышла из дома и снова бесследно исчезла.

Цешковская бесследно исчезла чуть позже, выпросив у княгини какое-то поручение и ни с кем не попрощавшись. Она могла хоть тысячу раз утверждать, что между ней и Сашкой не было любви, но они и вправду были два сапога пара: напуганные, разбитые, одинокие, катастрофически не справляющиеся со своими чувствами и патологически неспособные этот ужас терпеть.

Ирина была в ярости. Скрепя сердце, ей пришлось полностью вырезать из пьесы эльфа по имени Горчичное Зёрнышко, потому что артисток ей не хватало, и заменить Сашку было некем.

***

В большом бальном зале собирали сцену. Трое плотников, подмастерье и один лакей, которого послали им на помощь, возились с ней бесконечно долго. Ирина ходила из стороны в сторону и отдавала приказы, время от времени заходила княгиня, чтобы проверить, как идут дела и не поцарапали ли работники паркет, и Анна Петровна с Ростовцевой потихоньку перетаскивали сюда декорации, которые уже были готовы: полотно с пейзажем леса, картонные кусты на деревянных подставках и гирлянды, изображавшие ветви деревьев, которые должны были подвесить над сценой.

– Анна Петровна, вы не очень-то внимательно следите за сценой для моей заместительницы, – Ирина подозвала её к себе и стала объяснять, как и что ещё должно быть сделано во время её отсутствия. – И боже упаси вас забыть проследить за тем, чтобы все доски ещё раз ошкурили! Джавахир и эльфы ходят по сцене босиком, каждая заноза в их нежных пятках будет на вашей совести!

– Так точно, – Анна Петровна в шутку отдала честь. – А костюмы?

– Шьют понемногу. Не ваша забота, примерки начнутся после моего возвращения.

– Так точно.

– Чего вы сами таскаете, позвали бы Софу или Женьку, зачем силе пропадать? Шереметьеву или ещё кого на крайний случай...

– Мы уже со всем справились, Ирина Дмитриевна, ничего тяжёлого здесь нет, – сказала Ростовцева, оставляя у стены большой картонный папоротник. – У вас есть ещё задания?

Ирина пошарила по закромам памяти и пожала плечами.

– Всё. Свободны. Роли не забывайте повторять!

Они вышли и медленно двинулись по коридору.

– Хотите прогуляться в саду, Анна Петровна? Подышать свежим воздухом после строительной пыли? – спросила Ростовцева, ненавязчиво беря её под руку.

– На самом деле, мне следовало бы идти наверх, – виновато ответила Анна Петровна. – Софа сегодня хотела поехать показывать Аусдис русскую деревню, и мне нужно успеть собраться, выезжаем сразу после обеда.

– Как жаль, – сдержанно ответила Ростовцева.

– Не хотите поехать с нами?

– Я планирую сегодня заняться вторым полотном, тем, которое с афинским пейзажем. Из-за построения домов и акрополя работа над ним уже непозволительно затянулась. Ирина Дмитриевна будет недовольна, если я не окончу задник к её возвращению.

– Ирина Дмитриевна совершенно завалила вас делами.

– Ничего, я летаю на крыльях вдохновения, работа мне в радость. А завтра, быть может, я смогу заняться Афродитой, если вы не против мне ещё немного помочь.

– Я буду совершенно свободна, особенно если погода будет стоять такая же прохладная. Но вы... – Анна Петровна смутилась, – ...не будете ревновать меня к подругам? Не заскучаете без меня?

– Если я заскучаю, я возьму в руки кисть. Если начну ревновать – взгляну на ваш портрет, ту часть вас, которую я себе бессовестно присвоила.

– Ту часть, которую вы создали сами и которой владеете безраздельно, – заметила Анна Петровна.

Ростовцева улыбнулась. Анна Петровна поцеловала её в щёку и поднялась в свою комнату... которую я превратила в свалку своих вещей. Анна Петровна застыла в дверях. Мы с её горничной раскладывали штаны, рубашки и фраки на стульях, кровати и кресле.

– Евгения Александровна, я сейчас же доложу княгине о том, что вы без спроса ворвались в мою комнату... – гневно начала она, захлопнув за собой дверь, но я её перебила, пустившись в сбивчивые объяснения.

– Я узнала у вашей горничной, что у вас нет подходящей одежды для обычного седла, только для дамского, и я подумала одолжить вам что-нибудь своё, здесь всё чистое, только после стирки...

– У меня нет штанов и фраков, потому что я езжу в дамском седле! – возмутилась Анна Петровна.

– Что за глупость?

– Необходимость, если хочешь, чтобы не задиралось платье, – пробормотала она, подойдя к кровати, чтобы рассмотреть вещи поближе, и проведя рукой по случайному фраку.

– Вы не поедете в дамском седле, это неудобно, это ересь какая-то, если честно, – я сморщилась. – Я искренне не понимаю, зачем женщинам отдельное седло, если у нас, в отличие от мужчин, между ног нет ничего сильно выпирающего. Это им впору придумать себе такое седло, чтобы ничего не прижималось...

Анна Петровна прыснула, её горничная зарделась, украдкой взглянув на меня – должно быть, уже пожалела, что впустила к хозяйке неприличную амазонку. Но вряд ли она знала, что это её хозяйка неприличная по сравнению со мной, а я всего лишь скромная поклонница верховой езды в обычном седле.

– Выбирайте, что хотите, – сказала я ей, разведя руками. – Я выберу только после того как выберете вы.

– Я почти не ездила в обычном седле.

– Почти!

– Немного пыталась в детстве, но мама начала ругаться и потребовала у папы заказать мне специальное седло, – Анна Петровна рассматривала вещи, переходя от стульев к креслу и обратно. – И я с него так и не пересела.

– В обычном скакать гораздо проще.

– Да, но вы знаете, что только не придумают... о том, что, катаясь в обычном седле, девушка может случайно потерять невинность.

Я едва не рассмеялась, но сдержалась. Анна Петровна и невинность, судя по её собственным словам, довольно давно полюбовно расстались друг с другом и даже не вспоминали о тех временах, когда были вместе.

– Господи боже, тогда Софа была распущенной девчонкой задолго до того, как познала женщин, – усмехнулась я; горничная, которой всё это приходилось слушать, испуганно отводила взгляд. – Я в седле с двенадцати лет, Анна Петровна, и ничего страшного со мной не случилось.

– Да я и сама не верю в эти сказки. Просто я люблю платья, – ответила она.

– Наденьте штаны один раз, и платья вам сразу же осточертеют, – посоветовала я.

– Почему вы так уверены? В платьях очень много положительных сторон. Открывают то, что хочешь показать, скрывают то, что показывать не хочешь, подчёркивают то, что фраки подчас искажают...

Мы переглянулись и отвели друг от друга взгляды. Я вспомнила, как тогда, в темноте, она предположила, что я перетягиваю грудь корсетом, чтобы её не было видно. А она сама, похоже, наоборот, не хотела её скрывать, и мне трудно было её в этом винить.

– У княгини также может случиться нехватка дамских сёдел, с нами едут сразу несколько барышень, желающих быть в платьях, – нашлась я.

– Уговорили, – ответила она. – Но тогда я хочу примерить ваш мундир.

Горничная присела на краешек стула. Должно быть, от наших с Анной Петровной идей у неё резко поднялось давление.

– Я не могу дать вам его. Мундир – это не просто одежда, это честь.

– Вы не готовы доверить мне свою честь? – она приподняла бровь.

Я бы и жизнь свою ей доверила, но...

– Это строго запрещено. К сожалению или к счастью.

– Не бойтесь, я не собираюсь красть вашу честь, я просто хочу надеть его и покрасоваться. Здесь, никуда не выходя. Можно?

Я кивнула, слишком заворожённая фантазией о том, как замечательно она будет смотреться в мундире, чтобы на ходу придумать вразумительный ответ.

– Вы хотите только доломан и ментик или весь наряд?

– Весь.

– Я сейчас же схожу за ним, – я сорвалась с места и выбежала из комнаты.

Когда я вернулась, Анна Петровна указала мне на вещи, которые ей понравились. Она выбрала чёрный фрак, коричневые штаны и жилет в тон и мою самую красивую рубашку. Горничная вызвалась наскоро подшить вещи, если вдруг не подойдут, а я, убрав с кровати всё, что Анне Петровне не понравилось, разложила на ней мундир, ментик, простую форменную рубашку, чакчиры, подтяжки, сапоги и прочую мелочь: перчатки, сумку и даже кивер с султаном.

– А сабля? Вы не хотите дать мне саблю?

– Боюсь, как только вы возьмёте её в руку, головы ваших врагов сразу же полетят с плеч.

– Какая досада, – с сарказмом пробормотала она.

– И правильно, нечего барышне с саблей расхаживать, – забурчала горничная.

Я перечислила, что за чем нужно надевать, убедилась в том, что они всё поняли, и вышла вон ждать и бесцельно рассматривать картины в коридоре. Обратно меня позвала горничная. Анна Петровна поправляла мундир перед зеркалом, а потом, стоя ко мне спиной, вдруг вытащила из волос шпильки, развязала ленту и расплела косу, которая была в основе её причёски: завитые волосы, точь-в-точь гречишный мёд, упали ей на спину. Я замерла, горничная смерила меня недовольным взглядом за то, что я откровенно любуюсь её хозяйкой, и запричитала:

– Анна Петровна, матушка, да зачем ж вы всё распустили? Мне ж заново это теперь... – она устало всплеснула руками.

– Отдохните, прилягте на кушетку, а не то у вас сердце схватит, – посоветовала ей Анна Петровна. – Только, пожалуйста, перед этим завяжите мне волосы лентой, чтобы был низкий хвостик...

Горничная, охая, собрала её волосы в хвост, как она и просила, и завязала концы ленты в изящный бант. Я давно прикрыла за собой дверь и наблюдала за этим зрелищем, опираясь плечом на дверной косяк.

– Почти по размеру, самую малость длинноват, – сообщила мне Анна Петровна. – Потому что вы самую малость выше меня.

Кажется, ей не нравилось, что у нас была разница в росте, пусть и мизерная: она была ниже меня самое большое на два-три сантиметра, и только когда я надевала сапоги с каблуками, эта разница становилась заметной со стороны.

– Он немного широковат в плечах, – сказала я.

– И узок в груди, – она сморщилась. – Но он красивый. Мне нравится. Я выгляжу так... странно. Совсем не похожа на себя. Как будто я и я, и вы одновременно.

Она развернулась и показалась мне, скромно улыбаясь. Мундир был ей не только узок в груди, но и широковат в талии – и всё же это было самое необычное зрелище в моей жизни. Анна Петровна, одетая в мою одежду, моя одежда на Анне Петровне. Чакчиры сидели на ней почти идеально, облегая бока и бёдра и совсем не топорщась на коленях. Сапоги были на пару размеров больше, но ей не нужно было в них ходить, а снаружи они смотрелись так же естественно, как на мне.

– Красиво, – согласилась я. – Но вы не надели ментик.

Я взяла его с кровати и под грозным взглядом горничной помогла Анне Петровне надеть его так, чтобы он красиво спадал с плеча – весь секрет был в шнуре, который нужно было завязать под подмышкой, и тогда куртка не двигалась с места, и с ней можно было хоть мазурку танцевать. От начала и до конца это было самое странное чувство на земле – поправлять собственную одежду на женщине, в которую я была без памяти влюблена, в её комнате, почти наедине, стоя к ней гораздо ближе, чем того позволяли приличия.

– И перчатки, – я отошла к кровати и подала ей перчатки.

Анна Петровна довольно натянула их и снова посмотрелась в зеркало.

– Нет, ну чем не гусар? – она рассмеялась.

– Самый настоящий гусар.

– Или всё-таки гусарка?

– Как скажете.

Я в шутку посадила ей на голову кивер. Анна Петровна застыла, боясь лишний раз пошевелить головой и уронить его – высокую шапку с перьями, которая не видела ничего, кроме смотров, потому что в бой мы ходили в фуражках. А потом Анна Петровна всё-таки сняла его и поставила на туалетный столик. И протянула мне руку, галантно поклонившись.

– Можно пригласить вас на танец, сударыня?

Я глупо улыбнулась, не зная, всерьёз она или шутит. У горничной, лежавшей на кушетке у камина, был уже третий припадок с возвращения Анны Петровны. Она громко вздыхала и закрывала рукой глаза.

– Так уж и быть, приглашайте, – ответила я, вспоминая, как она отделала меня в первый раз, когда я пригласила её на танец.

– Не изволите ли согласиться танцевать со мной полонез? – пафосно произнесла она, едва сдерживая улыбку.

– Не изволю! Я больше всего люблю вальс, – я улыбнулась.

– Хорошо, будь по-вашему. Вальс? – она всё протягивала мне руку.

Я приняла её, не зная, чего от неё ожидать. Она положила свободную руку мне на талию, сделала первый шаг и повела меня в танце между кресел и стульев. Как легко, оказывается, было потерять над собой контроль, когда кто-то держал тебя за талию! Она нарочно усилила хватку, как я когда-то, а я легко коснулась пальцами её шеи, и таким образом, на втором круге мы врезались в кровать.

Подавить смех было невозможно. Мы едва не упали и одновременно вскрикнули, ударившись об изножье кровати. Она отпустила меня и деловито поправила ментик, пытаясь сохранить достоинство и серьёзное выражение лица.

– Вы плохо ведёте, Анна Петровна.

– Вы тоже не идеальны, я помню, сколько раз вы спотыкались на настоящих балах, когда на пути у вас вообще не было препятствий.

– Знаете ведь, как унизить честного гусара!

– Сейчас гусар здесь я, Евгения Александровна.

– Отчего не Женя? – вдруг тихо спросила я.

И живот скрутило от страха. Зачем ей звать меня по имени? Кто я такая, Эмилия Ростовцева, претендующая на роль её будущей жены? Никто, я никто и звать меня никак.

– Потому что переходить от второго сервиза к первому вам ещё рановато, – Анна Петровна утешающее похлопала меня по плечу.

– Даже мои боевые раны не помогут поднять меня в ваших глазах?

– Какие боевые раны, вы ушибли мизинец ноги во время вальса!

Я усмехнулась – противопоставить ей мне было нечего, – и посмотрела на часы на её туалетном столике.

– Мне, наверное, пора собирать вещи и уходить, иначе я не успею ни на обед, ни ко времени выезда, и, кроме всего прочего, в комнате у меня будет ужасный бардак, – я окинула её взглядом, стараясь как можно лучше запомнить её в моём мундире; может, мне больше не улыбнётся такая удача.

– Спасибо вам за вещи. Я очень постараюсь ничего не порвать и не вывалиться из седла, – сказала она.

– Я за вами прослежу, – ответила я, собирая одежду и заталкивая её в саквояж, в котором я её и принесла. – В конце концов, это была моя идея. И если вы вывалитесь из седла, виновата буду я.

Анна Петровна наблюдала, как я застёгиваю саквояж. Под её взглядом мне казалось, что я где-то на прудах, лежу на берегу и греюсь на солнце. Наверное, её взгляд, совсем как взгляд солнца, мог обжигать тех, кто пытался украсть как можно больше её света. Должно быть, моя кожа покраснеет, покроется волдырями и слезет с тела, если я попытаюсь задержаться в её комнате ещё хоть на минуту.

– Вы были правы тогда.

– Когда? – я немедленно подняла голову, как собака, которую подозвала к себе хозяйка.

– Когда я заехала за вами, чтобы сводить в ресторан. Вы сказали, что не думали, что за вами будут ухаживать. Я тоже не думала, – она пожала плечами, палец за пальцем стягивая с рук мои перчатки. – И это приятно. Знать, что для разнообразия за тобой кто-нибудь присмотрит, и ты не будешь совершенно одна в своей ответственности.

Солнце начинало болезненно жечь кожу.

– Не будьте обо мне такого высокого мнения, мне ещё нужно его оправдать. Может, я начну витать в облаках и не успею поймать вас, когда вы будете падать. И вот, – я нервно усмехнулась, беспомощно глядя ей в глаза, – все слова были напрасны.

– Я принесу мундир вечером. Хочу ещё нарядиться, когда мы вернёмся. Вы не против?

– Конечно, нет. Я доверяю вам мою честь, – я подхватила саквояж и ушла, ногой притворив за собой дверь.

Горничная приподняла голову и сжала губы.

– Ваша матушка не одобрила бы такую... странную девушку.

– Моя матушка одобрит кого угодно, если понадобится, иначе я буду терроризировать всю семью, и ей же будет хуже от моих тщетных попыток пережить страдания, – легкомысленно ответила Анна Петровна, вновь поворачиваясь к зеркалу, чтобы распустить волосы и ещё раз провести руками по плотной ткани мундира.

Ей нравилась новая власть, которую он приносил, словно, прикасаясь к нему, она могла контролировать меня. Ей нравилось владеть моей честью, пусть и недолго, и невероятно нравилось – носить её на себе, как трофей. Никто, кроме неё, не оказывался ко мне так близко. Анна Петровна глупо улыбнулась своему отражению. Впервые ей казалось, что у неё был шанс получить всё, что она хочет, стоит лишь покрепче схватиться, дёрнуть меня к себе, и я никуда от неё не денусь.

Но как же она боялась, что всё, что она получит, будет застенчивая, миленькая и сглаженная копия Софы! Что если она вновь окажется перед девушкой на коленях, пытаясь пережить очередной отказ? И вновь никто не захочет довольствоваться её рукой и сердцем?

Анна Петровна прикрыла глаза. О, она прекрасно знала, что последует за очередным отказом – она как раз ничего, кроме них, не знала. Единственная настоящая загадка – что ей делать, если её руки и сердца для кого-то вдруг окажется достаточно...

– Марфа Кирилловна, вы уже отдохнули? Помогите переодеться. Мундир жмёт в груди, я сейчас задохнусь.

Грудь сжимал не только мундир, но и чувства, которые с каждым днём было всё сложнее загнать внутрь.

***

Аусдис повезли не куда-нибудь, а на ярмарку, и это яркое событие в сотни раз усилило её впечатления от русской деревни. Княгиня переживала, что разительный контраст с богатой Москвой расстроит её, но этого не случилось. Аусдис только и трещала что о том, как благополучно живут крестьяне.

– Всё цветное! И тепло! И все радостные! В Исландии вы такое не увидите. Что-то одно – да, всё вместе – никогда. Хотя в солнечные дни улыбки иногда и пробиваются на лицах, а дети – дети везде одинаковые, как будто все живут в другом мире, своём, детском...

Княгиня едва успевала за ней, но вся эта суета и чужая радость замечательно влияли на неё.

– Исландское веретено – вот как я её теперь буду звать, – украдкой сообщила она нам. – Что-то в ней есть совсем неземное. Обычному веретену нужна рука, чтобы крутиться, а ей ничего не надо, только встать с утра и позавтракать!

– Она ещё красивее, когда весёлая, – подхватила Софа. – А посмотрите, какие у неё сияющие глаза! И я бы ни за что не подумала, что у Аусдис такие проворные ноги.

– Она уже убежала, Ваше Сиятельство, – сообщила Ирина.

Княгиня тяжело вздохнула, но улыбка не покидала её лица: Аусдис уже унеслась к следующим прилавкам, впервые увидев расписную посуду.

– Вы как будто помолодели, Екатерина Алексеевна, – сказала Анна Петровна.

– Я и так не стара.

– Извините, оговорилась.

– А вы чего стоите? Походите, купите какую-нибудь безделицу, радуйтесь жизни. Позвольте мне отдохнуть от вас и от необходимости вас развлекать. Развлекайте себя сами, вы же молодые, в конце концов!

– Можно мы доедем до леса? – аккуратно спросила я, потому что Анна Петровна подошла ко мне, взялась за мой локоть и крепко сжала, намекая на то, что мне пора бы исполнить моё обещание.

– Кто это мы? – она окинула нас придирчивым взглядом.

– Анна Петровна и я. Она хотела залезть на дерево.

– Я мечтаю залезть на дерево, Екатерина Алексеевна! Умираю, хочу почувствовать себя белкой, – подтвердила та.

Княгиня всё рассматривала нас, будто пыталась узнать что-то, что мы от неё скрывали.

– Мы недалеко, вон туда, на угор, мы видели там сосны.

Она приподняла брови, явно удивлённая тем, что, говоря о себе и Анне Петровне, я посмела употребить местоимение «мы».

– Пожалуйста? Мы возьмём кого-нибудь с собой, Ирину, например, – взмолилась Анна Петровна.

– А? Нет, поезжайте, конечно, я Жене доверяю, – усмехнулась она. – Я только в тебе, Аня, могу сомневаться.

– Я образец нравственности, Екатерина Алексеевна, – она нарочно повторяла её имя, чтобы звучать более доверительно. – С Евгенией Александровной ничего не случится.

– А с её гардеробом? Вы, никак, совершили на него набег? – княгиня приподняла одну бровь, намекая на то, что на Анне Петровне была моя одежда.

– У меня не было штанов для верховой езды.

– Поезжайте, поезжайте, но чтобы через час вернулись. Я надеюсь, через час мы всё-таки выедем назад, и пыл Аусдис поутихнет.

Анна Петровна счастливо сжала руки в кулачки и едва не подпрыгнула на месте. Я подсадила её на её лошадь – ей всё же было непривычно забираться в какое-либо седло после длительного перерыва, – и мы отправились по дороге в сторону леса. Одни, свободные как птицы и неловко оглядывавшиеся на оставшийся позади праздник жизни под ярко голубым небом.

– Вам неудобно в новой одежде?

– Штаны облегают. Все могут видеть мои ноги. Это странно, – ответила она, поёжившись.

– Добро пожаловать на моё место. Но, если мои слова имеют какое-то значение, ваши ноги выглядят замечательно.

– О, молчите, иначе я вас подрежу, – ответила она.

Мы ехали через лес по чуть заросшей дороге, которая вела в соседнюю деревню. Я оглядывалась по сторонам, любовалась деревьями, отмахивалась от редких мошек и между делом следила за тем, чтобы у Анны Петровны не возникало никаких проблем с лошадью, но она справлялась прекрасно. Не иначе, она скромничала, говоря о своих навыках верховой езды, и я была совсем не удивлена. Назовите любое дело, и с огромной долей вероятности окажется, что она в нём уже преуспела.

– Я хотела у вас спросить, – начала она, – что-то, что вам не понравится.

– Это я переживу.

– Вообще, у меня есть две вещи, о которых я хочу спросить, но, кажется, из-за второй пострадаю не только я, поэтому я помолчу. Но... я заглянула в вашу записную книжку.

Я испуганно оглянулась. Хорошо, что я сидела в седле – выбить почву из-под ног лошади гораздо сложнее, чем у меня. Мне было достаточно припомнить последние детали моего первого откровенного рассказа – ночью Сивилла приглашала Антиопу в свои покои и уж там-то начиналось кое-что поинтереснее фантазий у моря, – и я готова была хоронить себя заживо.

– Чего вы так на меня смотрите, там есть что-то неприличное?

– Что вы там нашли? – подавляя первобытный ужас, спросила я.

Голос у меня звучал откровенно жалко.

– Только запись о том, что какая-то Антиопа назвала какую-то Жрицу Анной, – услышав это, я снова смогла дышать. – Неужели вы назвали в мою честь героиню? Сознавайтесь немедленно.

Хуже, Анна Петровна. Я попыталась в своей маленькой грязненькой записной книжке создать вашу копию, чтобы любоваться вами издалека и писать о том, как моё альтер эго делит с вашей копией ложе. «Одно в нас сердце, пусть одно и ложе...» – Господь Бог, я превращаюсь в Лизандра!

Я сделала глубокий вдох, давая себе возможность придумать ответ.

– Не хочу показаться грубой, но это моё личное дело. А вы только что упали в моих глазах ещё ниже.

– Это вы грубиянка, Евгения Александровна! Хотите сказать, вы заранее были обо мне плохого мнения?

– Однажды на балу вы сказали мне, что в восемнадцать ещё не были с женщиной и от того у вас был узкий кругозор. Как ещё прикажете о вас думать после такого?

– Это не худшее, что я вам говорила. Отвечайте на вопрос!

– Имя Анна очень красивое и одно из самых древних. Множество женщин зовут Аннами, я могла вдохновиться и кем-нибудь другим. Императрицей Анной, например. И не только русской.

– Ладно, выкрутились. Предположим, я поверила. А о чём ваша история?

О том, как сильно я хочу похоронить свои желания под тонной текста, но они вырываются из него, и мне ничего не остаётся, кроме как краснеть и продолжать писать, при свете дня пробуждая образы, которые обычно приходят ко мне только в ночи. Всё это, что бы это ни было, или о том, как я схожу по вам с ума.

– Антиопа была гетерой в Афинах, но ей пришлось покинуть родной город и скитаться в поисках нового пристанища. Она... долго путешествует, думает о том, кто она такая, проходит испытания богов... – врала я, – ...пока не находит истинное пристанище в храме Артемиды.

Анна Петровна задумчиво прикусила губу, когда я мельком бросила на неё взгляд. Кажется, мы с ней вспоминали об одном и том же: о том, как я сравнила её с этой дикой, необузданной богиней.

– И там она встречает свою Анну?

– Пожалуй. Но Анна становится прорицательницей после одного несчастного случая, и Антиопе за помощь ей грозит смерть, потому что прикасаться к священным девам запрещено.

– Ох уж эти греки. Может, иногда священные девы и сами хотят, чтобы к ним прикоснулись.

– Это не трагическая история, обещаю, – обнадёжила я её.

– И что дальше?

– Дальше... я пока думаю. Это всего лишь заметки, план, намётки, не более того.

– Я хочу прочитать, когда эти заметки превратятся во что-то большее.

Чёрт возьми, придётся специально для неё писать культурную, высоконравственную версию, в которой не будет ни взгляда Жрицы, разматывающего душу, как клубок ниток, ни фантазий Антиопы на берегу моря, ни запретных взглядов, полных обожания, ни жарких ночей в прохладной обители – придётся придумать какое-то другое содержание, духовное и возвышенное, потому что писала я исключительно ради этих моментов.

– Это сущая ерунда, я ни разу не историк, я не изучаю Древнюю Грецию, я просто люблю рассказывать истории, а мифы – самые захватывающие и древние из них. Я в жизни не брала в руки учебник латыни или греческого и не разбирала Гомеров, Гесиодов и Платонов. Ценности в моей истории нет никакой.

– Это может быть притча, в которой всё обобщённое и туманное. Это же не значит, что в ней нет смысла?

Весь смысл этого рассказа был в ней одной.

– Может быть, – я пожала плечами. – К слову, мне очень нравится вон та сосна. Как она вам?

Анна Петровна слезла с лошади, передала мне поводья, подошла ближе к сосне и хорошенько изучила её, трижды обойдя по часовой стрелке. Сучки, до которых было легко дотянуться, присутствовали, крепкие нижние ветки – тоже. Дело оставалось за малым – попытать удачу и не упасть.

– Подойдёт. Не поможете? Мне нужна страховка, – она стащила с ног сапоги и встала на них в одних чулках. – Ну, с Богом! – и схватилась за первый сук, прежде чем я успела привязать лошадей к какой-нибудь ветке и подбежать к ней, чтобы подсадить.

Не успела я глазом моргнуть, как Анна Петровна уже сорвалась и спрыгнула на землю.

– Первый блин комом, – я отмахнулась, она кивнула. – Ступайте на мои руки, я вам помогу.

Она использовала мои сцепленные руки как первую ступеньку, схватилась за одну из нижних веток и второй ногой встала на сук. Осторожно залезла на ветку, держась уже за вторую ветку, присела и перевела дух.

– Страхуете? – ухмыльнувшись, спросила она.

Я кивнула, внимательно наблюдая за ней. Она схватилась за новую ветку и вскоре уже стояла ногами на той ветке, на которой только что сидела. Она двигалась по сосне по кругу, с каждым новым шагом взбираясь чуть выше, ведь и ветки росли друг за другом, напоминая винтовую лестницу. Правда, у этого путешествия быстро обнаружился конец: выше трёх метров взобраться было невозможно, ветки становились слишком тонкими и высота начинала казаться опасной. Анна Петровна села, уютно уместившись между веток так, чтобы сидеть без риска упасть, и вздохнула.

– Я сейчас умру от страха, – констатировала она. – Я себя переоценила. Это слишком. Не понимаю, почему в детстве мне было не страшно.

– Коты тоже вот так залезают, а потом орут и не могут слезть, – усмехнулась я с земли, высоко задрав голову.

– А полезайте-ка ко мне.

– Ни за что.

– Хорошо, тогда я буду спускаться, – она опасливо глянула вниз, крепко-крепко держась за ветки по обе стороны от неё. – Только молчите, а не то я упаду.

Она вдвое медленнее двинулась в обратный путь, оступаясь и чуть-чуть трясясь. На второй ветке от земли её перенапряжённые руки предали её, и она соскользнула вниз, ударившись спиной о первую ветку. Я подскочила к ней и успела схватить, но толку от моей помощи было немного: лишь слегка замедлив её падение, я упала сама, а она, взвизгнув, упала на меня сверху. Мы столкнулись лбами, вскрикнули почти в унисон, и она заехала мне локтем в грудь, а коленкой – в бедро.

Мне следовало это предвидеть. Мы начали подниматься, без устали извиняясь друг перед другом, и чуть не столкнулись носами. И замерли, глядя... нет, не в глаза. Я, во всяком случае, могу говорить за себя: я смотрела в её глаза две секунды, а потом мой взгляд нервно забегал по её лицу: я разглядела вблизи её брови, кончик её носа и складку над губой, прядь волос, заправленную за ухо, и подбородок, и приоткрытые губы, и каждую морщинку на них, и очередную маленькую ранку – она снова кусала губы...

Она сидела у меня на коленях, инстинктивно схватившись за мои плечи и так и не отпустив их, а мои руки лежали у неё на талии и на бедре – ровно там, где я схватила её, пытаясь поймать. Я чувствовала её тепло, слабый запах духов, чувствовала, как она сжимает мои плечи и не хотела, чтобы она меня отпускала. Прежде чем она вдруг оказалась так близко, я даже и подумать не могла, какой чудовищный голод до чужих прикосновений живёт во мне и как одиноко я почувствую себя, едва лишусь их.

Кажется, это снова был момент. Идеальный момент, который я упустила.

Мне показалось, что вот-вот что-то случится, и я слабо улыбнулась. Она улыбнулась в ответ – её взгляд гулял где-то гораздо ниже моих глаз, и на мгновение она приблизилась ко мне, кончик её носа чуть не коснулся моего. Она замерла на полпути, секунды шли, но ничего не происходило, и она больше не двигалась с места, не тянулась вперёд, не приоткрывала губы, чтобы поцеловать меня. Это было одно из двух: она могла дожидаться чего-то в ответ, а могла испуганно осознавать, что не хочет находиться так близко ко мне. И если первое совершенно невозможно после всего, что она сказала мне на свадьбе Урбановичей, то второе идеально вписывалось в печальную картину моей жизни.

Никогда мне не быть героиней сентиментального романа со счастливым концом, и надежду пора отпустить. Она не целует меня, потому что, как бы этого ни хотелось мне, этого не хочется ей, а я должна смириться. Такова моя судьба. Я всегда была и буду одна. Мы обе всегда были и навсегда останемся одни.

Я резко откинулась на спину и легла на траву, разорвав момент и остановив маленького червя надежды, прогрызавшего себе путь сквозь чувство обречённости. Руки Анны Петровны послушно отпустили мои плечи. Она поспешно слезла с меня и села на землю, опираясь спиной на сосну, столь пострадавшую от её сегодняшних выходок.

– Мне понравилось падать вам в руки, – вдруг произнесла она. – Хочу ещё.

– Нет! – я испуганно села. – Нет, я чуть не умерла. Вы чуть не умерли. Всё доказано: после тридцати ещё можно лазать по деревьям, но очень осторожно, не так ли?

– Да-да, – ответила она, глядя в сторону и обнимая себя руками. – Наверное, да.

– Вы не ушиблись?

– Есть немного, – она потёрла спину. – Мне очень жаль, – неожиданно совестливо добавила она. – Что вам не понравилось.

Мне вдруг стало так больно, что я вновь наотрез отказалась думать о том, что это вовсе не волей случая она так долго смотрела на мои губы. Любовь к Сивилле не может быть взаимной. Это невозможно. А прикосновения к ней караются смертной казнью.

– Я просто всё ещё не могу отойти от испуга.

– Простите.

Она вскочила, натянула сапоги, отвязала свою лошадь и взобралась в седло без моей помощи. Неужели весь день она притворялась, что не может взобраться, чтобы я помогала ей?..

– Давайте вернёмся и спасём княгиню от Аусдис.

Я кивнула и заторможенно последовала за ней. Заболел копчик и поясница, да и грудь, которую она нечаянно одарила болезненным тычком локтем, тоже ныла, а на бедре обещал появиться огромный синяк. От страха без конца сводило живот. Временами хотелось плакать, потому что тело помнило её тепло и отчаянно требовало его вернуть.