XVI. Я как будто побывала в мире, где всё исчезает

Было невозможно не заметить, когда девушки вернулись с прудов. Конечно, уходили не все, кто-то, как и я, остался сидеть дома, но я не была с ними близко знакома, к тому же я решила использовать освободившееся время с максимальной пользой и села за работу над очерками.

Однако работа моя прекратилась, когда с улицы послышались весёлые крики и смех. Я выглянула в окно: к дому приближалась толпа девушек, разбившихся на группки. Анна Петровна что-то яростно объясняла Софе, а та в неверии вскидывала руки, и от этой картины мне вдруг стало так тепло на душе, что я улыбнулась, сама не зная, чему.

Через час в мою дверь постучались, и я предположила, что это была Софа, поэтому крикнула:

– Я занята, приходи через час! А лучше вообще отстань!

Дверь скрипнула, и нежеланная визитёрша вошла, проигнорировав мои слова.

– Ну, чего там случилось? Можешь сразу переходить к издевательствам...

Я оторвалась от рукописи и увидела в дверях Анну Петровну с подносом пирожных и фруктов в руках. Она только покачала головой на мои грубости и поставила поднос на край кровати, на которой взгромоздились мои многочисленные записные книжки, исписанные от корки до корки. Я доставала их все и перечитывала, когда мне нужно было убедиться в том, что я не посредственная бездарность, и найти силы работать дальше.

– Я принесла вам пирожные. И приказала принести сюда чай. Сейчас, только вскипит, – сказала Анна Петровна, бесцеремонно сгребла мои книжки в кучу и подвинула к противоположному краю кровати, чтобы ей было куда сесть. – Не надо говорить мне, что вы хорошо себя чувствуете. Я обычно чувствую себя вывернутой наизнанку и плачу в подушку два дня подряд.

– Не стоило, всё правда в порядке, – растерянно ответила я, вставая из-за стола.

– Мне тридцать, боюсь, у меня просыпаются инстинкты заботы о ближних, как у сердобольной бабушки. Кроме того, вдвоём гораздо легче терпеть это жестокое проклятие природы, – отмахнулась Анна Петровна. – Садитесь, и расскажите мне, что вы тут карябаете?

Наши взгляды встретились, и я поняла, что выгнать её мне не под силу – и я совсем не хочу её выгонять. Она взяла с подноса пирожное, съела его в один укус, облизала пальцы, измазавшиеся в креме, и выжидающе посмотрела на меня.

– Я много всего карябаю, – сказала я, не без опасений присев на край кровати. – Здесь вот про первые два года службы, здесь просто разные записи, идеи и прочие бредни. А тут три рассказа. Софин любимый – про Гудишки. Вы же ещё не слышали рассказ про деревню Гудишки?

Анна Петровна потрясла головой, скинула туфли и забралась на мою кровать с ногами, приготовившись слушать.

– Прочитайте его мне, – попросила она.

– Я могу просто пересказать...

– Читайте, – просьба превратилась в приказ, а я до ужаса любила подчиняться её приказам.

Через пару минут горничная принесла нам чай, и, читая рассказ, я всё время прихлёбывала его, пока Анна Петровна чинно пила его маленькими глоточками. Рассказ ей понравился – она, конечно, не смеялась, но улыбнулась, и эта улыбка, без сомнений, была искренней. Мне показалось, весь мой страх перед ней вновь ушёл, как в те дни, когда мы гуляли, смеялись над людьми на рынке и бросались колкостями во время вальса. Она снова была моей очаровательной собеседницей, которой можно беззаботно рассказывать абсолютную чепуху, и она будет добавлять свою чепуху, и смеяться, и вовсе не посчитает меня глупой. Мы будем глупыми вместе.

Мы объелись пирожными, я валялась на полу, а она – на кровати, и мы жаловались друг другу, какую глупость совершили, поддавшись нашей общей грешной любви к пирожным. Потом Анна Петровна пролила чай на мою постель, и мы смеялись так громко, что к нам зашла Ирина, предварительно побарабанив кулаками в дверь.

– Я над спектаклем работаю, можно потише?

– Мы попробуем.

– Но обещать не можем.

Она вышла, и мы расхохотались вновь.

– У меня дома шесть сервизов, – вдруг заговорила Анна Петровна, лёжа на спине и свесив голову с кровати, чтобы видеть меня. – И они не все одинаково красивые и дорогие. Я распределила их по ужасности и по красоте, и теперь подаю гостям чай в такой чашке, которая соответствует моему мнению о человеке.

– А здесь, в Москве?

– Обижаете, я свои сервизы везде с собой вожу, – Анна Петровна ухмыльнулась.

– И из какого сервиза пила я, когда была у вас?

– Из третьего. Не очень плохой, не очень хороший, нейтральный сервиз.

– А из какого вы бы налили мне чай теперь?

– Вы заслужили второй, – сказала она.

– Льстите.

– Нисколько. Однажды, может, и до первого подниметесь. Но вам придётся по крайней мере хорошо сыграть Лизандра.

– Я попробую, – я улыбнулась. – Анна Петровна, а когда мне прийти к вам? Только честно.

– Ко мне? Вы же не хотели.

– Визиты нужно возвращать. Когда?

– Через пару недель, это ещё не скоро.

– Я запишу в одной из тысячи моих записных книжек, – ответила я, стащила одну из них из кучи на кровати и сделала пометку карандашом на последней странице. – Договорились.

Она осталась у меня на три часа, а потом ушла переодеваться к ужину. Я лежала на кровати, истекала кровью, смотрела на поднос, на котором уже не осталось пирожных, и на пустые чашки и улыбалась. Может, эта вновь вернувшаяся лёгкость к лучшему? Может, я перестаю сходить по ней с ума? Может, мне не нужно ничего, кроме её дружбы?..

***

На следующий день до обеда Анна Петровна позировала Ростовцевой в малой гостиной, которую княгиня позволила той временно превратить в свою мастерскую. Привезти в деревню постамент, на котором Анна Петровна позировала раньше, не представлялось возможным, поэтому под постамент была приспособлена банкетка. Анна Петровна была счастлива сменить твёрдый гипс на мягкое сиденье, и позирование вдруг стало чуточку проще.

Афродита должна была изящно сидеть, красиво сложив ножки и опираясь на одну руку, и Анна Петровна приняла привычную позу, чуть не закатив глаза от блаженства – банкетка была поразительно удобной.

– Почему вы молчали раньше? Я в любой момент могла заменить постамент на что-нибудь помягче! – ходя из стороны в сторону – то за тряпкой, то за растворителем, то за новым тюбиком краски или старой палитрой, – укоризненно сказала Ростовцева.

– Не сердитесь, я думала, это было важно. Я терпела и не такое, потерплю и ещё немного неудобств.

– Господи, что же вам приходилось терпеть?

– Раньше – ежегодные поездки из Вятки в Москву и обратно. Они имели такой же утомляющий эффект – в экипаже почти нет возможности размяться, не выводя из себя родителей. Да и просто... иногда приходится терпеть всякую ерунду.

Она прикусила язык. Под ерундой она подразумевала все те случаи, когда ей хотелось меня поцеловать, и тот день на Пресненских прудах, и на прудах здесь, в имении княгини, и тот день, когда мы в первый раз танцевали вальс, и я вдруг крепче обхватила её за талию, а она потеряла дар речи и не сразу смогла мне ответить...

Ростовцева цокнула языком. Этот звук вырвал Анну Петровну из мыслей.

– Как я вас понимаю, – сказала Ростовцева. – Горные дороги в Испании просто невыносимы, это был сущий ад на земле! Да и в целом... Европа не так уж идеальна для путешествий, как принято считать. Вы готовы? – она сначала проверила взглядом наличие всех необходимых вещей на столике рядом с собой, застеленном газетами, чтобы не испачкался, а затем взглянула на Анну Петровну.

– Готова, – она натянула улыбку.

– Нет, вы не готовы, – Ростовцева внимательно рассмотрела её, сравнила с уже начатым портретом и подошла к ней. – Вот эта нога чуть дальше, – она по-хозяйски взялась за её лодыжку и оттянула назад. – Вот эта рука чуть вперёд, – Анна Петровна сдвинула руку, на которую она опиралась, под чутким руководством Ростовцевой. – Корпус чуть назад, – она взяла её за плечи и заставила отклониться назад.

А затем отошла и вновь сравнила портрет с моделью. Нахмурилась, ещё раз посмотрела на Анну Петровну и на лёгкий абрис её фигуры в своих эскизах и на полотне.

– Последний штрих.

Она вновь подошла к Анне Петровне, присела на корточки напротив её лица, взялась за её подбородок и приподняла его.

– Вот так, – она провела большим пальцем по подбородку и случайно – кажется..? – коснулась её губ. – Теперь идеально.

И замерла на пару мгновений, рассматривая её лицо. Анна Петровна улыбалась, но не двигалась ей навстречу.

– Начинайте, Эмилия, каждая минута на счету. Я могу быстро устать, потребовать отдыха, и плакала ваша работа.

Ростовцева усмехнулась, вернулась к мольберту и взялась за кисть.

– А вы уже видели, что мы с Ириной придумали для декораций? Напомните мне показать вам эскизы. Это что-то невероятное. Надеюсь, я справлюсь, планы у нас на редкость масштабные.

– Разумеется, вы справитесь, вам же под силу нарисовать мой портрет, – усмехнулась Анна Петровна.

– Не ваш, – Ростовцева выглянула из-за мольберта и махнула в её сторону кисточкой. – А Афродиты, сошедшей на землю в ваших чертах.

«Никакая вы не Афродита, Анна Петровна. Вы Артемида, жестокая и безжалостная», – произнёс мой голос в её голове, мягкие нити переплетались с твёрдыми, и мурашки пробежались у неё по спине, открытой в лёгком белом платье с короткими рукавами.

***

Софа была в имении княгини далеко не в первый раз, и за все те разы, что она гостила здесь прежде, она замечательно изучила все потайные места для свиданий. Сосновый лес за березняком, самый дальний из трёх прудов, скрытый от остальных кустами, дальняя аллея, оранжерея после заката, галерея позади беседки – с десяти до часу дня в ней не бывало ни единой души, – а также дорога в сторону кладбища и перелесок на середине пути – но ни в коем случае не само кладбище. У Софы, в конце концов, были свои границы, и эту она пересекать не собиралась.

– Здесь кто-то есть? – Джавахир взволнованно поднялась в галерею по небольшой лестнице вслед за Софой, крепко державшей её за руку.

– Есть. Два лакея на входе, – Софа подмигнула ей и, проходя мимо лакеев, в шутку отдала им честь. – Скорее, скорее, портреты не ждут! – громко сказала она, чтобы отвести от них подозрения.

Лакеи, как и любая горничная, и дворник, и кучер – без задней мысли докладывали обо всём княгине, но у Софы были свои способы сделать так, чтобы к её свиданиям было просто не придраться.

– Здесь довольно хорошая акустика, – прошептала Софа, наклонившись к уху Джавахир. – Если ты будешь говорить вслух, даже ничуть не повышая голос, лакеи услышат. Поэтому время от времени нам нужно обсуждать картины, и тогда всё будет в порядке.

– Княгиня и вправду так строга?

– Ко мне – да, – Софа виновато улыбнулась.

– Не потому ли, что твоя репутация бежит вперёд тебя?

– Именно.

– Тогда почему я доверяю тебе свою честь? Сколько девушек уже поступали точно так же? А теперь их нет, и на их месте стою я, – Джавахир вскинула брови.

– Потому что я влюблена в тебя, – Софа остановилась, обернулась и тепло посмотрела на неё. – А я никогда не лгу о своих чувствах.

Джавахир на мгновение затаила дыхание, глядя на неё сияющими от восхищения глазами. Она не отпускала её руку, и поэтому Софа знала, что она не испугается, не отступит и никуда от неё не денется.

– Не лжёшь?

– Мне бы и в голову такое не пришло. Идём, у нас не так много времени.

Мимо пронеслись полотна с портретами покойных и ещё живых представителей фамилии Прозоровских, а также портреты известных государственных деятелей, девушек и женщин из клуба, а венчал галерею портрет великой княжны Анастасии Павловны.

Софа остановилась около него.

– Самое лучшее место. Ни окна, ни двери не направлены в эту сторону. Окна вон там, высокие, под потолком, а вон там низкие окна, но они достаточно далеко, и вереница бюстов императоров будет закрывать нас...

– Сколько раз ты делала это здесь? – Джавахир прищурилась.

– Дважды. Это было очень давно.

– И..?

– И ты ревнуешь меня, о великая богиня?

– Есть такие мысли.

– Хочешь, я снова заставлю тебя обо всём забыть? – Софа взяла её руки в свои.

– Я иду против всех на свете правил приличия, воли брата и определённо против воли княгини, не говоря уже о... других предупреждениях. Мне нужны гарантии, что это не просто игра.

– Моя единственная гарантия – мои чувства.

– Не исчезнут ли они, едва я... едва мы... – она не нашла в себе сил закончить эту мысль и посмотрела Софе в глаза. – Что я буду делать, если всё это ложь?

– Я не лгу! – в отчаянии воскликнула Софа. – Но у меня и вправду нет гарантий. Я хочу быть с тобой. И последнее, чего я хочу – разочаровывать тебя.

Джавахир пожала плечами. Казалось, она вот-вот заплачет. Софа не удержалась, обняла её, прижала к себе и прошептала ей в висок:

– Кто тебе это сказал? Кто зародил в твоём милом сердце такие сомнения? У меня были романы, правда, и их было достаточно, но я никогда не лгала и не... не делала из всего этого гонку или пустое развлечение.

– Извини, – Джавахир отстранилась и украдкой утёрла глаза. – Я боюсь, я правда очень боюсь, что что-то в моей жизни пойдёт не так. Очень много всего может пойти не так.

Софа покачала головой и протянула ей руку.

– Хочешь просто пройтись и посмотреть картины?

Джавахир кивнула, взялась за её ладонь, но не двинулась с места, а взглянула на Анастасию Павловну, с гордостью смотревшую с огромного полотна поверх их голов, одетую в мундир Преображенского полка, с саблей, на которую она опиралась, как на трость. Навечно молодая, самоотверженная женщина, научившая быть самоотверженными и их, и старое, и молодое поколение членов клуба княгини Прозоровской.

– Всё, что я слышала о ней, я слышала уже после её смерти, – произнесла Джавахир, достаточно громко, чтобы эхо унесло её слова к самому входу в галерею, прямо к ушам доносчиков-лакеев. – Так странно, что я её совсем не застала. Я уже была, но я была мала. А вы застали её?

– Кумир моей юности. И Ирининой тоже, – Софа улыбнулась. – У нас были одинаковые миниатюры с её портретом.

– Каково это было, когда она умерла?

– Солнце погасло, – Софа пожала плечами. – А Ирина, наверное, плакала ночами напролёт. Готова поспорить, она была в неё влюблена.

– В этом нет ничего постыдного, – сказала Джавахир.

– Ничегошеньки.

– Ты что-нибудь знаешь об истории семьи Её Сиятельства?

Они медленно двинулись вдоль портретов, начиная с самого раннего, которому было не меньше ста лет. Софа выуживала из головы случайные факты, которые когда-то волею случая угнездились там, и рассказывала, пытаясь ненароком не приукрасить и не сгустить краски. Она рассказала Джавахир о том, что род Прозоровских идёт аж от самого Рюрика, правда, раньше Прозоровские были довольно бедны, но всё изменилось с воцарением Петра – они завели какую-то мануфактуру, а ещё, кажется, кто-то из них имел отношение к первому монетному двору... В итоге – богатство, царское благословение и бесчисленные земли с бесчисленными крестьянами.

– Да и вообще, княгиня наша – фрейлина в четвёртом поколении. Её мать была при дворе, и её бабушка, и, по-моему, тётка бабушки, и прабабушка, конечно, тоже.

– По ней видно, – Джавахир наконец улыбнулась. – Надо будет спросить у неё, она точно захочет рассказать всё в подробностях.

– Только не говори, что мы были здесь, пока она сама не спросит. И когда спросит, сделай самое невозмутимое лицо, как будто нет в этом ничего такого.

– Мы действительно пока не сделали ничего такого. Но у нас ещё есть время, – тихо сказала Джавахир, тряхнув её за руку.

Софа бросила на неё взгляд и погладила тыльную сторону её ладони большим пальцем.

– А ты хочешь? Ты не обязана, если не хочешь. Ты правда ничем мне не обязана.

– Но я хочу, – ответила Джавахир. – Можно сколько угодно бояться, но мои желания от этого не изменятся. И всю последнюю неделю я мечтаю о том, чтобы ты... чтобы мы... остались одни, как на том свадебном балу.

– Одно твоё слово...

– Разве я не сказала как минимум двадцать слов? Софа, ты меня не слушаешь?

– Нет, слушаю. Очень слушаю. Внимательно слушаю.

– Тогда не стой столбом.

– Ты тоже стоишь.

– Я жду тебя.

– Не нужно ждать.

Софа увела её назад, на другой конец галереи, и Джавахир, осмелев, первая притянула её к себе и поцеловала. Когда поцелуи затягивались, они, не отстраняясь друг от друга, начинали обсуждать картины. Какую чепуху приходилось слушать лакеям!

– Прабабушка Прозоровская выглядит очень свежей и весьма недурна собой.

– Я думаю, художник её безбожно приукрашивал.

– Но княгинин портрет не так уж приукрашен, она очень похожа на себя.

– Я думаю, в прошлом веке они совершенно сходили с ума по идеальной коже и идеальной причёске.

– Мы сейчас тоже хороши, видела бы ты, какой портрет заказал себе губернатор, Ми-Ми брал меня недавно на один из его ужинов. Наяву губернатор вдвое толще, чем его портрет! И подбородков у него вдвое больше, чем на портрете...

Софа прыснула, и они вновь замолчали. Софа поцеловала её, притянув поближе за талию. Джавахир прижалась к её груди и улыбнулась, посмотрев на неё снизу вверх.

– Мне здесь нравится, – прошептала она. – Я идеально помещаюсь между... твоей грудью... одной и второй.

– Потому что ты крошечная, – прошептала Софа в ответ; Джавахир довольно кивнула. – Ты зовёшь своего брата Ми-Ми?

– Да. Должна же я была как-то сократить его имя от Мохаммеда, чтобы звучало безвредно и по-французски? Он уже почти смирился. Даже отзывается! Я ему Ми-Ми, а он мне Ви-Ви, и никто не в обиде.

Софа рассмеялась. А потом они вновь целовались, и вновь обсуждали картины, и руки Джавахир гуляли по Софиной талии, и руки Софы гуляли по её спине, постепенно спускаясь всё ниже и ниже, но время бежало, и их прогулка по галерее становилась слишком долгой.

– Нам пора, – Софа взглянула на карманные часы. – Полчаса вполне достаточно, чтобы десять раз обойти всю галерею.

– Но недостаточно, чтобы... нацеловаться, – Джавахир испустила смешок. – Когда мы снова сможем встретиться?

– На обеде, на пруду, на ужине... – стала перечислять Софа.

– А наедине?

– Разве что ночью, как Гермия с Лизандром, – усмехнулась она.

– А так можно? Мы можем встретиться ночью? – Джавахир жадно смотрела на неё, требуя придумать хоть что-нибудь, только бы унять этот странный голод, постоянно набиравший силу, и не терпеть его вновь на протяжении нескольких дней.

– Княгиня поздно ложится спать, это будет непросто. Да и не пойдём же мы в лес, в конце концов? Ночью комары зверствуют, я не хочу, чтобы тебя покусали.

– А если ты придёшь ко мне?

Джавахир задала вопрос и тут же опустила взгляд, стыдливо размышляя, что ж это на неё такое нашло? Звать к себе девушку, которой она боялась довериться? Девушку с такой... внушительной репутацией? Но Софа, даже не задумываясь о смысле её слов, сразу стала искать способ провернуть это дело:

– Мне придётся выйти из флигеля и войти через главные двери, или обойти дом и пройти через вход для слуг, но там у них вечно кто-то не спит, меня заметят, а если не заметят, то услышат...

– Разве ты не можешь идти на кухню за едой? Или за чем-нибудь ещё?

– Могу, но за едой по ночам обычно бегает Женька. О, кажется, у меня есть идея. Плохая, но она может сработать. В стиле Шекспира, тебе понравится.

– У Шекспира сплошные трагедии!

– А иначе было бы не интересно, – Софа чмокнула её в губы, и они покинули галерею рука об руку, степенные и серьёзные, словно и вправду как порядочные барышни полчаса кряду всего лишь любовались картинами.

***

За ужином разразился невиданный скандал. Княгиня спустилась с опозданием на десять минут, Аусдис как всегда сопровождала её, но её обыкновенное весёлое личико было чем-то омрачено. К ужину в имении было принято одеваться официально – любая иная форма одежды попросту не подходила к величию столовой, – и начинался он строго в восемь вечера. Мы сидели на своих местах за длинным столом и встали, едва вошла хозяйка.

Если лицо Аусдис сразу же выдавало, что нас ждут большие неприятности, то лицо княгини было сдержанным и строгим, каким оно было всегда, и этим она ввела нас в заблуждение. Мы расслабились, решив, что ничего страшного не случилось, и это лишь Аусдис расстроена по какой-либо глубоко личной причине.

Напрасно мы так думали.

Лакей отодвинул стул для княгини и для Аусдис, и они сели в полной тишине. Слышно было, как колыхается пламя свеч в люстре над столом. Нас с Софой и Ириной (и Сашкой, но она по-прежнему отсутствовала) обычно рассаживали по разным сторонам и разным частям стола, чтобы мы, равномерно распределённые, развлекали гостей, и всё же мы переглянулись между собой.

Я бросила взгляд на Ирину, сидевшую по левую руку от княгини и через двух дам от Цешковской, Ирина бросила взгляд на Софу, сидевшую по правую руку ближе к середине стола, напротив подруги Джавахир, а Софа в свою очередь бросила взгляд на меня, сидевшую на противоположном конце стола. Ближе всего к княгине, сразу после Аусдис и Цешковской, сидели самые титулованные, самые почётные гостьи – Ростовцева, Джавахир и Шереметьева.

– Мы все с вами взрослые люди, не так ли? – без обиняков начала княгиня. – Тогда я буду говорить предельно открыто. Свидания без присмотра, особенно за пределами дома, под моим строжайшим запретом. Я не говорю, что вы обязаны всюду таскать бедных горничных, но намеренно прятаться от слуг – недопустимо!

Княгиня была чудовищно зла. Все девушки за столом резко вытянулись как по струнке. Готова поклясться, каждая из нас вспомнила водившиеся за ней грешки и каждое мгновение прошедших дней с момента прибытия в имение.

Я нашла взглядом Анну Петровну, она панически переглядывалась с Ростовцевой. О, разумеется, она же рисует её портрет, наедине, без свидетелей... Но ведь... не за пределами дома, правда? Уж Анна Петровна должна быть вне подозрений! И да, мы провели вместе несколько часов накануне, но мы ни от кого не скрывались!

– Вы здесь потому, что моя репутация при дворе и в обществе безупречна, – грозно напомнила княгиня, возвращая контроль над своим голосом, после того как в гневе повысила его. – И, я надеюсь, никто не собирается порочить моё или своё честное имя.

Аусдис смотрела в тарелку. Анна Петровна наконец бросила опасливый взгляд на меня. Софа и Джавахир выглядели бледными и не смотрели друг на друга. Но и остальные были так же бледны и напуганы, как и мы. Разве что Ирина да Цешковская казались невозмутимыми – уж с них-то нечего было взять, этим летом они были самыми праведными и занятыми обитательницами имения.

– Я не буду покрывать бессовестные романы у меня под носом. Всё всегда может выйти наружу, и если оно выйдет, последствия будут страшнее, чем моё недовольство и выволочка за неподобающее поведение. Подумайте об этом в следующий раз, прежде чем бессовестно пользоваться моим покровительством.

Ужин прошёл в почти полной тишине, редкие разговоры были тихими и велись несколько виноватым тоном. Только Цешковская и Ирина спокойно рассказывали о подвижках в своих делах: Цешковская ездила по деревням и проверяла работу приказчика, а Ирина распланировала для нас репетиции, на пару с Ростовцевой придумала декорации и уже начинала думать о том, как соорудить сцену и во что одеть нас, её актрис.

– Могу ли я после первых пяти репетиций на три дня съездить во Владимирскую губернию, к одной моей близкой подруге? Я уже давно должна была нанести ей визит. Особый визит, который имеет для меня огромное значение, – медленно, с запинками спросила Ирина у княгини.

– Разумеется. Спектакль не пострадает?

– Я сделаю всё, что в моих силах, и оставлю кого-нибудь за главную. Вот, Женю, например, – ответила Ирина.

Я сморщилась.

– Со мной во главе этого безумия спектакль провалится всего за три дня твоего отсутствия.

– Мне было поручено заниматься декорациями, возможно, я справлюсь с парой дополнительных задач? – вставила Ростовцева.

– Эмилия, не берите на себя слишком много, – попросила её Анна Петровна. – Вы обещали мне закончить этим летом Афродиту.

– И я обязательно закончу её...

– Может, я могу помочь? – Анна Петровна посмотрела на Ирину. – Я управляю всеми семейными делами, сомневаюсь, что я не справлюсь со спектаклем, это всего на три дня.

– Я подумаю.

После ужина в одной из гостиных собрался целый клуб расследователей. Шереметьева, Тоня и ещё несколько девушек шептались о том, из-за кого княгиня так рассердилась. Мы с Софой взволнованно присоединились к обсуждению, а Джавахир остановилась в дверях, всё такая же бледная. Софа улыбнулась ей и позвала присоединиться к нам, но она потрясла головой и исчезла.

– Вне дома. Наедине. Прятались от слуг, – констатировала Шереметьева. – Честное слово, это была не я.

Потому что она какое-то время назад положила глаз на Джавахир, и, как и Софу, её вдруг резко перестали интересовать другие девушки.

– И не я.

– Я эти два дня почти не выходила из комнаты!

– А я выходила исключительно с вами! Или одна, такое было, но со мной никого не было!

Софа тут же вклинилась в разговор, заявляя, что она-то уж точно невинна как младенец, и к концу этой бурной дискуссии одна из девушек что-то шепнула ей по секрету. Мы вышли из гостиной и Софа вдруг заулыбалась и с облегчением утёрла со лба пот.

– Это была Тоня и её дебютантка.

– Откуда ты узнала?!

– Аминева беседовала с Аусдис, и та ей рассказала. Тоня и Ярманцева ходили на дальний пруд рано утром, и вернулись только к обеду. По отдельности. И всё же кто-то заметил их до того, как они разделились по дороге. Какое счастье!

– Имей совесть! – возмутилась я.

– Джавахир очень испугалась, – тихо пояснила Софа. – Да и я тоже струхнула.

– Все очень испугались, не только вы.

– Мы были одни в галерее с утра. Как раз когда Тоня с Ярманцевой... Попасться могли мы. Джавахир бы мне этого никогда не простила.

– Тогда и не водила бы её на тайные свидания! – прошипела я. – Зачем ты подвергаешь её такому риску?

– Ирина сказала, вчера Анна Петровна была у тебя в комнате...

– Это были дружеские посиделки, горничная приносила нам чай и уносила потом подносы.

– И всё же. Я, конечно, никому не скажу, но не хотела бы ты, дабы укрепить моё молчание, отнести Джавахир записку и принести ответ, когда пойдёшь объедаться на ночь?

– Я не каждый день объедаюсь на ночь.

– Пожалуйста? Она уже поднялась к себе, а мне необходимо узнать, как она, и передать ей, что она в безопасности. Она переживает. Ты же не хочешь заставлять её переживать?

Я хмуро посмотрела на Софу. Разумеется, я не смогла отказаться и около одиннадцати ночи покинула флигель с запиской, спрятанной за пазухой, проникла на кухню, попросила приготовить мне небольшой перекус, и, дожидаясь, когда мне соберут всякой всячины из остатков, я поднялась на второй этаж, по указаниям Софы нашла комнату Джавахир, подсунула записку под дверь, постучала и стала дожидаться ответа.

Вскоре записка вылетела назад, в коридор. Я подобрала её и поспешила на кухню. Софа писала Джавахир: «Это было не о нас. Тоня ходила на пруд с Марией. Наша договорённость в силе?» А Джавахир на том же листочке отвечала: «Спасибо. В силе. Будь осторожна».

Я вздохнула и понадеялась, что они не совершат никакую глупость – зная Софу, это я, конечно, зря. Потому что во втором часу ночи измученная страхом и ожиданием Джавахир вскочила с кровати и отбросила книжку, которую она читала, услышав стук в окно.

За окном стояла Софа. А окно было на втором этаже.

– Ты с ума сошла?! Как ты..?! Что ты..?! – громким шёпотом воскликнула Джавахир, распахнула окно и отступила назад, прикрыв рот рукой.

Софа схватилась за подоконник и кубарем скатилась с него в комнату, на мягкий ковёр. Поднялась, развязала верёвку у себя на поясе и привязала её конец к ручке оконной рамы. А потом присела на подоконник перевести дух и упёрлась руками в колени.

– Это было... весело.

– Я на такое не соглашалась! – Джавахир наконец нашла слова. – Чтобы ты рисковала жизнью! Я думала, ты проскочишь через лестницу для слуг! Или через окно на первом этаже!

– Ш-ш-ш, всё же получилось, – Софа покачала головой, наблюдая за её истерикой.

– Я тебя сейчас обратно отправлю! Той же дорогой! Чтоб неповадно было! – Джавахир зло всплеснула руками. – Уходи сейчас же! У меня чуть сердце не выпрыгнуло и не отказало! За что ты так с собой и со мной?!

– Это... в духе Шекспира, – робко оправдывалась Софа. – Знаешь, Джульетта, балкон, Ромео...

– У меня нет в комнате балкона! Как?!

Софа виновато указала куда-то вниз, за окно.

– Я залезла на чердак флигеля, а оттуда по крыше дошла до карниза между первым и вторым этажом, вон тут, он очень широкий, и прошла вдоль трёх окон, прижимаясь к стене. Второй этаж, ничего страшного, вот был бы четвёртый, я бы испугалась... И верёвка, видишь? Я привязалась к трубе, если бы упала, ничего страшного бы не случилось.

– Пропажу верёвки никто не заметил?

– Не думаю. О моей пропаже ты не переживаешь?

– Ты не заслужила. Верёвка крепкая?

– Очень. На ней даже вешаться можно...

– Ты мне ещё такие шутки шутить собираешься?! – Джавахир упёрла руки в бока.

– Нас могут услышать, – Софа приложила палец к губам.

– Поэтому я и ругаю тебя шёпотом!

– Такой шёпот слышно аж до самого Кавказа.

– Я передумала. Вешайся на этой верёвке. Прямо сейчас. Я скажу всем, что ты умерла, потому что была дурой!

– Звучит правдоподобно, – Софа улыбнулась и оглянула комнату, в которую попала.

Изящная гостевая, вся в розовых тонах, камин, тахта, письменный столик рядом с окном, старинная деревянная кровать с балдахином, и множество вещей тут и там: книги, бумага, свечи, шкатулки, ленты, туфли, платья, неоткрытые саквояжи.

– У тебя здесь уютно. Даже не знаю, как объяснить. Всё такое тёплое.

Софа оторвалась от подоконника и, спросив разрешения, обошла всю комнату. Только тогда Джавахир заметила, что она босая.

– Так проще ползти по карнизу.

– У меня осталось немного воды, держи полотенце и ради бога, отмой ноги, – Джавахир кивнула на кувшин с водой на туалетном столике и бросила в Софу полотенце. – И руки! Вымой руки с мылом! Дважды!

Софа послушно села на тахту, смочила полотенце в воде и хорошенько оттёрла ноги от грязи и побелки, которой был покрыт карниз и в которой вымазалась она. А затем вымыла руки над тазиком, стоявшем на комоде – Джавахир тонкой струйкой лила ей воду из кувшина прямо на ладони.

– Прости. Я не думала, что так напугаю тебя, – Софа вытерла руки полотенцем – Джавахир бросила в неё другое полотенце, потому что предыдущее уже было грязным.

– После того, как меня уже напугала княгиня? Сущие мелочи, а от твоего появления меня всего лишь едва удар не хватил, – Джавахир обиженно отмахнулась, возвращая кувшин на место.

– Я хотела сделать какой-нибудь глупый подвиг.

– Тебя кто-нибудь мог видеть, гуляющая по крышам?

– Не думаю.

– В темноте можно легко оступиться и упасть.

– У меня зрение как у кошки. Мяу.

Джавахир покачала головой.

– Лучше бы я легла спать.

– Я сейчас же вылезу обратно в окно, – отчиталась Софа.

– Вылезай.

– Спокойной ночи.

Но ни одна из них не двинулась с места. Софа сидела на тахте, подогнув под себя одну ногу и качая другой. Джавахир стояла около кровати, обняв один из четырёх столбиков из тёмного дерева, на которых держался балдахин, и устало прислонившись к нему лбом.

– Можно я хотя бы поцелую тебя на ночь? – наконец решилась спросить Софа.

Джавахир вымученно улыбнулась, отошла от столбика и пожала плечами. Голод внутри не спал, только дремал вот до этого самого момента. Софа сидела в её комнате, на её тахте, облокотившись на спинку, и выглядела как нашкодивший ребёнок – большой нашкодивший ребёнок. Бояться, что это милейшее создание вдруг предаст её, загубит её репутацию и разрушит её жизнь, казалось такой несусветной глупостью! Хотелось обнять её, проверить, не поранилась ли она, ползая по чердакам и крышам, отругать и поцеловать, но никак не отправлять в обратную дорогу.

– Возвращаться будешь по лестнице. Я открою тебе окно на первом этаже и закрою, когда ты вылезешь наружу. Никаких возражений. Потом поднимешься на крышу и заберёшь верёвку. Чтоб по карнизу больше не ползала.

– Как скажешь, – со счастливой улыбкой согласилась Софа.

– Сколько у нас времени? – спросила Джавахир, подходя к ней.

– Не больше двух часов, нужно успеть хоть немного поспать, – ответила Софа, глядя на неё снизу вверх.

– Полтора.

– Хорошо. Ты очень устала? – виновато спросила она.

– Я очень испугалась.

– Я больше не буду, – заверила её Софа.

– Совсем-совсем?

– Нисколечки, – она кивнула.

Джавахир остановилась напротив неё и дотронулась до её лица. Провела пальцами по лбу, виску и щеке, пощекотала шею. Софа улыбнулась, на мгновение прикрыв глаза, и подняла руки.

– Можно? – послушно спросила она, прежде чем коснуться её.

Джавахир кивнула, и Софа притянула её к себе за талию, вынуждая сесть к ней на колени. От Джавахир пахло мылом и цветочными духами, и Софа даже смогла различить в вихре запахов аромат роз. Она ждала её, так ждала, что воздух в комнате до сих пор был влажным – она приняла ванну, она надушилась духами, она распустила и причесала свои длинные пышные волосы и надела свою самую дорогую ночную сорочку с кружевной отделкой и вышивкой на груди, на рукавах и на подоле.

– Мне очень жаль, – посмотрев ей в глаза, сказала Софа.

– О, а мне-то как жаль, что я потратила драгоценные минуты на то, чтобы ругаться на тебя. Вместо того чтобы... делать что-нибудь ещё.

– Однажды от твоей застенчивости не останется и следа, – прошептала Софа напротив её губ. – Уж я об этом позабочусь.

Джавахир робко кивнула, обхватила её лицо ладонями и их губы столкнулись в ленивом, неспешном поцелуе. Софа с мягкой настойчивостью заставила её изменить позу: сесть так, чтобы колени Джавахир оказались по обе стороны от её бёдер. Её длинная ночная сорочка задралась, и Джавахир между делом поправила её, чтобы прикрыть ноги. Софа усмехнулась в поцелуй.

– Стесняешься наготы?

Джавахир кивнула. Софа расстегнула и стащила с себя жилет – она ввалилась к ней в комнату, одетая только в него, рубашку и закатанные до колен рейтузы.

– Так лучше? Теперь мы на равных? – развязывая завязки на рубашке, спросила она.

Джавахир замерла, разглядывая открывшуюся взгляду кожу и очертания груди, прикрытой рубашкой, но ничем не перевязанной – а Софа явно перевязывала её раньше, особенно когда надевала мундир. Различия между её фигурой в мундире и сейчас, в одной тонкой рубашке, было невозможно не заметить.

– Ты можешь коснуться меня, – тихо сказала Софа.

Джавахир кивнула и нерешительно пробежалась ладонями по её коже. Софа прикрыла глаза, глубоко дыша, и откинула голову на спинку тахты. Руки Джавахир вдруг замерли на её плечах.

– Нет, мы не на равных, – заявила она. – Снимай штаны.

Софа резко открыла глаза.

– Уверена? Клянусь, если я сниму штаны, ничем безобидным эта встреча не закончится.

– Эта встреча перестала быть безобидной в тот момент, когда ты полезла на крышу.

– Разве ты не боишься?

– С тобой? Нет. Всё остальное время – да.

– Я не хочу, чтобы ты волновалась и боялась.

– Тогда женись на мне прямо сейчас.

Софа рассмеялась, качая головой, и Джавахир спрятала за улыбкой своё разочарование.

– Штаны – справедливое требование, я его сейчас же удовлетворю, Ваше Сиятельство, – ответила Софа, поцеловала её губы, подбородок, челюсть, шею и то место, тот уголок, где начинается плечо, и бережно помогла Джавахир пересесть со своих колен на тахту.

А потом встала и сняла рейтузы, хитро улыбаясь и глядя ей в глаза. Джавахир уже давно успела покраснеть, но румянец всё горел и не покидал её щёки. Софа выпрямилась и бросила штаны на тахту.

– В постели будет удобнее, чем здесь, – произнесла она, бесстыдно рассматривая Джавахир.

Та снова смогла лишь кивнуть ей в ответ и нервно облизать губы.

– Я об этом как-то не подумала, – прошептала она, поднимаясь на ноги и направляясь к кровати.

– Ничего страшного, если это в первый раз, – ответила Софа, изо всех сил пытаясь её поддержать. – Да и во все остальные тоже можно забыть, я проверяла на себе.

– Это в первый раз, – сказала Джавахир.

– Я догадалась.

– А я догадалась, что ты догадалась, – едва слышно ответила Джавахир.

Она в замешательстве остановилась напротив кровати, а затем выудила из одеяла свою книгу и оставила на тумбочке, неловко отбросила одеяло и поправила подушки. Софа подошла к Джавахир, вновь притянула к себе и поцеловала, чтобы она забыла обо всём и перестала волноваться. Это был очень, очень долгий поцелуй.

– Скажи мне... – начала Софа, но Джавахир заставила её замолчать, нетерпеливо прильнув к её губам; Софа была совсем не против, но недолго. – Скажи мне, – упрямо повторила она через какое-то время – считать секунды и минуты она уже была не способна. – Чего ты хочешь?

Джавахир растерянно смотрела на её губы и гладила её шею и талию. Она понятия не имела, чего ей следовало просить.

– Пройдёмся по основам? – аккуратно спросила Джавахир, внутри безумно радуясь тому, что смогла подобрать слова, а не разнервничалась, утонув в Софиных глазах.

Софа взялась за подол её ночной сорочки и помогла ей её снять. Джавахир на мгновение запуталась в ней, и они глупо захихикали. Софа виновато бросила сорочку на край кровати. Джавахир прятала взгляд, но не пыталась прикрыться.

– Прости, у меня сегодня явно дрожат руки, – прошептала ей Софа, прежде чем поцеловать её вновь и нежно коснуться её груди.

И толкнуть её на кровать, и нетерпеливо погладить её бёдра, и двинуться вверх, к талии, и поцеловать соски, и по очереди обхватить их губами, и добавить движения языком.

– Мы снова не на равных, – зажмурившись и запустив пальцы в волосы Софы, напомнила Джавахир. – Снимай рубашку.

– У вас обострённое чувство справедливости, Ваше Сиятельство.

– Я хочу сначала увидеть тебя без одежды.

Софа не слушалась, и продолжала целовать её грудь, перешла на живот, а затем подхватила её ногу, согнутую в колене, и поцеловала внутреннюю сторону бедра.

– Как можно звать меня Ваше Сиятельство и не выполнять мои требования? – Джавахир приподнялась на локтях.

– Я не могла оторваться.

Софа отстранилась, рывком сняла рубашку и бросила на пол. Джавахир жадно бегала взглядом по её торсу и груди, и ниже, и ещё ниже, и точно знала, что забыть этот момент она не сможет никогда. Да и не захочет – она будет бережно хранить его в памяти, что бы между ними ни произошло.

– Красиво, – прошептала она.

– Ты как будто портрет в галерее рассматриваешь, – нервно усмехнулась Софа, забираясь на неё сверху.

– Ты выглядишь, как картина, – Джавахир пробежалась пальцами по её груди – на этот раз не скрытой рубашкой. – Мне нравится.

– От картины слышу... – неужели сердцеедке Софе вдруг стало неловко?

Джавахир решила, что это чувство ей очень нравится, как и все остальные, которые она испытывала разом, погребённая под целой лавиной новых ощущений. Софа снова спустилась вниз, вновь мимоходом дразняще целуя её, и провела носом по её промежности, вверх и вниз, в одну сторону и в другую. А затем провела по ней языком, таким широким и мягким, и поначалу непривычное ощущение, едва Софа повторила его и, войдя во вкус, нашла неспешный ритм, стало вдруг вызывать восторг, и желание, чтобы всё это не кончалось как можно дольше. Но через какое-то время Софа вдруг остановилась, села на колени у её ног, и её язык заменили её пальцы.

– Нечестно, – заявила Джавахир.

– Ты попросила основы, поэтому я галопом по Европам, – ответила Софа, наклоняясь к ней для поцелуя – её язык оказался чуть солёным. – Ты думала об этом? Когда была одна? – оторвавшись от её губ, спросила она.

Джавахир была совершенно не в настроении разговаривать.

– Не совсем...

– Расходятся ли мысли с действительностью?

Джавахир закивала.

– Сильно?

– Очень.

– В какую сторону? В лучшую или в худшую?

– Очень в лучшую.

– Так уж и быть, приму этот ответ.

Её пальцы, свободно гулявшие там, где прежде гулял язык, постепенно двигавшиеся всё быстрее, жёстче и резче, скользнули глубже.

– Ты не против? – спросила Софа, горячо дыша около её уха; Джавахир потрясла головой, и пальцы поднялись чуть вверх и снова задвигались по кругу. – Хорошо, как-нибудь в другой раз.

– Нет-нет, сейчас.

Софа улыбнулась и послушно исполнила её желание. Один палец осторожно вошёл внутрь.

– Двигаться или нет? – продолжала она.

– Зачем так много вопросов? – Джавахир зажмурилась и прикрыла рукой глаза, а Софа убрала ладонь от её лица и поцеловала её.

– Потому что я во всём хороша, но я не умею читать мысли, – ответила она. – Так мне двигаться или нет?

Джавахир кивнула и одними губами ответила: «Да». Пальцы Софы касались её везде, и внутри, и снаружи. Голод всё не ослабевал. Если наедине с собой Джавахир казалось, что Софы слишком много в её голове, то рядом с ней в голове не осталось ни единой мысли, но Софы было безумно много на её коже: на губах и на шее, на плечах и на груди, на животе и на бёдрах, и между ними, и внутри.

– Может не получиться в первый раз, так бывает, это не страшно, – услышала она голос Софы.

– Нет, всё получается...

Джавахир подавила стон, зажав рот рукой. По спине пробежались мурашки. Софа не останавливалась, пока она не схватила её за запястье. А потом Джавахир откинулась на подушки и закрыла глаза, чувствуя, как внизу живота всё пульсирует. Голод утих, к ней наконец пришло насыщение. Софа наблюдала за ней совершенно влюблёнными глазами.

– Знаешь, это как смотреть на кошку, которая лежит, вытянувшись кверху пузиком, – вдруг сказала она. – Чудо из чудес.

– Что? – Джавахир смущённо улыбнулась.

– Ты красива, как кошка. Что бы ты ни делала, мне без конца хочется умиляться и гладить тебя.

Джавахир зарылась лицом в подушку и попыталась натянуть на себя одеяло, но оно не двинулось с места, пока Софа не слезла с него. А потом они лежали и то подолгу молчали, то говорили друг другу полную ерунду невпопад – в основном новые странные комплименты: «ты могла бы заменить мне обед на всю оставшуюся жизнь», «а я бы хотела носить с собой твою миниатюру, но чтобы ты на ней непременно была без одежды», «ты вся гладкая, как шёлк», «твои слова смущают меня больше, чем твой язык», «хочу, чтобы ты превратилась в крем, а я – в бутылёк для него, чтобы всегда держать тебя внутри меня»...

Перегорели свечи, и Софа встала поменять их, лишь бы Джавахир не собралась сделать это сама и снова из застенчивости не натянула на себя свою сорочку. Софа сомневалась, что у неё получилось бы вот так запросто раздеть её второй раз за ночь, и на этот раз без особой причины, только чтобы любоваться ею.

Зажигая свечу, она вдруг услышала позади шорох одеял и усталый зевок Джавахир. И случайно зевнула ей в ответ. Джавахир пристально смотрела на неё, лёжа на животе поперёк кровати и уложив подбородок на скрещенные руки.

– А чего бы хотела ты? – спросила она.

Софа оглянулась.

– В смысле?

– Ты спросила у меня, чего я хочу, прежде чем мы... до этого всего. А я не спросила тебя в ответ.

– Чего хочу я? – повторила Софа, отвернувшись, чтобы зажечь вторую свечу.

– Да.

Софа задумалась, потушила спичку и вернулась к кровати, чтобы зажечь свечи на прикроватной тумбочке, хотя за окном уже начинало потихоньку светать.

– То, что нравится мне, подходит не всем, – сказала она. – Но ты не подумай, что мне не нравится доставлять удовольствие тебе, это моя любимая часть.

– Побудь эгоисткой, Софа.

– Я всегда эгоистка, особенно сегодня.

– Но чего ты хочешь? – Джавахир протянула руку и призывно коснулась её бедра.

– Помнишь, я шутила о ножницах на свадебном балу?

– Я мало что помню с той ночи, благодаря тебе у меня в голове всё смешалось, – виновато отозвалась Джавахир. – Какие ещё ножницы?

– Есть одна... м-м... поза, которую мы иногда называем ножницами. Наверное, даже если спросить у княгини, она, если не даст затрещину за дерзость, назовёт её так же. Это когда... – Софа задула огонёк спички: на прикроватной тумбочке снова горели свечи; она залезла на кровать и легла поперёк неё рядом с Джавахир, только развалившись на спине, поверх одеяла. – Когда получаешь удовольствие при помощи трения, промежность к промежности, плоть к плоти...

Джавахир с любопытством уставилась на неё. Было что-то завораживающее в том, как спокойно Софа относилась к своей наготе, как не стеснялась себя и будто даже не задумывалась о том, что раздета. Джавахир улыбнулась, вспомнив её слова: «Однажды от твоей застенчивости не останется и следа». Господи, как же хорошо, что её застенчивость давно канула в лету. Иначе как бы она смотрела на её крепкую спину, и руки, и на её живот, совершенно обычный, пока она не напряжёт мышцы, и её бёдра, и... на все остальные весьма примечательные места.

– ...но нужный угол найти довольно сложно, – Софа печально вздохнула; Джавахир вспомнила, что должна слушать, внимать и запоминать. – Иногда так и хочется сдаться, и мало кто соглашается возиться с этим и со мной. В этом нет ничего плохого, я не хочу никого заставлять.

– Только не говори мне, что ты всегда так делаешь.

– Делаю что?

– Не ищешь... удовольствия в ответ? – а Джавахир безумно хотелось доставить её сильному телу как можно больше удовольствия.

– Нет, почему всегда... Не всегда. Просто мне нравится быть с этой стороны. Мне нравится, что я могу что-то дать. Я чувствую себя – только не смейся, – полезной.

– Ты ценна просто так, а не потому, что можешь принести пользу.

– Мне так приятнее, – она совсем закрылась от неё, мысленно отгородившись стеной.

– Софа, не ты занимаешься любовью со мной, а мы занимаемся ею вместе. Я всю жизнь представляла это так, – краснея, продолжала Джавахир. – Не будь такой несправедливой к себе. И ко мне!

Софа закинула руку за голову и посмотрела вверх, на кисточки, венчавшие бархатный балдахин. Джавахир невольно залюбовалась игрой мышц на её руке, а потом вновь её грудью, животом и...

– Мы можем попробовать то, что нравится тебе, если у нас ещё есть время.

– Скоро три часа ночи, – Софа легкомысленно улыбнулась, словно не надеялась и даже не думала ни на что надеяться.

– Ты обещала делать всё, что я хочу. А теперь я хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как мне, – возразила Джавахир, подняла руку и обвела ладонью её грудь; Софа бросила на неё взгляд.

Тогда она поняла, что нащупала её слабость – чуть-чуть приставаний, и Софа сдастся так же, как сдалась она сама на том балу. Джавахир выбралась из-под одеяла, забралась на неё сверху, как раньше забиралась она, затянула её в поцелуй, пробежалась рукой до низа её живота и юркнула между ног. Софа прикрыла глаза и чуть толкнулась бёдрами ей навстречу.

– Смотри на меня и объясняй, что делать, – возмутилась Джавахир.

– Твои волосы щекочут меня.

– Сейчас уберу, не обращай внимания, – она перебросила копну тёмных волн на другое плечо.

– И твои пальцы.

– Не суди строго, я стараюсь.

– Раз уж пошла такая пьянка, не подумай, что я странная и сумасшедшая, но... – она нервно улыбнулась, – ...я люблю, когда прикосновения сильные и грубые, – начала Софа.

– Не обещаю силу, но... – Джавахир перестала ласкать её и вместо этого сжала влажными пальцами её грудь. – Вот так?

– Да. Не жалей меня, изо всех сил. Можешь даже ущипнуть.

– Ущипнуть? Как пожелаешь, – Джавахир смутилась, но исполнила просьбу, сильно сжав её сосок, и двинулась к другой груди.

Софа шумно выдохнула, подавшись вперёд, к её рукам, и улыбнулась. Джавахир понравилось, как она смотрела на неё: с удивлением и мольбой в глазах.

– И поцелуи. Я люблю, когда они быстрые и резкие. Если прикусишь мою нижнюю губу, клянусь, я начну таять, как масло, – её голос чуть не сорвался на стон, пока тонкие пальцы Джавахир сминали её грудь.

Она склонилась над Софой, как та прежде склонялась над ней, и попыталась поцеловать её так, как она просила, и прикусила её губу, слегка оттянув зубами.

– Прекрасно, – Софа благодарно улыбнулась ей. – А теперь ложись напротив. Согни ноги в коленях.

Джавахир охотно подчинилась.

– Ближе.

Она неловко подвинулась ближе.

– Всё ещё недостаточно близко, – Софа взялась одной рукой за её талию, а другой – за бедро, и подтащила её вплотную к себе; Джавахир пискнула от неожиданности и зажала рот рукой, сдерживая смех. – Близко – это вот так.

Они опомнились только к пяти часам утра. Время поджимало, в шесть уже вставали слуги. Джавахир натянула ночную сорочку, схватила со спинки стула шлафрок, замоталась в него и завязала распущенные и взлохмаченные чёрные волосы лентой. Софа наперегонки со временем натягивала штаны и судорожно застёгивала на них пуговицы, а потом долго искала потерявшийся жилет – каким-то образом он оказался под тахтой.

– Свечи! Забери и спрячь у себя, а не то горничная спросит с меня, чем я занималась всю ночь, – Джавахир всучила ей шесть остывших обрубков свечей, Софа распихала их по карманам жилета, и они вдвоём босиком выскочили из комнаты и прокрались через весь коридор к главной лестнице.

Джавахир спустилась вниз разведать обстановку, и вернулась за Софой, чтобы проводить её через большую гостиную. Распахнула окно, и они взглянули друг на друга в последний раз за эту долгую, долгую ночь.

– Я как будто побывала в другом мире. Там, где всё исчезает, – произнесла Джавахир. – Клянусь, вот теперь я забыла обо всём. Даже о времени.

Софа улыбнулась, обняла её на прощание, поцеловала в лоб, перелезла через подоконник и босиком спрыгнула на мокрую от росы траву. Обернулась, чтобы проверить, нет ли во дворе какого-нибудь бессонного дворника, а затем повернулась к Джавахир, погладила её по щеке и коротко поцеловала в губы, перегнувшись через подоконник.

– Я тоже. Спасибо тебе. Спокойной ночи... утра, – она расплылась в улыбке, отошла от подоконника и побежала к флигелю.

Джавахир подавила желание выглянуть и посмотреть, как она бежит, и вместо этого закрыла окно, дошла до кухни, налила себе воды из графина, чтобы оправдать свою раннюю вылазку на первый этаж, если кто-то всё же заметит её. Ноги по-прежнему дрожали от перенапряжения, и походка была нетвёрдой. Но любые последствия отправлялись к черту, когда она вспоминала, как сама София Кавелина закрывала глаза от наслаждения и пыталась не издавать ни звука, крепко прижимая к её к себе за бедро и касаясь её своими... самыми нежными местами.