XVII. А ты останешься в агонии

Той же ночью, около двенадцати, княгиня устало опустилась на стул перед туалетным столиком и с тоской подметила, что сегодня мешки под глазами были особенно заметны даже при тусклом свете свеч.

- Я была слишком строга с ними? - спросила она, даже не зная, хочет ли услышать честный ответ.

- Вы сделали то, что посчитали нужным, - ответила Аусдис, передавая горничной её платье. - В конце концов, хочешь списывать - списывай хорошо.

- Это исландская пословица?

- Нет, это я только что придумала. Я всегда списывала в детстве, да так, что гувернантка считала меня очень умной, - она улыбнулась, подошла к княгине со спины и положила руки ей на плечи. - Хотите, я расчешу вам волосы, а вы пожалуетесь мне на ваших подопечных?

- Грех жаловаться, это ж не проблемы Юсупова, - отмахнулась княгиня.

- Кто такой Юсупов?

Аусдис взяла с туалетного столика щётку для волос, зажала её в зубах и стала распускать причёску княгини, доставая заколку за заколкой и шпильку за шпилькой, а затем позволила её волосам, когда-то русым, но теперь почти полностью седым, волной упасть ей на плечи и взяла расчёску в руки.

- Юсупов прямо как я, но для юных Ганимедов, а не Сапфо, - усмехнулась княгиня. - Или Патроклов и Ахиллесов, как их только не величают. И у них временами по три дуэли в месяц случается, когда кто-то кого-то не поделит, а князь бегает и за всех просит, и уговаривает всех молчать, и ругает врачей, согласившихся присутствовать, и никакие слова ему не помогают. На следующий месяц опять дуэль, и кто-то ранен или погиб, и император всё меньше и меньше доволен его бесплотными трудами. Мужской клуб у нас больше времени проводит в Петербурге - они всё время на виду. В правительственных учреждениях таких мужчин пруд пруди, вот им и удобнее строить свою жизнь вокруг новой столицы, а не старой.

- А почему вы выбрали Москву? - Аусдис начала бережно расчёсывать её волосы.

Они казались ей идеальными, такими густыми и мягкими одновременно, послушными и струящимися, как водопад. Иногда она увлекалась и сравнивала с водопадом всё на свете, от голоса княгини, до её взгляда, её прикосновений и, конечно, волос. В мире Аусдис не было ничего прекраснее водопадов.

- Потому что в Москву съезжаются все невесты. Так легче всего вытащить девушек нашего круга из заблуждений, если они почему-то планировали выходить замуж. Хотя нынче они хорошо научились понимать себя и свои желания... Я ведь не против любви, Аусдис, - княгиня покачала головой, и Аусдис на мгновение замерла, и их взгляды встретились в зеркале. - Я против распущенности.

Они замолчали, сначала Аусдис не знала, что сказать, но затем наконец нашлась:

- Вы не обязаны оправдываться, если вы рассержены на них. Скажите всё, как есть, обругайте их. Вам станет легче.

- С ума они посходили, вот как всё есть, - пробурчала княгиня. - Вечно у них весной и летом обострения страсти случаются!

- Замечательно, продолжайте! - радостно воскликнула Аусдис. - Давайте, давайте!

- Миловаться у пруда! У грязного пруда!

- Как они могли, - с улыбкой согласилась Аусдис.

- Там же комары, в конце концов! Змеи! Песок! Это просто неприемлемо! Занесут инфекцию в самые важные места, и что потом?!

Аусдис рассмеялась. Княгиня посмотрела на неё через зеркало и тоже не сдержала улыбку.

- Знаете, - начала Аусдис, - а ведь исландцы недолюбливают людей с густыми и красивыми волосами, как у вас.

Княгиня приподняла брови. Аусдис продолжала бережно расчёсывать её волосы, иногда массируя и почёсывая щёткой кожу головы. Тогда княгиня вздыхала и откидывалась на спинку стула, закрыв глаза.

- Ещё, ещё. Как же хорошо ты чешешь, дорогая.

- Всегда рада помочь, - ответила Аусдис.

- А почему это вы не любите людей с густыми волосами?

- Наверное, потому что мы ведём свой род от конунгов, которые однажды потерпели поражение от Харальда Прекрасноволосого. Тысячу лет назад в Исландии и не было никого, а мы приплыли из Норвегии. Там всегда все конунги - наши правители, - были равны, пока Харальд не решил собрать всю Норвегию воедино и не поклялся не стричь волосы, пока не завершит это дело. И вот сколько-то побеждённых им хёвдингов и их семей погрузились на корабли и уплыли куда глаза глядят. А он стал первым королём Норвегии.

Княгиня закрыла глаза и так и не открывала, наслаждаясь настойчивыми движениями щётки и мерно лившейся истории, поток которой прерывало лишь придыхание, которым Аусдис сдабривала согласные во французской речи, делая их жёсткими и совершенно нордическими.

- У норвежцев и без того жиденькие волосы часто встречаются, а уехали, наверное, люди с самыми жидкими волосами. И у нас у всех никудышные жидкие волосы, зато свои, родные. Все мы дружно несём этот крест, - Аусдис улыбнулась, поддавшись порыву и погладив княгиню по голове, погрузив пальцы в её волосы и помассировав ей затылок, а затем виски. - И немного недолюбливаем тех, кто вдруг рождается с густыми. Чего это он не как все? Да и Харальд Прекрасноволосый внёс свой вклад, убедив наших прародителей в том, что люди с красивыми волосами - подлые подлецы и всех хотят своим волосам подчинить.

Княгиня тихо усмехнулась и открыла глаза.

- Ты тоже меня недолюбливаешь за мои волосы?

- Нет, я вами любуюсь, - ответила Аусдис.

- Я едва не уснула под твой голос, - она улыбнулась и встала. - Спасибо тебе, моё северное солнце. С тобой мне и успокаивающий чай на ночь не нужен. Доброй ночи, - она поцеловала её в щёку.

- Спокойной ночи, Ваше Сиятельство, - Аусдис сделала книксен и покинула её комнату, всё ещё ощущая на своих ладонях прикосновение к её волосам.

Утром княгиня застала Цешковскую допрашивающей слуг во дворе с особым пристрастием:

- ...никого? Да ты видно плохо по сторонам смотрел! Глаза умой, глядишь, лучше смотреть станут! - она обругала дворника, отмахнулась от остальных, пытавшихся её утешить, и зашагала к княгине, наблюдавшей за ней из окна. - А вам ничего не сообщали, Екатерина Алексеевна?

- О чём?

- О Сашке, разумеется! Её который день нет, и никто даже не пытается её найти! - вспылила Цешковская.

- Она не пропадёт, она может постоять за себя в драке, и в прошлые разы она всегда возвращалась целая и невредимая.

- В прошлые разы? - Цешковская насупилась, скрестив руки на груди.

- Она раз в год успешно пропадает на неделю-другую. Неужели ты ни разу не застала ни одну из её отлучек?

- Я всегда была уверена, что она уезжает к родителям! Она говорила мне, что уезжает к родителям!

- Её мать живёт под Пермью, а тётка - в Петербурге, но она её не жалует. Для путешествия и туда, и туда даже двух недель будет недостаточно.

- А я знала?! - Цешковская нервно всплеснула руками.

- У Сашки есть секреты от всех, а не только от тебя. Она вернётся, не переживай. Пойдём, там завтрак уже подают, и девочки начинают потихоньку спускаться.

За завтраком Цешковская, не переставая, курила трубку, а потом ушла, так и не сказав ничего за всё это время. После завтрака, чтобы не привлекать внимание, Аусдис спросила у княгини, отчего Евпраксия Ильинична такая мрачная сегодня, и та лишь вздохнула:

- Потому что Сашка пропала, и она нервничает, что с ней может что-нибудь случиться.

- Да что ж случится с Сашкой?

- Никогда нельзя знать наверняка, это ведь Сашка. Они последние пару лет просто не разлей вода, с тех пор как Сашка вернулась после войны. И каждый раз, как она возвращается из увольнения, они всё сидят и играют в карты, сидят и играют, сидят и играют. Вот такие вот они закадычные подруги.

- Неужели? Это замечательно. Жаль только, что она пропала, - Аусдис едва нашла, что ответить, ведь она была уверена, что Сашка смотрела на Цешковскую вовсе не как на закадычную подругу, особенно той ночью, когда она примеряла платья для свадьбы, и получала от неё только весьма невежливые ревнивые взгляды, стоило Цешковской сделать ей хоть один комплимент.

После этого разговора вечно занятая княгиня поднялась на второй этаж и постучалась в комнату Джавахир, чтобы проведать её.

- Как вы себя чувствуете, милая? - спросила она, едва вошла. - Всё ли в порядке? Мне сообщили, что вы не выйдете до обеда и будете завтракать в своей комнате. Что-то серьёзное? Не послать ли мне за доктором?

Джавахир лежала в кровати, накрывшись одеялом едва не с головой, тёрла красные глаза и морщилась. На туалетном столике у неё стоял нетронутый поднос с завтраком, что, разумеется, заставило княгиню волноваться ещё сильнее. Чтобы под её гостеприимной крышей кто-то заболел, не пробыв в имении и недели?

- Может, это всё из-за купаний? Вы простудились?

- Нет, нет, только голова немного болит. Обещаю, к обеду всё пройдёт, - хрипло ответила Джавахир и через силу улыбнулась.

- Как же вы можете знать, что всё пройдёт? Вон как у вас голос хрипит!

- Это спросонья, Ваше Сиятельство, ничего страшного. Право, не беспокойтесь обо мне. Я чувствую себя замечательно, это всего лишь голова.

Княгиня встала, на всякий случай обошла всю комнату и наткнулась взглядом на грязное полотенце, лежащее около кувшина.

- Неужели у вас не забрали его на стирку сразу же? Вы, наверное, ходили с ним на пруды? - возмутилась она, кивнув на полотенце.

- Ох... да, а потом я уронила его... куда-то... и горничная совсем не заметила, это не её вина, - Джавахир покраснела, шурша одеялом.

- Вы ходили с Софой в галерею? - вдруг спросила княгиня.

Джавахир похолодела от страха, хотя пряталась под пуховым одеялом посреди лета.

- Ходили. Она рассказывала мне про вашу семью.

- Никто лучше меня самой не расскажет о моей семье, - усмехнулась княгиня. - Будьте с ней осторожны. Пообещайте мне, дитя моё.

- С кем? С Софой? - удивлённо переспросила Джавахир. - Разве она чем-нибудь опасна?

- Своим очарованием, - хмыкнула княгиня и улыбнулась. - И непостоянством. Не поддаться ей, кажется, для молодых дам в нашем клубе почти невозможно, и избавиться от её чар - тоже задача невыполнимая. Вот здесь-то и начинаются все беды... Позавтракайте, хорошо? Не мучайте себя, вам нужны силы. И отдыхайте столько, сколько вам нужно.

Джавахир кивнула, поблагодарила её, и, едва княгиня вышла, она встала, чувствуя, как протестуют мышцы в ногах - особенно бёдра, - и подошла к туалетному столику, чтобы заглянуть в зеркало. На груди остались два розовых пятнышка, скромный подарок Софиной любви. Ни одно из платьев не закрыло бы это место чуть ниже ключиц. Джавахир вздохнула: пока следы не исчезнут, придётся ей прикрывать грудь платком и прятать пятнышки под тоннами пудры или безнадёжно врать и упираться, что это укусы комаров.

Ой и достанется же Софе за эту неосторожность!

***

Уж не знаю, зачем и чего ей это стоило, но Анна Петровна уговорила Ростовцеву представить свою картину на суд людской прежде, чем она будет закончена, чтобы получить отзывы, комплименты и душевные силы работать дальше, вдохновлённой и окрылённой собственным успехом. Ростовцева объявила о своём намерении как раз перед репетицией, когда все собрались в нашей обыкновенной гостиной, раз и на всё лето ставшей по велению Ирины лоном театрального искусства.

- Приходите сегодня, сразу после репетиции, в зал, я буду рада вас встретить и всё рассказать. Моя натурщица тоже будет со мной, - Ростовцева указала на Анну Петровну. - И помните: критику я принимаю только в мягкой форме. Не обижайте художницу, это вам аукнется, когда захотите, чтобы я написала ваш портрет, - Ростовцева усмехнулась. - На этом всё, маэстро, сцена ваша, прошу.

Она кивнула Ирине и уступила ей место у камина.

- А зачем мне, собственно, сцена? - Ирина пожала плечами, вставая перед нами. - Сегодня сцена не для постановщицы, а для артисток! Только, умоляю, добавьте к словам хоть каких-нибудь действий. Я вам подскажу по ходу, но не стойте столбом, читая роль!

- Ты в нас настолько сомневаешься? - спросила Софа, и её компания, вместе с ней игравшая шестерых актёров-ремесленников, со сдержанными смешками поддакнула ей.

- Да, - ответила Ирина. - Вперёд, начинаем. Ипполита, Тезей и остальные! На сцену.

- А сцена прямо здесь? Тут слишком мало места, госпожа постановщица! - вставила Шереметьева, игравшая Тезея.

- Это ты правильно меня госпожой назвала, - хмыкнула Ирина. - Да. Сцена прямо здесь. Настоящую нам ещё только начинают строить. Вы актёры, работать будете с тем, что есть.

Шереметьева надула губки, но они с Тоней, игравшей Ипполиту, послушно вышли вперёд и начали читать текст с книжками в руках, чтобы иногда подглядывать в пьесу, если на первый раз вдруг забудутся слова.

Все мы распределились на три группы: Софа организовала группку актёров, вокруг Шереметьевой собрались Тоня и девушки, игравшие свиту Тезея и Ипполиты, около Джавахир, нашей царицы Титании, собрались девушки, выбравшие роли Оберона и фей с эльфами, а также счастливая обладательница роли Пэка - той самой, которую я сама хотела играть. Около Ирины встали мы с Анной Петровной, Ростовцева и девушка, игравшая Эгея, недовольного отца Гермии.

И началось веселье. Едва царица амазонок Ипполита и её жених Тезей обсудили, что до свадьбы всего четыре дня, и как они её ну совершенно не могут дождаться, вступили мы, а точнее Эгей, возмущавшийся непокорностью дочери, и поругались за Гермию Деметрий с Лизандром, то бишь мы с Ириной - за Анну Петровну, и, едва исчезли Тезей с невестой, их свита и Эгей, вышла Ростовцева, прекрасно изображая обиженную возлюбленным Елену.

И мы с Анной Петровной утешали её, и это по-прежнему казалось мне чем-то диким, уж если кто и находился в том же положении, что и Елена, отвергнутая Деметрием, - так это я. А затем мы отошли и вместо нас вышли Софа и её компания. Они замечательно обсудили, кто кого будет играть на свадьбе Тезея и договорились встретиться в лесу. Действие перенеслось в собственно лес - ссорились царь эльфов Оберон и царица фей Титания, то есть Джавахир и её подруга.

Затем ссорились Ирина и Ростовцева - Деметрий, пришедший в лес найти бежавшую с возлюбленным невесту, и Елена, увязавшаяся за ним. И ссора у них получилась самая настоящая, среди всех нас Ирина и Ростовцева оказались наиболее артистичными. Я так и поверила, что Ирина - Деметрий, которого совершенно заколебала бывшая подруга, а Ростовцева безмерно влюблена в неё и готова ползать у неё в ногах, как собачка, лишь бы вымолить хоть каплю ответной любви.

Наблюдавший за этой сценой Оберон придумал двойную месть: и жене Титании, и афинянину, отвергшему милую девушку. Он приказал своему слуге Пэку найти волшебный цветок, сок которого влюбляет людей в первого встречного, если капнуть его на глаза. Заколдовав жену, Оберон спрятался. Джавахир, изображая спящую заколдованную Титанию, разлеглась на диване - ложа, подобающего царице фей, как и сцены, нам пока недоставало.

И тут был наш с Анной Петровной выход. Посреди лесной чащи уставший Лизандр предлагал уставшей Гермии устроиться на ночлег прямо здесь:

- Ну что ж, тогда найди себе приют, а я на мшистый склон прилягу тут, - сказала Анна Петровна, оглянулась и легла прямо на ковёр; Ирина испустила смешок, обмахиваясь книжкой с пьесой, но явно оценила её оригинальную идею.

- На тот же мох и я прилягу тоже: одно в нас сердце, пусть одно и ложе! - ответила я, однако, не двинувшись с места.

- Лизандр ложится на мох рядом с Гермией! - скомандовала не дремавшая Ирина. - Поживее, поживее. Поприставай к своей невесте, имеешь право, вы ж поженитесь через пару дней!

Я часто заморгала. Мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы смириться с этой участью.

- Женя! Что я тебе говорила? - Ирина начинала раздражаться - немудрено, из-за моей чрезмерной скромности затягивалась вся репетиция. - Ты помнишь, что я тебе говорила?

Я кивнула.

- Лизандр стесняется. Обычно это Гермия достаёт его, а не наоборот, - усмехнулась Анна Петровна с пола, приоткрыв один глаз.

- Женя!

- Не дави на меня, я думаю! - возмутилась я.

- Думать надо было, пока слова заучивала!

Я повторила последнюю реплику, укладываясь позади Анны Петровны. Для верности - ведь я влюблённый Лизандр, не правда ли? - я нежно убрала с её лица волнистую прядь чёлки и поцеловала её в висок, абсолютно не отдавая отчёт своим действиям. Мои губы задержались на её коже чуть дольше, чем я планировала, словно и вовсе не подчинялись мне.

С такого ракурса, даже умирая от стеснения под взором двух десятков глаз, направленных на меня, я видела, как поднимается её грудь от дыхания, видела завитки волос у её шеи, видела, как она едва заметно передёрнула плечами от дрожи, вдруг пробежавшей по спине. Губы горели огнём, а ведь им нужно было двигаться, чтобы я могла произнести слова! И Анна Петровна медлила, словно забыла, что она Гермия и должна отмахиваться от Лизандра, пытаясь соблюсти все приличия посреди леса.

Я опустила ладонь ей на талию. Ведь так поступил бы Лизандр, правильно? Наконец она открыла глаза и обернулась ко мне, но в её взгляде не было возмущения и страха, которые должны бы были немедленно овладеть скромной афинской девой. Взгляд у неё был спокойный и уверенный, словно этого прикосновения ей было недостаточно, словно она вот-вот протянет руку ко мне в ответ и станет учить меня, как правильно играть влюблённых.

- Нет, нет, Лизандр мой! Я тебя люблю! Но ляг подальше, я о том молю! - сказала она, смотря мне прямо в глаза, и потому я заметила, когда её взгляд опустился куда-то чуть ниже.

Мне в пору было умереть на месте, но я смотрела на неё в ответ, забыв о роли.

- Лизандр! - возмутилась Ирина.

Анна Петровна запоздало оттолкнула меня. То есть, Лизандра. По сюжету Лизандр сначала не поддавался, а уговаривал её:

- Мой друг, пойми невинность слов моих, любовь тебе понять поможет их... - заговорила я, воспроизводя слова, но забывая об их смысле. - ...в местечке рядом мне не откажи: поверь, что не способен я ко лжи...

Ирина пристально на меня смотрела. Я придвинулась к Анне Петровне и протянула руку к её щеке, только не коснулась её. Она посмотрела на меня в ответ, и моё сердце залило тепло. Пока Анна Петровна говорила, я прослушала половину её слов и очнулась только, когда она дошла до:

- ...но уваженье и любовь ты всё ж докажешь мне, коль дальше отойдёшь, - она опустила руку мне на грудь, чуть ниже ключиц, совсем как той ночью, когда мы встретились, и мягко оттолкнула. - Для юноши с девицей стыд людской не допускает близости такой... Ляг дальше, спи спокойно, без забот; и только с жизнью пусть любовь пройдёт.

Лизандр нехотя согласился и уступил её мольбе: я погладила её плечо и отошла прочь, выбрав для себя место подальше, ближе к дивану, на котором, весело наблюдая за нами, «спала» Джавахир.

После этого меня, приняв за Деметрия, заколдовал волшебным соком Пэк, а затем вновь ругались Ирина и Ростовцева, ходя мимо нас с Анной Петровной, но не замечая нас прямо у себя под ногами - всё из-за отсутствия настоящей просторной сцены. И Ростовцева-Елена будила меня-Лизандра, и далее я должна была совершить нечто за гранью моих возможностей: сыграть любовь заколдованного Лизандра к Елене.

Пол пьесы прошли как в тумане. Я наблюдала, как Джавахир-Титания, проснувшаяся под песню Софы-Основы, влюбилась в неё - то есть, в Основу, - и приказывала феям прислуживать ей, и обнимала и гладила её, и все эти действия получались у неё так легко и спокойно, что меня переполнила зависть - у меня-то не выходило так замечательно контролировать себя и отделять любовь Лизандра от собственных чувств.

Когда все четверо влюблённых сталкивались вместе, и Деметрий собирался драться с Лизандром, а Гермия из-за всей этой путаницы бросалась в Елену, свою подругу детства, злыми словами, мне вдруг стало гораздо легче. Анна Петровна прекрасно сыграла, и я старалась изо всех сил, глядя на неё, и она едва не засмеялась в голос, когда околдованный и влюблённый в Елену Лизандр кричал своей недавно возлюбленной Гермии:

- Прочь, кошка! Отцепись, оставь, репейник, не то тебя стряхну я, как змею!

- Как груб со мной ты! Что за перемена? Мой друг...

- Твой друг? Прочь, - смуглая татарка! Прочь, гадкое лекарство, прочь, микстура!

Анна Петровна прыснула, и я тоже держалась из последних сил. Ирина строго посмотрела на неё, но она быстро собралась, и мы продолжили. В сцене, где Тезей, Ипполита и Эгей должны были найти на опушке леса измученных, но уже расколдованных и мирно спящих по велению Пэка влюблённых - Деметрия с Еленой и Лизандра с Гермией, - Ирина потребовала от нас красиво лечь и обняться.

- Только больше не целуйте меня без предупреждения, - едва слышно шепнула мне Анна Петровна, ложась на пол спиной ко мне и укладывая голову мне на плечо: я специально вытянула руку, чтобы ей не пришлось класть голову на жёсткий ковёр.

- Не буду, зато мы теперь квиты, - сказала я ей.

- Гермия! Лицом к жениху ляг, пожалуйста! Если вы обе будете упрямиться, я вас заставлю весь вечер репетировать со мной наедине.

Анна Петровна мельком скорчила гримасу, которую могла видеть только Ростовцева, но не я, - та фыркнула от смеха, - и моя Гермия повернулась ко мне лицом.

- Обнимите меня, иначе Иринин гнев настигнет нас после репетиции, - прошептала я ей.

- Обниму, но только во имя мира во всём мире, а не потому, что мне самой хочется.

- Спасибо вам за вашу благородную жертву.

Анна Петровна обняла меня за талию и прижалась к моему боку. Я сглотнула, обняла её за плечи и прикрыла глаза, притворяясь спящим Лизандром. Моё сердце быстро-быстро стучало недалеко от её руки. Я не удержалась и погладила её плечо, склонила голову набок, приоткрыла глаза, посмотрела на её макушку прямо у меня перед глазами и уткнулась носом в её волосы. И коснулась их губами. Всё внутри умирало от ощущения тепла её тела и от её руки, сильнее сжавшей мою талию.

Вышли Тезей с Ипполитой и Эгей и стали обсуждать охоту, пока не увидели и не разбудили нас. Анна Петровна вскочила раньше всех, словно я насильно держала её в своих объятиях. До конца репетиции она почти не смотрела на меня и исчезла, едва Ирина дала отмашку.

А мне хотелось плакать от отчаяния, поэтому я поймала Ирину после обеда в беседке - она сидела в кресле качалке, закинув ноги на перила, и что-то писала в записной книжке, на чайном столике рядом лежала пьеса, в которую она время от времени заглядывала.

- Ах, вы и здесь нашли меня, гады! - она даже не взглянула на меня.

- Я одна, - сказала я.

- Ах, ты и здесь нашла меня, гадюка, - поправилась Ирина.

- Мне нужно с кем-то поговорить, - я выдохнула и оперлась на перила беседки, сложив руки перед собой. - А так как ты во всё это меня втянула...

- Иди к Софе.

- Я знаю, что скажет Софа. Я хочу услышать, что скажешь ты.

- А в чём собственно проблема? - она усмехнулась, наконец бросив на меня взгляд.

- Ты знаешь.

- В том, что тебя убивает твоя роль? Я так и планировала.

- Твои попытки свести нас ещё страшнее попыток Софы.

- Я умнее Софы.

- Ирина, я как будто горю заживо. Только мне кажется, что наваждение отступает, как ты заставляешь нас играть влюблённых, и всё начинается сначала, но становится в тысячу раз хуже...

- Пробовала трогать себя и представлять её без одежды? Здорово снимает напряжение.

Если бы я что-то пила или жевала, я бы подавилась и, вероятно, насмерть.

- Что?!

- Мне нужно тебя этому учить? Смотри, вот та штука у тебя между ног, похожая на ракушку, иногда она так и просит, чтобы её потрогали, и становится влаж...

- Ирина, хватит!

- Я не Софа. Я не буду церемониться и жалеть тебя, я буду доводить тебя, пока ты что-нибудь не сделаешь, иначе будет поздно, рак на горе свистнет и пойдёт дождь в четверг и ввиду всех этих событий Эмилия Ростовцева вдруг решит жениться, - ответила она.

Я проигнорировала половину её слов, любые мысли о Ростовцевой провоцировали у меня жгучую ненависть к её идеальности. Лучше даже не начинать.

- Я так не могу! Я не могу... представлять её без одежды! - громким шёпотом возмутилась я. - Это не... не по-джентльменски!

- Я пошутила. А ты сразу вскипела, как чайник. Это о многом говорит, - Ирина фыркнула. - Кстати, уж не прогуливаешь ли ты показ картины в зале?

- Ты не заставишь меня туда пойти!

Она заставила, и я послушно шла позади неё, как будто она тащила меня на верёвочке. Анна Петровна была занята - они с Ростовцевой что-то рассказывали княгине, Аусдис и Цешковской. Рядом ошивалась Софа, переводя для Аусдис.

- Видишь? Ростовцева как будто занимает твоё место. И займёт, глазом моргнуть не успеешь, - сказала мне Ирина, крепко сжав мой локоть. - А ты останешься в агонии. Одна. Навсегда.

- Не завидую я твоим гусарам.

- Не завидую твоим гусарам, ты наверняка их распустила. Умрут в первом же сражении.

Я снова представила себе затянутое дымом поле и израненную чёрную землю, облитую кровью. И Анну Петровну, идущую по этому полю.

Ирина направилась к картине, мне пришлось последовать за ней. Фигура Анны Петровны была почти окончена - оставались недописанными только руки и складки платья, но лицо, глаза, нос, щёки, губы... Она смотрела на меня с полотна, тепло и призывно, что-то родное горело в её глазах, и она была похожа на возвращение домой, обещающее воссоединение с родными и их сердечный приём. Её взгляд не был повелительным и страстным, каким должен бы быть взгляд могущественной Афродиты, он словно убеждал тебя, что ты больше никогда не останешься наедине со своими демонами. Именно это и выводило меня из равновесия - моя голова была полна демонов, сильных и не очень, больших и маленьких, лысых и косматых, и они успокаивались только в её присутствии.

Мне было совестно долго смотреть нарисованной Анне Петровне в глаза, и я рассмотрела задний план, и постамент, и ещё только намеченные широкими мазками портьеры, обрамлявшие один из углов картины.

О боже, как же прекрасно Ростовцева пишет. Кто я такая, чтобы даже стоять рядом с произведением искусства? Кто я такая, чтобы стоять рядом с ней? Кто я такая, чтобы без спроса целовать её кожу?

Я ушла из зала, так ни с кем и не поговорив, только попросила Ирину похвалить за меня картину Ростовцевой.

***

Как будто мне было мало Ростовцевой, заполнившей своей персоной всё вокруг, на следующий день она решила устроить пленэр, но не обычный, а с размахом, как умела только она. Всё имение, все гостьи княгини сразу после утренней репетиции - на этот раз на все приставания Лизандра Анна Петровна отвечала скромностью и холодностью, - выехали на лошадях в поле. До места, намеченного Ростовцевой, мы добирались не меньше часа, а с нами три телеги вещей, на облучках которых тряслись замученные нашими выдумками слуги.

Поставили четыре импровизированные палатки из простыней, накрыли поляну, и Ростовцева вместе с парой девиц, увлекавшихся рисованием, выбрали себе подходящие места и рисовали что не попадя: окружающий пейзаж, цветы, бабочек, сидящих на траве девушек с кружевными зонтиками, корзины с едой и саму еду, небрежно распиханную по тарелочкам, лежащим тут и там на коврах и покрывалах.

Мы разместились на вершине холма, а внизу вокруг нас целым перелеском росли живописные деревья - дубы, клёны, сосны, редкие ели, разного рода кустарники. Вниз вела одна извилистая тропинка, и около неё сидела с доской и приколотым к ней листком Ростовцева. На земле подле неё лежала коробка красок и стояла банка с водой. Ветер шевелил волосы и платье Ростовцевой и всё норовил украсть её шляпу-треуголку с перьями. Ещё только выбрав это место для первого этюда, она объявила всем:

- Ничего так не люблю, как рисовать пейзажи! Хотя, лукавлю, - она улыбнулась, и Анна Петровна улыбнулась ей в ответ. - Я больше всего люблю рисовать не какую-то одну вещь, а две: пейзажи и женщин. Пейзажи здорово проигрывают, а женщины с большим отрывом уходят вперёд.

В ответ раздались аплодисменты, свист и девичий смех.

Анна Петровна успела спуститься в лес, и Ростовцева лёгким взмахом кисти запечатлела её фигуру на своём этюде. А потом попросила так же пройтись для другого этюда - в другом месте. В какой-то момент я поймала взгляд Анны Петровны, хоть мы и были друг от друга на расстоянии: я держалась близ еды и палаток, чтобы поскорее наесться, спрятаться от солнца и наконец хорошенько отдохнуть, а она как раз поднималась на холм, помахав на прощание Ростовцевой, всё не отрывавшейся от акварелей и своего этюда.

- Пожалуйста, спасите меня, Евгения Александровна, - тихо сказала она, подойдя ко мне, сев напротив и схватив с тарелки пирожное. - Я упаду, если меня ещё хоть раз попросят попозировать.

- Разве это так тяжело?

- Я просто очень, очень устала, - ответила она и посмотрела на меня с мольбой во взгляде. - У вас есть какое-нибудь срочное дело? Или, если не у вас, может, у Софы или у Ирины найдётся для меня занятие?

- Мы приехали сюда отдыхать, Анна Петровна. Займитесь отдыхом. Вон в той палатке есть место, прилягте отдохнуть, - предложила я.

- Я боюсь, что меня поймают за ленью.

- Высокая трудоспособность Ростовцевой давит на вас?

- Она постоянно над чем-то работает! Даже я не настолько схожу с ума, а я правда люблю заниматься делами имения, - возмутилась Анна Петровна, прикрыв рот ладонью, словно это могло уберечь её слова от попадания в чужие уши. - Но рядом с ней даже я чувствую себя бесполезной.

- Княжна Даудова просила меня об одном одолжении сегодня... - начала я.

Ведь друзья помогают друзьям, даже если накануне представляли их без одежды, разве не так?

- Давайте! Что угодно! Я на всё согласна, только бы отдохнуть от неё.

- А я сразу решила, что она не подойдёт вам в жёны. Она слишком... слишком. Именно - слишком.

- Она замечательная, но я устаю. Я могу и ценить её, и хотеть небольшую передышку одновременно, - отмахнулась Анна Петровна и стала выискивать взглядом в толпе Джавахир. - Давайте поскорее найдём княжну и вместе сделаем ей обещанное одолжение. Надеюсь, оно займёт много времени? О чём она просила?

- Она просила составить им с Софой компанию и прогуляться по перелеску.

Анна Петровна явно почувствовала в этой просьбе какой-то подвох, но не стала высказывать свои подозрения вслух.

- Тогда пойдёмте же скорее составим им компанию!

Она подскочила, и я поднялась вслед за ней. Уже через пару минут мы вчетвером спускались по крутому склону, пытаясь не оступиться. Софа не держала Джавахир за руку, но Анна Петровна без задней мысли схватилась за мой локоть, боясь упасть, и так мы оказались в тени перелеска, которая скрыла нас и от солнца, и от чужих взглядов, особенно - от колкого взгляда княгини, пристально следившей за Софой, едва та приближалась к Джавахир. Они взялись за руки и прижались друг к другу, едва почувствовали себя на свободе. Мы с Анной Петровной переглянулись.

- Княгиня пустит нас на фарш, если узнает, что мы покрываем их, - шепнула мне Анна Петровна, опасливо наблюдая за тем, как Софа обнимает Джавахир за талию и целует в щёку, словно нас здесь и нет.

- Не знаю насчёт вас, но я настолько глубоко погрязла в Софиных манипуляциях, что насильственная смерть мне гарантирована уже давно, - я беззаботно улыбнулась.

- Значит, вы как святой Валентин? Помогаете влюблённым?

- Скорее, помогаю Софе следовать зову... единственной части её, к которой она прислушивается.

- Вряд ли это мозг, я права? - она засмеялась.

- Да, это совсем не мозг.

- Но ведь они влюблены?

- Княжна - уж точно. Софа... что ж, наверное, она чувствует себя так же, как и всегда, когда находит новый предмет обожания. Не знаю, замешана ли в этом вареве чувств любовь.

- Должна быть, а как иначе? - возмутилась Анна Петровна.

- С Софой никогда ничего не знаешь наверняка.

Мы брели на расстоянии друг от друга - Софа с Джавахир впереди, а мы с Анной Петровной подальше, словно бдительные родители, присматривающие за обручёнными. Правда, от нашего присмотра не было никакого толку, и вот Софа и Джавахир уже бессовестно флиртовали у нас на глазах, даже не оглядываясь и не проверяя, как далеко они от нас находятся.

- Погода сегодня прекрасная, но что-то снова становится чересчур жарко, - произнесла Софа так, чтобы услышали мы с Анной Петровной.

- Я видела ручей вон там, около него наверняка прохладно, - с готовностью ответила Джавахир. - Анна Петровна, Евгения Александровна, вы не подождёте нас здесь? Я свожу Софу к ручью, и мы сразу же вернёмся!

Мы переглянулись. Анна Петровна смотрела на меня широко распахнутыми глазами, ошеломлённая их наглостью. Я улыбнулась.

- Это всего лишь ручей. Пусть идут, - сказала я.

- Ручей? Всего лишь ручей?

- Они не успеют натворить дел, - убедила я её. - Вы бы успели? В перелеске, полном жуков и комаров? Да княжна скорее умрёт.

- Ладно. Мы будем ждать вас здесь, - ответила им Анна Петровна.

Софа и Джавахир, держась за руки, быстро зашагали прочь. До ручья они так и не добрались, а остановились, отойдя на достаточное расстояние и скрывшись от нас за стволами деревьев и кустами. Софа немедленно поцеловала Джавахир, крепко прижав к себе, а Джавахир прижалась к ней в ответ, запустив пальцы в её волосы, как она полюбила делать в последнее время.

- Я так соскучилась, - прошептала Софа.

- Я тоже, - Джавахир улыбнулась, наконец без стеснения заглядывая в её ярко-синие глаза.

- Нам нужно что-то придумать, чтобы сделать... - она прервалась на новый поцелуй, - ...наши встречи регулярными. Наблюдать за тобой на прудах, но не иметь возможности тебя коснуться - сущий ад. Аусдис хотела посмотреть русские деревни. Если мы начнём водить её и всю нашу компанию туда, и Женя будет продолжать помогать нам - а она будет, я её шантажирую, - то у нас появится немного времени.

- Ты будешь иногда приходить по ночам?

- А ты будешь в силах на следующий день вставать? - Софа усмехнулась. - Я едва не уснула прямо во время своей реплики накануне, а ты не могла выспаться до обеда, и всё равно весь день выглядела такой уставшей.

- Оно того стоит, - ответила Джавахир. - Я что-нибудь придумаю. Возьму в привычку пить кофе.

- Нет, это ты того стоишь... Ты стоишь чего угодно, - Софа затянула её в новый поцелуй.

Джавахир ответила и склонила её голову к себе, поцеловала уголок её губ, щеку, линию челюсти, осыпала маленькими поцелуями шею и вдруг прижалась к коже губами и втянула её, чуть прикусив. Софа, утонувшая в её внимании, не сразу поняла, что она сделала. А когда поняла, её глаза испуганно расширились.

- Ты... ты... след, там остался след? - она в панике схватилась за шею.

- Остался, как и здесь, - Джавахир недовольно отодвинула платок, накрывавший её шею, грудь и два чуть побледневших за два дня следа засосов. - Ты это нарочно! Я уверена, ты знала, что делаешь! Я не знала, но ты не могла не знать!

- Знала, но я думала, в платье будет не видно, и тебе так понравилось...

- Теперь выкручиваться будешь ты, - Джавахир с лёгкой улыбкой пожала плечами. - Как же я тебя за это ненавижу, - с нежностью сказала она, мягко поцеловала её и зашагала прочь.

- Куда ты?

- К ручью, разумеется. Ведь ты хотела сходить к ручью, не так ли?

В это время мы с Анной Петровной топтались на месте, притворяясь, что трава и деревья представляют для нас куда больший интерес, чем то, что, без всяких сомнений, сейчас происходило между Софой и Джавахир. И что никогда не могло бы произойти между нами.

- Хотите присесть? - спросила я у Анны Петровны.

- Куда? Я в белом платье, помилуйте, Евгения Александровна, - она улыбнулась. - Хотите, чтобы мы вышли из леса, а у меня на платье остались следы травы? Как будто я занималась в траве чем-то неприличным?

Я в ответ сняла фрак, постелила его на поваленное дерево, около которого мы стояли, и галантно взмахнула рукой.

- Скамейка!

- Спасибо, - Анна Петровна смущённо замолчала и присела. - Он испачкается, и в нём потом будут бегать муравьи.

- Да какая разница? - я отмахнулась и села от неё на почтительном расстоянии в два метра, точно Гермия, пытаясь соблюсти приличия посреди леса. - Можно у вас спросить? Но вы, наверное, разозлитесь.

- Мне трудно на вас злиться. Вы тоже будете спрашивать о крови? - она ухмыльнулась.

- Нет, хуже. Почему Ростовцева?

- Потому что я больше никому не интересна, - Анна Петровна опустила взгляд, давя своим ботинком - надевать на прогулку в лес туфли было бы большой ошибкой, - росток крапивы.

- Этого не может быть!

- Может, - со знающей улыбкой ответила она. - Я старая дева, вы не забыли?

- В нашем клубе старые девы в почёте как опытные и мудрые жёны.

- Это правда. Ростовцева тоже, строго говоря, старая дева, вот мы, должно быть, и сошлись на этом. Никакого соревнования, никакой ревности, только... понимание.

- Но вам тяжело с ней.

- Знаете, с любой женой тяжело - у всех есть проблемы, но отказываться от прекрасной женщины только из-за этого глупость, да и только. Я немного отдохну, и всё встанет на свои места. Всё будет правильно, и даже ваши вопросы не будут меня расстраивать.

- Извините, пожалуйста, - смиренно сказала я. - Наверное, я не могу вас понять, потому что у меня нет воли, и я ничего не понимаю в любви.

- Я не думаю, что любовь существует, - глухо отозвалась Анна Петровна.

- А как же то, чем занимаются сейчас Софа с Джавахир?

- С двух сторон. С двух сторон её почти не бывает. А кто из нас может поклясться, что Софа полюбит эту милую девушку?

- Тогда ваши подруги, Урабнович. Клянусь, они обе плакали, когда Ася шла к алтарю.

- Да, вы правы. Я неясно выразилась: ответная любовь не существует для меня. Партнёрство - единственное, что мне подходит. Взаимная договорённость, дружба, верность, немного близости и долг. Будет и вовсе прекрасно, если моя жена будет меня хоть немного любить, и какая тогда разница, что чувствую я? Мне суждено именно это, и это гораздо лучше, чем одиночество. В одиночестве я сгнию заживо, превращусь в мою вдовствующую бабку, буду жить затворницей, говорить только о продаже хлебов, считать каждую копейку и откладывать похоронные, начиная прямо с этого года.

Она на мгновение отвернулась и будто потёрла глаза рукой, но было нетрудно догадаться, что она утирает непрошенные слёзы. Мне было так больно, что я потеряла дар речи. Она никогда раньше не позволяла мне вместе с ней измерить глубину её несчастий, никогда не брала меня за руку и не опускала на дно, чтобы показать, где она обитает каждый божий день, совсем не видя света.

- Мне очень жаль, что я посмела осуждать вас, - наконец выдавила я, чувствуя, как и у меня на глаза наворачиваются слёзы. - Я не имею никакого права спрашивать с вас. Простите, если это в ваших силах. А если нет - не прощайте, я это заслужила.

Мы помолчали, перебарывая упавшую на нас безысходность и уныние.

- Вам не нужно откладывать похоронные так рано, - грустно заметила я.

- Да какая разница? Жизнь так и так кончена, если ничего не получится.

- Вам так кажется? - тихо спросила я.

- Она как будто кончалась всегда, - она пожала плечами. - Как будто за ней всё время было не угнаться. Все женщины в моей жизни находили любовь и оседали, с детьми или без. Вот даже моя сестра вышла замуж гораздо раньше, чем женилась я. Она уже беременна вторым, вы представляете? Когда они успевают заводить детей, я даже не представляю.

- Я... не заметила.

- Она узнала, когда мы только приехали, срок ещё небольшой. Скоро засобирается домой, её там ждут муж и Варенька, наша маленькая гордость.

Я улыбнулась.

- Это замечательно.

- Да. Но иногда искреннюю радость за них перекрывает боль за свою жизнь.

- Я могу чем-то вам помочь?

Она усмехнулась и не ответила.

- Я могу... наверное, обнять вас или ещё выслушать. Мне не сложно, я правда хочу помочь.

- Но вы не можете, - она грустно улыбнулась.

- Где ж они там пропадают? - я запрокинула голову и получилась так, что я задала этот вопрос кронам деревьев, комарам и мошкам, облакам и небу, но только не Анне Петровне.

- Надеюсь, у ручья. Надеюсь, они хорошо проводят время.

- И мы не зря страдаем из-за них, - я помедлила, обдумывая вдруг пришедший в голову вопрос. - А вы бывали на их месте?

- Слишком много раз, - сказала Анна Петровна, сжав губы. - И обычно я была на месте Джавахир.

- Как это?

- На месте той, которая верила чужим словам. Менее опытной и влюблённой.

- Я должна однажды прийти к вам в гости с горой пирожных вдвое больше той, что принесли вы. Не представляю, сколько сладкого надо съесть, чтобы хоть немного затопить сахаром вашу грусть.

Она слабо улыбнулась и кивнула. Софа и Джавахир явились спустя двадцать минут, подозрительно румяные и всклокоченные. Анна Петровна осмотрела их с головы до ног и, цокая языком, усадила Джавахир на мой фрак на поваленном дереве, чтобы поправить её причёску.

- Княжна, откуда у вас кусок коры в волосах?

- Наверное, упал с дерева, - невинно ответила Джавахир; Софа отвела виноватый взгляд.

Кусок коры - чешуйка с сосны, - упал с дерева, когда Джавахир прижималась к нему в поисках опоры, пока Софины пальцы ласкали её, забравшись под юбку.

- У тебя фрак весь в песке, - я нахмурилась и стала отряхивать Софе спину.

- Я его случайно уронила на берег ручья, - оправдывалась она.

Когда Джавахир заставила её сесть на землю, подстелив его, и забралась рукой в её штаны, порывисто целуя её в губы и свободной рукой проникнув ей под рубашку.

- Софа, а это-то что?! - возмутилась я, потому что на шее у неё, безо всяких сомнений, был небольшой засос, розовый, совсем как губы Джавахир.

- Комар укусил!

- Комар размером с княжну? - уточнила я.

Джавахир рассмеялась. Анна Петровна потрясённо качала головой - вряд ли её удивляла ситуация, скорее, их беспечный подход к отговоркам. Софа вздохнула.

- Можешь поправить мне шейный платок так, чтобы закрыть его?

- Предлагаешь натянуть его тебе аж до самого уха? - я наслаждалась ситуацией, как могла.

- Так, будешь держаться подальше от княгини, - вступила Анна Петровна, закончив поправлять волосы Джавахир, согнав её с дерева и подняв мой фрак. - У меня есть пудра в сумочке, но за ней нужно будет дойти до одной из палаток так, чтобы никто на тебя даже не посмотрел.

- Это непросто. Я же всегда в центре внимания! - Софа улыбнулась.

Анна Петровна, очаровательно негодуя, повернулась ко мне и пихнула мне мой фрак:

- Да, я и вправду была в похожих ситуациях, но не посреди леса же! Стыдитесь, барышни! А теперь покрутились вокруг себя, чтобы я проверила, где ещё к вам прилипла кора и песок. Живо, живо!

Общими усилиями они обе были приведены в божеский вид и возвращены назад, на холм и под чуткий присмотр княгини, которой мы наврали с три короба, что увидели белку и бегали за ней по всему перелеску. Едва начала заниматься вечерняя заря, Цешковская развела большой костёр, а слуги сунули в него картошку и поджарили нам всякого разного мяса от курятины до говядины. Запах стоял до самого перелеска. Девицы, рисовавшие вместе с Ростовцевой, забыли о своём возвышенном занятии и присоединились к всеобщему веселью.

Анна Петровна снова была в её компании, и я снова как будто исчезла. Зато рядом была слегка подвыпившая Софа, Ирина, жадно поглощавшая подгоревшую на костре куриную ножку, а также Аусдис, пересказывавшая самые кровавые исландские саги, княгиня, с нежностью слушавшая её, и Цешковская, которая вдруг пустилась в присядку вокруг костра. Девушки были, мягко говоря, ошеломлены.

- Неужели вы никогда не танцевали у костра, аки ведьмы в Вальпургиеву ночь? - возмутилась она. - Что за молодёжь праведная пошла! Может, ещё и в святки не гадаете и в леших да домовых не верите?

- Нужна музыка! - Аусдис захлопала в ладоши.

Кто-то вытащил гитару и заиграл - кажется, это была Шереметьева, пытавшаяся впечатлить Джавахир и понятия не имевшая, что впечатлить Джавахир сильнее после их с Софой похода к ручью сегодня было уже невозможно. Цешковская на минуту замешкалась, глядя на гитару - это Сашка всегда доставала её и бренчала по причине и без, - но затем собралась, широко улыбнулась и стала учить своему молодецкому танцу всех желающих.

Я так долго всматривалась в пламя костра, чтобы не видеть, как Анна Петровна положила голову Ростовцевой на плечо, что в один момент я увидела в огне человеческую фигуру, бредущую навстречу нам через всё поле. Фигура вела под уздцы коня, и у неё были короткие тёмно-русые волосы, совсем как у Сашки.

- Сашка? - шёпотом спросила я у костра.

Фигура становилась всё больше. Тем вечером я пила, но явно недостаточно, чтобы мне начало что-то мерещиться. В конце концов, никакую белочку, выдуманную или всамделишную мы в лесу не видели, это была байка от начала и до конца!

- Сашка? Да это ж Сашка, смотрите! - я вскочила на ноги, вгляделась вдаль и вправду увидела, как к нам идёт Сашка.

Причёсанная, умытая, в стареньком, но чистом коричневом фраке и в стареньких, но чистых сапогах - она явно вернулась домой в наше отсутствие и успела привести себя в порядок. Цешковская оглянулась, Софа бросилась её встречать, обнимать и поднимать в воздух от счастья, я махала Сашке рукой, княгиня улыбалась, а Ирина качала головой.

- Я хотела ей дать роль Пэка - она ну вылитый Пэк! - но вот ведь взбрело ж ей в голову так не вовремя пропасть! Какая артистка пропадает, какая артистка.