XVIII. Мо́лодец али де́вица?

Сашка провела весь тот день, День Осознания, как она его окрестила, шатаясь по соседним лесам и деревням, и вернулась в имение глубокой ночью лишь потому, что её начал донимать нестерпимый голод. Там она переоделась, поела на кухне холодного супа, схватила парочку важных вещей вроде носового платка, одного апельсина, трёх фляжек водки, двадцати рублей и буханки хлеба, и отправилась на ближайшую станцию, чтобы под утро поймать извозчика.

Сначала она была в Перово проездом у старого друга из полка, с которым намеревалась пить три дня подряд, но тот оказался давно женат – прошло два года с их последней встречи, – и вместо погружения в омут залихватских дней забытья Сашка нянчилась с его маленьким сынком, ела вкуснейшую домашнюю еду и помогала его жене в саду, а также каждую ночь оттирала от своей рубашки отрыжку их отпрыска, который, тем не менее, был славным мальчонком, и она просто не могла на него злиться.

Затем, попрощавшись с ними, Сашка доехала на извозчике до Москвы и собиралась двинуться прямиком в кабак, чтобы сначала заливать горькими слезами пиво, а затем наоборот – заливать слёзы пивом, но на середине пути увидела худую, но красивую кошку, побежала за ней и набрела на её выводок котят, проживавших в старой собачьей конуре. И целый день она искала котятам убежище, нашла для них старый ящик, купила тряпок, чтобы устроить им подстилку, накормила маму-кошку рыбой и раздала трёх из пяти котят знакомым и не очень людям, которые показались ей добрыми работягами.

В Москве она также разыскала ещё двух военных друзей, выпила у них чаю, поболтала о сущей ерунде, пожаловалась на жару, и подарила им по фляжке водки в знак благодарности. И на пятый день она наконец напилась и заплакала, сидя в углу трактира. Она знала только одну женщину, способную утешить её, поэтому, проплакав целый час, она выпила ещё кружку пива, чтобы немного поднять себе настроение, и отправилась к старушке, во дворе которой проснулась после пошедшей не по плану попойки в прошлом году.

Старушка была купчихой с огромным самоваром и на каждое Сашкино слово она выдавала сотню рассказов про то, как они всей семьёй облапошивали недотёп. Сашка, протянув ей десять рублей за все неприятности, которые она причинила ей в прошлом году, села к ней за стол и сказала:

– Мне очень-очень грустно.

– Так чаво ж грустить? Вы не грустите, ваше благородие. Лучше улыбнитесь. Насмешка, спросите вы меня? Так я вам скажу, баба Маня не умеет насмехаться! Вот стояла я как-то за прилавком, после того как отец объявил, что хочет выдать меня замуж, и плакала горючими слезами, и тут вдруг идёт такая девица, знаете, вся себе на уме, и спрашивает, а почём корзинка, а я ей и говорю шутки ради – три рубля! И улыбаюсь нарочно, чтоб она не подумала, что ей продаёт корзины грустная девчонка, а она как поверила, и я с неё столько денег за четыре корзины содрала, что папка передумал меня замуж отдавать, потому что такая торгашка и в своей семье пригодится, чего её в чужую добровольно отдавать? Так и не вышла замуж баба Маня и жила долго и счастливо.

Сашка улыбнулась.

– А я наоборот... что-то вдруг жениться хочу. Никогда не хотелось, а теперь вот вдруг...

– А я вам так скажу, женитьба – это повод перепродать свадебные подарки – выгодное дело, так что и не надо тогда с этим затягивать, главное гостей побольше позвать. Вот была я на свадьбе моей троюродной сестры, подарила молодым самовар, вот как этот – папка тогда самоварами торговал, у него даже лавка была, с вывеской и козырёчком, – а через три дня иду по рынку и вижу: папкин самовар продаётся вдвое дороже, чем у нас в лавке! Это что ж за беспредел! Но задумка, конечно, хитрая, сама бы так сделала, если б у меня уже был самовар...

– А если невеста за меня не пойдёт?

– А вы предлагали, ваше благородие? Это ведь надо сначала родителей спросить, обговорить, что да как, вот у меня брат сватался к богатой ткачихе-вдове...

– Нету у неё уже родителей, давным-давно похоронила всех, – Сашка утёрла слёзы. – Одна она осталась и без гроша, и живёт у подруги, и любовь её лежит мёртвая где-то около перевала Сен-Готард.

– Без гроша? Нет, ну так дело не пойдёт, вы ж говорили мне год назад, что денег у вас самих совсем не водится. Найдите богатую невесту, вон вы как хороши! Только лицо попроще сделайте, и всё, чем не... – она прищурилась, разглядывая Сашкино лицо, а затем сдалась понять, как правильно сказать – чем не жених или чем не невеста, и закончила, – ...чем не жениться?

– А я на этой жениться хочу, а не на богатой. Но она за меня не пойдёт, – Сашка положила голову на стол.

– Да ну, что вы, чего б и не пойти? Где один рот не прокормится, там два точно справятся, две головы на плечах лучше, чем ни одной... Вот я как-то не могла завернуть тканью самовар покупателю, и пришла ко мне сестра и спрашивает, откуда ж у меня руки растут, и тогда мы вдвоём подумали и...

– Не пойдёт она за меня, я точно знаю.

– Да чево ж вы всё заладили?! А вы спрашивать пробовали?

– Стыдно, – Сашка закрыла лицо руками.

– Это отчево ж это стыдно? Жениться стыдно? Да когда ж такое было-то? Жениться – отличное дело, особенно если хочется!

Сашка молчала. Тогда баба Маня начала новую байку, уцепившись за слово «стыд». И бежали часы, Сашка пила чай литрами, жевала твёрдые как сухарь баранки и грустно слушала её. А потом попрощалась, похвалила её самовар и погладила во дворе её цепного пса, который больше никому, кроме Сашки и хозяйки не позволял себя гладить.

– Ваше благородие, а вы всё-таки это... мо́лодец али де́вица?

Сашка отмахнулась.

– Да, наверное, ни то, ни другое. Не переживайте, баб Мань. Спасибо вам за чай!

– Приходите ещё! Можете даже денюжку мне не давать. Но если дадите, то тоже ничего, – баба Маня улыбнулась ртом, в котором недоставало нескольких зубов, и всё равно эта улыбка была самой доброй на свете.

Сашка всю ночь шаталась по Москве, как бродяжка, и под утро, выпив до дна оставшуюся фляжку с водкой, опьянела и совершенно потерялась в мире. Она уже не помнила, кто она или что, сытая или голодная, грустная или весёлая, уставшая или полная сил, сонная или бодрая, в Петербурге она или в Москве, в небесах или на земле.

Она проснулась среди нищих на паперти, оглянулась, поняла, что они приняли её за свою и даже не обворовали, достала из сумки апельсин, почистила его и с небывалым вожделением съела всё до последней корки, закусывая буханкой хлеба. А потом пригладила волосы рукой, отряхнула фрак и, перекрестившись, вошла в церковь. Увидела поминальный столик, не удержалась и поставила свечку.

– Это вам, Виктория Борисовна, кем бы вы ни были. Я так люблю вашу Евпраксию Ильиничну, вы только не ругайтесь, – прошептала она свечке, и огонёк заизвивался, словно пытался передать ответ от вечно молодой погибшей любви Евпраксии Ильиничны. – Мне бы так хотелось сделать её счастливой, но я не знаю, нужно ли ей это. Нужна ли ей... супруга или супруг, кем бы мне для неё ни быть... Может, ей не нужен такой странный человечек, такой... вдвое моложе её. Может, она даже не поверит, что я люблю её. Может, и вовсе промолчит. Может, нет у неё ко мне совсем никаких особых чувств.

Сашка снова заплакала, потому что ничего не могла с собой поделать. Её любовь была обречена в тот самый момент, когда появилась на свет. О бедное, про́клятое дитя...

Она ещё походила по церкви, рассматривая иконы, словно видела их в первый раз, поставила ещё одну свечку Богородице, скользнув по её прекрасному лику безнадёжным взглядом.

– Может, я прошу слишком много, – виновато сказала она ей и ушла, забыв перекреститься, покидая церковь.

Она поспала на траве в парке, доела чёрствую буханку, попила воды из фонтана, как бродячая собака, и гуляла по улицам, пока в животе снова не заурчало. Тогда она купила петушка на палочке и пирожок, съела их и погуляла ещё немного. Переночевала у подруги, к которой захаживала, когда только приехала в Москву. Та чуть не прогнала её с порога, решив, что она – грабитель.

– Сашка?!

– Привет. Пустишь?

– Конечно, нет, у меня жена.

– Как... и у тебя жена? – растерянно спросила Сашка.

– Все однажды заводят жену, если не совсем выжили из ума, – усмехнулась та.

Сашка познакомилась с её женой, сыграла с ней в карты, поспала в комнате для слуг на жутком твёрдом матрасе – едва не твёрже, чем паперть, – и на следующий день ушла, не попрощавшись, рано-рано утром. Проверила котят, надёжно спрятанных на окраине в заброшенной избёнке – они сопели, прилипнув к маминой груди, и выглядели здоровыми и довольными. Сашка купила маме-кошке ещё мяса и рыбы и на том оставила их, и вернулась в имение княгини.

Там не оказалось никого, кроме нескольких слуг, кухарок и дворника, но и они не были ей рады.

– Ваше благородие, Евпраксия Ильинишна с нас едва шкуру не спустили-с за то, что вы пропали! Уж не ходили б никуда, и мы б целы остались!

У Сашки сердце забилось быстрее.

– Простите. А где все?..

– Уехали-с, на природу-с.

– А в какую сторону?

Сашка попросила набрать ей ванну и помочь смыть с себя недельную грязь, и горничная так зло тёрла её щёткой, что Сашке всё-таки стало неловко за свой побег. Она никогда так долго не рылась в своём скудном гардеробе в поисках подходящего наряда, даже потребовала помощи у всё той же горничной, и вместе они выбрали, какие вещи у неё были самыми приличными, не поношенными и чистыми.

В конюшне почти не осталось подходящих для поездки коней – один лишь Арахис, несчастный, то и дело чихающий, хилый Арахис, – но делать было нечего, и Сашке оседлали его. К вечеру она нашла наш холм, остановилась у костра и передала слуге Арахиса. Софа обняла её, подняв над землёй и поцеловала в щёку.

– Ура, все снова в сборе! Ты столько пропустила! – восклицала Софа.

– Здравствуйте, – сказала Сашка всем остальным, хотя редко утруждала себя приветствиями.

Дело было в том, что её приветствие было адресовано в основном Цешковской, которая выглядела так, словно призрак увидела.

– Простите, что убежала, – выдавила Сашка, жалобно глядя ей в глаза. – Мне в имении сказали, что вы из-за меня всех ругали.

– Бывает, когда никто тебя ни о чём не предупреждает, – фыркнула Цешковская, разом вернув на лицо маску флегматичной и уставшей от жизни женщины.

– Сашка! Сашка, Сашка, Сашка! – на этот раз её бросилась обнимать я.

– Да я это вроде, – смущённо ответила она, глядя на Цешковскую поверх моего плеча.

Цешковская казалась чуть более уставшей, чем обычно, и грусть глубоко угнездилась в её глазах.

– Я тебе роль в постановке придерживала до последнего, а ты! – Ирина хлопнула её по плечу. – Салага, теперь придётся тебе играть эльфа по имени Горчичное Зёрнышко и носить за царицей Титанией шлейф.

Сашка пожала плечами.

– Хорошо.

– Танцевать будешь? – вдруг услышала она и снова посмотрела на Цешковскую, задавшую этот вопрос.

Та протягивала ей руку, как оливковую ветвь, будто мгновенно забыла обо всём и предлагала, пропустив вопросы и допросы, снова проводить друг с другом время, дурачиться, подшучивать над княгиней и Аусдис и играть в карты. Как же красиво рыжий свет костра играл в её волосах! Как он делал её моложе и прекраснее! Хотя Сашка любила её какой угодно, и она всегда была для неё самой прекрасной: закидывающей ли ноги на стол, дымящей ли трубку или летящей в воду с причала...

– Танцевать с вами? Буду, – ответила Сашка и взяла её за руку.

И, пока Шереметьева бренчала на гитаре, самые смелые, включая их двоих, подпрыгивали и кружились в самом странном, самом хаотичном и безумном танце, точь-в-точь ведьмы на шабаше. Я глазом моргнуть не успела, как Цешковская уже научила Сашку танцевать вприсядку, а Сашка утянула её в парный танец, схватив за руки, и смеялась, совсем забыв о страхе. Цешковская крутанула её, как кавалеры крутили дам на балах, и Сашка, всё не переставая смеяться, врезалась в неё всем телом.

Они взглянули друг на друга, оказавшись нос к носу, глаза в глаза, сжимая друг другу руки и улыбаясь широко и будто с облегчением, что увидели друг друга после нескольких дней разлуки. Но что-то неловкое проскочило между ними, и после они больше не танцевали парой, хотя по-прежнему не желали отходить друг от друга ни на шаг.

Никто, кроме нас с Софой и Ириной, не видел в этом ничего необычного, никто не кусал губы и ногти, наблюдая, как Сашка в очередной раз проигрывает Цешковской в карты, сидя к ней чуть ближе, чем обычно, без конца шутя и улыбаясь так, словно на свете нет никого счастливее неё.

Темнело, в костёр постоянно подкидывали дров, чтоб не угас, а уезжать нам всё никак не хотелось, и все наперебой уговаривали княгиню посидеть ещё полчасика, до двенадцати, а там, глядишь, ночь пойдёт на спад, и мы сможем вернуться на рассвете. Княгиня отмахнулась и сказала:

– Делайте что хотите.

Аусдис радостно схватила её за руку и трижды поцеловала в щёку, а потом вдобавок крепко обняла. Княгиня смущённо отшутилась.

– Да кто я такая, чтобы вас останавливать? Молодость одна. Только обратно поедем медленно, коней у меня не так много, чтобы быстро ездить по ночам, когда чёрт ногу сломит!

Подул прохладный ветер, и Сашка поёжилась в лёгком фраке и бросила взгляд на Цешковскую.

– Мой теплее. Хочешь поменяться? – вдруг невозмутимо спросила та, глядя исключительно на карты.

– Мой на вас не налезет, Евпраксия Ильинична, – ответила Сашка.

– У меня покрывало есть! – Софа бросила в Сашку свёрнутое поленом покрывало.

Сашка в ответ бросила на неё недовольный взгляд.

– Что? – возмутилась Софа. – Я переживаю за тебя, вдруг ты простудилась там, где ты была!

– Ты простудилась? – немедленно уточнила Цешковская, чуть резче, чем хотела.

– Нет, – Сашка пожала плечами и нехотя замоталась в покрывало.

– Правда, а где ты была? – вдруг спросила Цешковская, будто невзначай.

– Много где. То тут, то там, – она снова пожала плечами.

Цешковская медлила: была её очередь делать ход.

– Александра Семёновна, мне тут подумалось... – небрежно начала она. – Отчего такое милое, такое весёлое, такое чудесное существо как ты всегда в одиночестве? Тебе бы тоже найти кого-нибудь, ты заслуживаешь всего счастья этого мира.

У Сашки сердце ёкнуло и словно остановилось. Она смотрела на неё широко раскрытыми глазами, надеясь, что они, как глаза собаки, могут выразить ту безоговорочную, безграничную любовь к Цешковской, которая металась у неё внутри.

– Я одинока по той же причине, что и вы, – ответила Сашка, ни на мгновение не разрывая с ней зрительный контакт.

– У тебя кто-то умер? – тихо спросила Цешковская, наклонившись к ней.

Сашка отрицательно потрясла головой. Цешковская бросила попытки её понять и сделала свой ход.

А потом мы пели песни у костра, в основном грустные и протяжные, и все думали о чём-то своём. Анна Петровна снова положила голову Ростовцевой на плечо и что-то говорила ей, тихо-тихо, так, что мне было не услышать. В один момент наши взгляды встретились, и мы незамедлительно отвели их друг от друга, словно за один этот взгляд нас можно было упрекнуть в каком-нибудь бесстыдстве.

Цешковская улеглась на бок, опираясь на локоть, а Сашка сидела рядом с ней и, как заворожённая, глядела, как догорает костёр. Цешковская вдруг сорвала колосок на длинном стебельке, сунула в рот и стала тыкать противоположным концом Сашку. Сашка заулыбалась, наклонилась, схватила колосок зубами и вырвала его у Цешковской. А потом перевернула и тоже стала жевать стебелёк. Я отвела от них взгляд, едва Цешковская вопросительно уставилась на меня.

– Давайте споём что-нибудь о любви! – провозгласила Софа после очередной песни.

– У нас каждая вторая песня о любви, – фыркнула Ростовцева.

– Давайте ещё одну! Сашка, ты знаешь какую-нибудь?

Сашка неверяще посмотрела на неё.

– Тогда, может... ещё один танец устроим? – Софа глядела на неё, требуя что-нибудь сделать, но это было совершенно не в стиле Сашки – заводить песни или начинать танцы; я и вовсе не видела её в последнее время танцующей, ни разу, разве что этой ночью.

– Отстань от меня, пожалуйста, – ответила Сашка.

– Я хочу помочь.

– Тогда не смейся надо мной.

– Я не смеюсь!

– Эй, Соф, не надо. Оставь её в покое, – я дёрнула Софу за рукав.

– Почему вы обе такие глупые, закрытые и... и никогда ничего не делаете! – не выдержала Софа. – Я не понимаю вас. Никогда не пойму. Трусихи! – в сердцах воскликнула она.

– Никаких криков! А ну успокоились! – грозно вставила княгиня.

Сашка молча встала, развернулась и исчезла в темноте поля. Цешковская укоризненно посмотрела на Софу, хоть и никак не могла понять, из-за чего вдруг вспыхнула ссора. Анна Петровна демонстративно не смотрела ни на меня, ни на Софу, а вместо этого разглядывала траву и складки покрывала, словно и её всё это тоже не касалось. Хотя, что это я? Откуда ей знать, что Софа обозвала меня трусихой из-за чувств к ней?

У костра всем вдруг стало неловко, и все заговорили о своём, разделившись на группки. Я видела, как Ростовцева взяла Анну Петровну за руку и переплела их пальцы, но, словно загипнотизированная, я не могла ни отвести от этого зрелища взгляд, ни уйти, как Сашка, ни подумать о чём-нибудь ещё. Софа посмотрела на меня с таким отчаянием, какого, должно быть, не было даже в моих собственных глазах. Я совсем не знала, что чувствовать. Наверное, мне нужно было радоваться? Если Анна Петровна не будет одна, то она не будет несчастна, правда ведь? Она будет... что ж, не счастлива, но очень близка к счастью. А любовь, она иногда приходит с годами, разгораясь медленно и лениво, как влажная древесина, но горит от этого ничуть не хуже, когда дрова наконец просыхают.

О боже, я же не переживу, если она полюбит Ростовцеву...

Сашка вернулась, когда костёр уже начинал угасать, девушки – разбредаться за своими вещами, а слуги – собирать еду, посуду и покрывала. Цешковская обняла её одной рукой и потёрла её плечо.

– Не замёрзла?

– Я бегала.

– Это правильно. Ты, правда, теперь вся красная...

– Много хороших вещей красные. Например, помидор и свёкла.

– Борщ красный.

– Борщ лучшая вещь на свете.

– Ты мудра не по годам, Сашка. Малина и клубника.

– Земляника.

– Калина.

– Красная смородина.

– Вино.

– Вы чертовски правы, Евпраксия Ильинична.

Мне показалось, что глаза у Сашки были красные от слёз, но она ни за что не хотела показывать этого остальным. Где ж это видано, чтобы кавалерист-девица плакала на глазах у друзей и знакомых?

***

Следующий день был ознаменован очередной репетицией, и в этот раз Лизандр был как нельзя скромен во всех сценах, где ему нужно было обнимать или целовать Гермию. Елена и Деметрий были как всегда блистательны в своих ссорах, не говоря уже об актёре Основе, который в этот раз вышел у Софы особенно выразительным – отдельного внимания заслуживали сцены близости с Титанией. Человек непосвящённый решил бы, что Софа и Джавахир замечательно играют свои роли для обыкновенных любителей, но я смотрела на них и видела страсть, которую им приходилось усмирять, чтобы не переборщить.

На прудах – извините мне этот глупый каламбур, – я ходила как в воду опущенная, и старалась ничем не докучать Анне Петровне. Правда, я успела перекинуться парой слов с Надей и Тоней.

– Как ваши стихи? – спросила я у Нади.

– На удивление хорошо. Вся эта драма и природа вдохновляют меня. Уже заканчиваю небольшую поэму. А как ваша проза?

– Она почему-то в последнее время совсем не выполняет свою главную функцию, – ответила я.

– Это какую?

– Не погружает меня в другой мир, заставляя забыть, сколь несчастна моя жизнь.

– Значит, что-то не то пишете! – вставила Тоня. – Когда я пишу... что ж, это уже не секрет, так что я расскажу. Когда я пишу любовные письма, я превращаюсь в такую поэтессу, каких мир не видывал. И забываю всё на свете. Зовите меня Сапфо Вторая!

– Вы с Марией переписываетесь? Вы же живёте в одном доме, – усмехнулась Надя.

– Скованные приличиями, – она покачала головой и высокопарно добавила, – И только бумага соединяет наши сердца!

– Знаете, вы с Марией не одни такие, – я подмигнула ей. – Так что не переживайте, однажды княгиня сменит гнев на милость и переключится на кого-нибудь ещё.

– Уж я надеюсь...

Тоня натолкнула меня на гениальную мысль, которая уже через пару минут показалась мне ужасной, неприличной и греховной. Сначала я поняла, что запертые чувства просятся наружу, и я должна доверить бумаге все свои переживания. Затем я решила, что из этих переживаний, пожалуй, получится замечательный рассказ, а потом я подумала о чём-то, что заставило мои щёки гореть – пришлось, рискуя попасться на глаза Анне Петровне, сходить окунуться в пруд, чтобы немного успокоиться и охладить свой пыл.

Вы можете мне не верить, дорогой читатель, но в ту пору, о которой я веду рассказ, даже одно описание короткого любовного поцелуя давалось мне с натугой. Я слишком долго думала, подбирала каждое слово, а когда перечитывала, оказывалось, что я написала невиннейшую сцену, какую только можно себе вообразить, хотя в процессе чувствовала себя грязной развратницей.

Те времена давно прошли, как вы могли судить по некоторым предыдущим главам, и слава богу! Однако летом 1815 года я и близко не чувствовала такой свободы в письме – именно поэтому и писала я исключительно анекдоты и очерки, вытравливая из моего жизнеописания любые сердечные порывы. Страсть сама по себе меня уже не пугала, поскольку мне довелось её испытать, меня пугала лишь внезапная зияющая пустота в том месте, где всегда были слова, едва я садилась эту страсть описывать.

Вот так, окунувшись в пруд, вытершись одним полотенцем и усевшись на другое, я положила себе на колени свою сумку, достала записную книжку с карандашом и попыталась начать новый рассказ. Не о полке, не о войне, не об императоре, не о деревнях с глупыми названиями, не о долге и не о любви к родине, а о том, что чувствовала я.

И рассказ этот был совершенно древнегреческий, хоть исторической достоверностью я похвастаться и не могла, я лишь писала и писала свой горячечный бред, стараясь выдержать стиль и сохранить свои чувства:

«Потеряв доверие царя Афин, а с ним и возможность продолжать дело всей своей жизни, в прошлом блистательная гетера Антиопа облачилась в нищенскую робу, остригла волосы и под покровом ночи бежала из города. Много лет спустя скитания привели её, изголодавшую и обессилевшую, на другой конец мира, в храм Артемиды, на чужую землю, на берег чужого моря, но под небеса родной богини...»

Далее я пускалась в описания празднества в честь великой богини, посреди которого вдруг оказалась Антиопа: цветы, гирлянды, яркие одежды, лавровые венки, улыбки на счастливых лицах, танцы и костры...

«...и прекрасная жрица, шедшая в начале длинной праздничной процессии, с волосами цвета гречишного мёда, и в пурпурном хитоне, задрапированная в розовый лён. Она ступала по земле так, что казалось, богиня живёт в ней каждую секунду. Она высоко поднимала гордую голову, и её руки, державшие чашу, полную воды из священного источника, совершенно не дрожали. Величественное существо предстало перед взором Антиопы, и лишь один её мимолётный взгляд, скользнувший по толпе там, где она стояла, отобрал у неё душу и потянул за собой, разматывая её, как клубок ниток, пока на её месте не осталось ничего...»

Величественное существо, вдохновившее меня на эти описания, завизжало и совершенно не величественно рухнуло с причала в воду, а потом вынырнуло и всё так же не величественно закашлялось от воды, весьма не величественно попавшей ей в нос. Чтобы довести диссонанс образов до предела, Анна Петровна закричала Тоне:

– Тьфу на тебя! Я тебя сейчас так же пихну в воду, предательница! Сама ты будешь мокрая, как псина!

Я подавила смех. Кажется, у меня наконец получилось покинуть этот мир – я больше не была неловкой гусаркой, боявшейся дамского декольте, как огня, я была Антиопой, исподтишка любовавшейся своей возлюбленной. Мне вновь было уютно в моём несчастье, и я могла романтично воображать себе, что проведу остаток жизни в этих блаженных воспоминаниях о девушке, которая однажды нашла меня в тёмной комнате в самый разгар бала.

Я снова опустила взгляд в книжку, и мне захотелось вырвать страницу, скомкать, пережевать её и выбросить – ровным счётом ничего, кроме части про клубок ниток, меня не устраивало, но времени не было, в стремлении к совершенству я могла запросто забыть об удовольствии. Да, об удовольствии...

«...которое доставляло Антиопе общество прекрасной жрицы. Заговорить с ней было бы преступлением, и она лишь приходила к храму каждый день и поднималась в рощу могучих колонн, если её впускали. И молилась богине девственности и чистоты, кося глазами на прекрасную жрицу, чтобы вернуться в свою лачугу на берегу моря и в ночной тиши коснуться себя, вспоминая изгибы её тела, её волосы, словно отлитые из гречишного мёда, её румяные щёки и строгое лицо, которое, должно быть, иногда всё же озаряла улыбка...»

– Женя, ты долго жариться собираешься?! – прокричала мне Софа. – Чего ты там чёркаешь? Дома почёркаешь!

Я отмахнулась и продолжала:

«...ей хотелось войти в неё нагой, как в холодные морские волны, в которых она купалась по ночам, и чтобы она была повсюду вокруг неё, раствориться в её объятиях или обнять её и растворить в себе, уложить её на холодный пол обители и увидеть, как поцелуи расцветают на её коже там, где они прежде никогда не цвели...»

Я утёрла лоб и почесала затылок. Разум перегрелся – то ли под лучами солнца, то ли от образов, заставлявших мою голову пухнуть и шкворчать, как будто в ней кипело масло.

«...Антиопа мечтала о том, как одежды падают с плеч жрицы, и как её руки раздевают саму Антиопу, касаются её груди, привлекают к себе, укладывают рядом, ласкают её прелести. Как жрица целует её грудь, раздвигает её ноги, наклоняется к её промежности и медленно ведёт по ней языком...»

Фантазии Антиопы, сначала полностью выдуманные, превращались в мои собственные фантазии, художественный замысел убегал от меня, сверкая пятками, и глупый рассказ превращался в бессвязный дневник. Да, я представляла её без одежды после той Ирининой шутки. И уже не один раз.

В какой-то момент я опомнилась, остановилась и оставила несколько заметок на будущее: Антиопа станет свидетельницей божественного послания, которое откроется Жрице (я специально написала её имя с большой буквы), и бросится к ней, забыв о запретах, и будет держать священную деву на руках, пока послание срывается с её губ раскатами грома, Жрица станет Сивиллой, прорицательницей, а Антиопа за своё преступление отправится на плаху.

Но Сивилла использует своё новообретённое влияние и солжёт горожанам, что казнь – против воли богов, и Артемида хочет видеть непокорную афинянку среди своих жриц. Антиопа станет прислуживать Сивилле, в ритуалах и в постели, любить её душой и телом...

– Что пишете?

Сивилла шла мимо меня к своему полотенцу и дружелюбно улыбалась. Я покраснела и захлопнула книжку.

– Бред сивой кобылы.

– Прочитаете?

– Хуже этого бреда вы ничего не слыхали.

– Тогда почему вы не отдыхаете со всеми, а тратите на него время?

Она была так остроумна, и сама логика, не иначе, была её крестной матерью. Я покачала головой, спрятала книжку и ушла плавать, на своё горе успев в заметках дописать, что Антиопа даст безымянной Жрице прекрасное еврейское имя, древнее, как сам мир, – она назовёт её Анной, той, которой благоволит бог.

Анна Петровна была бы не Анной Петровной, если бы не заглянула украдкой в эту самую книжку и не пробежалась взглядом по заметкам, пока я не видела.

– Роетесь в чужих вещах? – спросила у неё Ирина, вернувшаяся на берег.

– Нет! – Анна Петровна сунула книжку назад. – Конечно, нет! Я одолжила Евгении Александровне носовой платок, и она разрешила мне его взять. Только найти никак не могу, она его, должно быть, оставила дома.

– Вы очень хороши во лжи, – Ирина прищурилась. – Я не скажу ей, только если вы расскажете мне, что там было.

– Бред. Бред сивой кобылы, – она нервно рассмеялась. – И я ничего не поняла. Почерк неразборчивый.

Ирина приподняла брови.

– Кое-что очень личное.

– Дневник что ли?

– Да, – и Анна Петровна убежала к своим вещам.

***

На следующий день, после двухнедельной жары и четвёртой репетиции пьесы, пришла гроза. Я выволокла Софу, Ирину и Сашку на улицу, чтобы мы могли с честью исполнить наш традиционный предгрозовой ритуал, но Софа захотела взять с собой Джавахир, а Сашка застенчиво предложила позвать Цешковскую, и тут же добавила:

– Вместе с Аусдис, конечно.

Мы разошлись и вновь сошлись во дворе со всеми приглашёнными гостями ритуала. Ирина привела не только Аусдис, вместе с ними плелась Анна Петровна и махала мне рукой. Я хотела было бросить на Ирину злой взгляд, но передумала. В конце концов, было бы странно, если бы я избегала свою подругу, и мне и вправду хотелось её здесь видеть.

Тот рассказ я потихоньку продолжала писать, и он спасал меня от безумия бессонными летними ночами. Фантазии становились всё ярче, обрастая сюжетом страстной запретной любви. Останавливаться мне не хотелось.

– Итак, слышите? – Софа подняла палец в небо; загудел далёкий раскат грома.

– Гроза! – восторженно продолжила я. – Нет времени объяснять, мы должны срочно украсть из сада княгини как можно больше крыжовника и бежать в беседку.

Анна Петровна потрясённо улыбалась. Аусдис слушала перевод от Софы. Цешковская усмехалась, скрестив руки на груди.

– Мы обязаны успеть до первых капель, – сказала Ирина. – Кустов не меньше десяти. Пять слева от розария и пять справа. За грядками с капустой – красная смородина.

– Я ею займусь, – Сашка нетерпеливо потёрла ладони.

– Я налево, Женя направо. На всё про всё пять минут, – Ирина раздала всем старые кружки, которые она принесла с собой в мешке. – Бегом, бегом! Гроза вас ждать не будет!

Мы ринулись кто куда – Анна Петровна и Софа с Джавахир побежали за мной, Цешковская с Сашкой и Аусдис – за Ириной. Попав в сад, Сашка мгновенно оторвалась от группы и побежала к кусту красной смородины. Через десять минут мы встретились у беседки, обколовшиеся колючками крыжовника, запыхавшиеся и с полными кружками ягод. Сашка измазала в красной смородине все руки, но была чертовски горда собой: собирать мелкую смородину было гораздо сложнее, чем крупный крыжовник.

– И в чём состоит веселье? – спросила Аусдис, когда мы спрятались под крышей беседки, настороженно наблюдая за огромной тучей, наползающей на землю.

Ирина закинула в рот первую ягоду крыжовника.

– Есть крыжовник и смотреть грозу.

– И всё?

– Вы не видели хороших гроз, Аусдис! И не пробовали хорошего кислого крыжовника, – поддержала Софа.

– Вы понимаете их? – спросила у меня Анна Петровна.

– Разумеется.

– Я не понимаю. Я была уверена, что никто не понимает Аусдис, и все только притворяются. Откуда вы знаете французский?

– Был шанс подучить, – я улыбнулась, заталкивая подальше воспоминания, всплывавшие при мысли об изучении французского.

– Во время европейского похода?

– Вроде того, – улыбка на мгновение пропала с моего лица, но я быстро заметила это и вернула её насильно.

В фиолетовой тьме туч сверкнула молния. Софа закричала, Джавахир зааплодировала, Цешковская впечатлённо покачала головой.

– Но я понимаю не всё, – сказала я. – Кое-что приходится додумывать из-за акцента Аусдис.

– Она говорит с акцентом..?

– Да, с чудовищным, и, тем не менее, очень симпатичным.

– Вы не говорили, что были во Франции, когда я спрашивала вас про заграницу, – она прищурилась.

– Я и не была.

Прогремел раскат грома. Аусдис перекрестилась, Ирина усмехнулась, Сашка села на перила беседки, как курица на насест, и едва не упала от неожиданности.

– Как вам крыжовник? – спросила я, молясь, чтобы Анна Петровна согласилась вот так запросто перевести тему.

– Кислый, – она скорчилась.

– У меня есть красные ягоды, они слаще. Берите, а то у вас одни зелёные. Вы никогда не собирали крыжовник, Анна Петровна?

– Иногда мне приходится признавать, что в некоторых вещах я не достигла совершенства, – сказала она, вываливая в свою полупустую кружку половину моих ягод.

– Ничего страшного. Уверена, вы ещё во многом сумеете достигнуть совершенства.

Сверкнули сразу три молнии. Гром последовал за ними почти сразу. Сине-фиолетовые облака нависали над землёй, как куча пузатых мешков, и стремительно приближались к нам. Сначала они закрыли лишь часть неба у самого горизонта, затем наползли на лес вдалеке, перемахнули через верхушки деревьев и рванули к крышам конюшен, к домику для слуг, к галерее с красивым куполом, достигли флигеля и протянули свои толстые животы к крыше княгининого дворца.

Мы замолчали и больше не встречали каждый раскат грома криками – гроза умела завораживать и лишать дара речи, – но усиленно жевали крыжовник. Сашка высыпала полкружки красной смородины в рот, начала жевать, и её лицо уморительно вытянулось. Цешковская рассмеялась:

– Хочешь запить? Но у меня есть только водка, – она вытащила из-за пазухи маленькую фляжку.

– Да вы шутите, Евпраксия Ильинична... – Сашка вытащила из-за пазухи свою фляжку. – У меня тоже только водка.

Анна Петровна вдруг пихнула мне свою кружку и попыталась залезть на перила так же, как Сашка, но покачнулась и опасно накренилась назад – в куст сирени прямо позади беседки. Я бросила кружки и схватила её за руку и за талию. Она засмеялась. Я помогла ей восстановить равновесие и так и не убрала руку, только обхватила её за плечи, а не за талию.

А то ведь... вдруг она его потеряет, это хрупкое равновесие? Отпускать даму в свободный полёт не по-джентльменски. Как и представлять её без одежды.

– Спасибо. Но моё спасение стоило вам всех ягод. Лучше позвольте мне упасть.

– Ягоды можно поднять, они не пострадают, а вы пострадаете.

– Я не боюсь падать. Если хотите знать, я собиралась, приехав сюда, как-нибудь обязательно залезть на дерево. Уж здесь никто точно не будет на меня косо смотреть, и я смогу вволю полазать по дубам и рябинам.

– Сосна для этого дела гораздо лучше подойдёт. Ищите хорошую сосну, чтобы у самой земли были подходящие крепкие сучки.

– Это в лес надо ехать, – Анна Петровна вздохнула. – А я предпочитаю без надобности не садиться на лошадь.

– Я могу съездить с вами. Чтобы найти самую лучшую сосну и присмотреть за вами в седле. И поймать, если упадёте с дерева.

Анна Петровна улыбнулась, кивнула и даже не вставила в ответ никакую колкость.

– Хорошо, давайте.

– Это было так мило, мадемуазель Вельяминова, меня бы кто так подхватил! – услышала я сбоку французский щебет Аусдис.

– А вы залезьте на перила, начните падать, и полдела будет сделано, – пошутила Софа.

А потом сама попыталась так же залезть на перила, несмотря на протесты Джавахир, и рухнула в куст сирени. Джавахир не стала даже пытаться её удержать.

– Поделом тебе. Не вставай, тебе всё равно скоро снова падать.

А я всё обнимала Анну Петровну и изо всех сил пыталась об этом не думать, зато о крыжовнике я забыла мгновенно, и его стали собирать с пола Аусдис и Сашка. К объятиям Анны Петровны, даже самым нежным и невинным, было легко привыкнуть, и так же легко было начать представлять себе, что я имею на них право, что я смогу обнять её снова, что она обнимет меня в ответ и что это будет что-нибудь значить для нас обеих.

Едва закапал дождь, толстые животы туч-мешков расплылись и превратились в единую серую массу. Под частыми каплями мы все рванули назад, крича и пытаясь прикрыть головы руками, фраками и шляпками. Только оказавшись под крышей, мы все переглянулись, и выяснилось, что по дороге мы потеряли Сашку и Цешковскую.

– Ай, да и пёс с ними. Заблудиться они не могли, наверное, там и остались, – Софа махнула рукой. – Джавахир, моя прелестная богиня, вас проводить до... вашей комнаты? Только скажите, и я помогу вам... высушиться.

– До дверей: ни больше, ни меньше.

– До дверей с какой стороны?

– Заведите себе немного стыда, София Ивановна!

Анну Петровну всё ещё ошеломляли их неприкрытые заигрывания в присутствии свидетелей, ведь когда она так же шутила надо мной, мы всегда были наедине.

– Я пойду. Прослежу, чтобы они добрались до комнаты. Мне бы и самой не помешало высушиться.

– Удачи вам. В этом... деле, – я неловко улыбнулась.

– Спасибо, – её мокрые волосы смешно вились около лица. – Я пойду.

– Конечно, идите.

– Спасибо за разрешение, – она скорчила мне гримасу.

– Всегда пожалуйста.

Поднимаясь по лестнице, Анна Петровна вдруг ни с того ни с сего окликнула Софу. Спрашивать её о чём-либо подобном никак не входило в её планы, но она почему-то разом потеряла силы и желание сопротивляться сомнительным душевным порывам.

– К вашим услугам, – Софа спустилась на одну ступеньку вниз, отстав от Джавахир.

– Мы ведь с вами подруги, София Ивановна?

– И для меня это великая честь!

– Как вы думаете, что может означать... значит ли что-то... – её красноречие бессовестно предало её. – Кажется, Евгения Александровна назвала в честь меня какую-то героиню. Во всяком случае... у неё моё имя. Я не знаю подробностей. Что это может значить?

– Что в честь вас рисуют картину и пишут книгу одновременно, и вы определённо муза, сошедшая с небес.

Анна Петровна нахмурилась. Софа под её давлением поспешила дать более серьёзный ответ:

– Я не знаю, связаны ли Женины рукописи с её жизнью. Она о них почти не рассказывает. Но... это звучит очаровательно. Может быть, – Софа сказала эти слова с выражением, – вы для неё особенная.

– Можно ли её заставить рассказать об этом поподробнее?

– Можно даже камень заставить плакать. Но я не знаю, можно ли заставить Женю рассказать, что творится у неё в голове.

– Могу себе представить.

– Она была в плену, вы слышали об этом?

Анна Петровна оступилась, Софа галантно её поддержала. Джавахир обернулась на суету позади неё.

– В плену? – переспросила Анна Петровна, начиная сомневаться в собственном слухе.

– Она не говорила? Извините, тогда и я молчала.

– Нет! Что с ней произошло?

– Никто не знает. Княгиня могла бы знать, но мне так не кажется. Наверное, некоторые тайны Женя собирается унести с собой в могилу. Не спрашивайте её об этом. Я это по глупости... – Софа почесала шею. – Язык мой – враг мой. Ну, вы и сами знаете.

– Спасибо вашему языку.

– Не говорите так, Джавахир будет ревновать.

– Вам следует быть осторожнее, – строго заметила Анна Петровна и, понизив голос, добавила, – А в идеале – сделать ей предложение.

– Это ваш ответный совет?

– Если вы её любите, зачем изводить её тайными свиданиями? Люби́те её открыто, не разбивайте ей сердце.

– Встретимся на ужине, Анна Петровна, спасибо, что проводили, – Софа кивнула ей лишь из вежливости и, преодолев последний пролёт лестницы, догнала Джавахир у её комнаты.

Все наши драмы и интриги, должно быть, уже до чёртиков вам надоели, не правда ли? В саду происходило кое-что гораздо интереснее, потому что Сашка и Цешковская вовсе не потерялись, хоть мы в этом и не сомневались. Едва мы все рванули к дому, когда на землю упали первые капли дождя, они шагнули прочь от беседки вместе с нами, но Сашка вдруг схватила Цешковскую за рукав и остановила.

– Подождите, пожалуйста. Мне нужно вам кое-что сказать.

Цешковская удивилась, но не подала виду – она была очень хороша в сокрытии своих эмоций. Поэтому она спокойно поднялась в беседку следом за Сашкой. Дождь усиливался у них на глазах, капли били кусты роз и сирени, барабанили по деревянной крыше беседки, по перилам и по лестнице, и крошечные капли, брызги больших, падали на пол беседки. Чтобы совсем не промокнуть, пришлось бы стоять в самом центре, на крошечном сухом пятачке.

Сашку дождь совсем не волновал. Цешковская ждала, когда она скажет то, что хотела сказать. Ей казалось, всё дело в том их разговоре, в том, что Сашке было не с кем поделиться старой грустной историей, и Цешковская изо всех сил попыталась вспомнить, как давно в последний раз утешала кого-то. И не вспомнила.

– Я убегаю, когда мне надо подумать, – заламывая руки, сказала Сашка.

Цешковская кивнула, внимательно глядя ей в глаза.

– Всем иногда надо подумать. Только предупреждай, когда убегаешь.

– Я больше не хочу убегать. Я подумала обо всём, о чём мне надо было подумать, – она сглотнула. – И поняла, что я люблю вас.

– Тебя тоже невозможно не любить, мой маленький партнёр, – усмехнулась Цешковская.

Сашка испуганно отшатнулась.

– Нет, вы не понимаете. Я люблю вас!

– Я понимаю, – в замешательстве возразила Цешковская.

– Нет! – Сашка всплеснула руками; всё её существо, влюблённое без оглядки, рвалось наружу через рёбра, мышцы и кожу. – Я люблю вас, как... как женщину, как жену, как... как вы любили Викторию Борисовну. Я люблю вас.

Цешковская нахмурилась. Сашка не могла остановиться, как в тот день на прудах, схватила её за руку и крепко сжала её ладонь в своих, потому что не смела без спроса поцеловать её. А спрашивать – всё равно, что подписывать себе смертный приговор.

– Я не замечала этого, закрывала глаза и думала, что это всё привязанность. Но я не влюблялась ни в кого другого, не искала больше ни чьего общества, больше ни к кому мне не хотелось тянуться так, как я тянулась к вам. Я готова вечно во всём вам проигрывать, лишь бы быть рядом. Хотите, на колени встану?

– Что ты, зачем? – растерянно произнесла Цешковская.

Сашка не видела в её глазах ничего, кроме страха.

– Чтобы... доказать? Я люблю вас, я так сильно вас люблю, что, мне кажется, я не выдержу и разорвусь пополам. Не сейчас, так через час.

Цешковская испуганно бегала взглядом по её лицу, но найти на нём что-то кроме щемящей сердце щенячьей верности было невозможно. Сашка была неспособна врать и умалчивать. Её губы дрожали, на глаза навернулись слёзы, и её руки были холодными, как руки живого мертвеца – словно только эти чувства и держали её в живых в тот момент в беседке, под дождём. Сомневаться в том, что она вот-вот упадёт перед Цешковской на колени, не приходилось.

Тишина затягивалась. Сердце билось как в последний раз. Сашка не выдержала, дёрнулась вперёд и поцеловала её сухие узкие губы.