XV. Не роптать!

Всё было бы вовсе не так плохо, если бы на следующий же день Анна Петровна и приехавшие вскоре две её подруги не собрались на пруды вместе с нами. Одну подругу звали Антониной, другую – Надеждой, и держалась она отстранённее всех, постоянно пропадая где-то с маленькой записной книжкой. Разумеется, подруги не могли создать никаких проблем лично мне. Анна Петровна – могла.

– Екатерина Алексеевна, а это... прилично вообще? Всем идти купаться в одно и то же время? – украдкой спросила я.

То, что я на самом деле хотела сказать, звучало примерно так: «Неужели я должна терпеть эту чудовищную пытку, наблюдая за тем, как купается женщина, в которую я влюблена? Как она переодевается? Как выходит из воды? Как мокрая рубашка – хоть самая длинная из всех! – липнет к её коже?»

– Именно поэтому это и прилично. Все идут вместе. Чтоб никаких мне тут купаний парочками! Иначе не дай бог какие слухи поползут! – пригрозила мне княгиня.

– Но ваша внучатая племянница...

– Не хочешь – не иди, – милосердно сказала княгиня. – Скажи, что кровь пришла.

– Мне так весь месяц говорить?

– Придумай что-нибудь, какие вы без меня беспомощные, ей-богу!

В первый раз я не решилась оторваться от общей группы. Софа убила бы меня своими сальными шутками. Кровь как назло опаздывала. Мне пришлось смириться и со всем достоинством, которое у меня ещё оставалось, принять это жестокое наказание судьбы.

По дороге к прудам я свела общение с Анной Петровной к минимуму, но она всё равно в один прекрасный момент завела со мной разговор:

– А в каких комнатах поселили вас с подругами? Второй этаж пока пустует, за исключением наших трёх комнат.

Снова её взгляд изучал меня. По коже пробежались мурашки от мысли, что мне придётся плавать и выходить из воды под этим взглядом. Нужно будет намертво прилипнуть к Софе и бегать за ней хвостиком, чтобы в случае чего было кому поймать меня, упавшую в обморок. А ещё за её широкой спиной меня будет не видно.

– Княгиня сослала нас во флигель, – ответила я Анне Петровне. – Там не такие просторные комнаты, мы живём прямо над прислугой.

– За что она так с вами? – Анна Петровна нахмурилась.

– Должно быть, чтобы отделить Софу от княжны Даудовой, – я слабо улыбнулась. – Как будто это возможно. Если Софа захочет, она попадёт куда угодно и даже стены её не остановят.

– А все остальные по сравнению с ней святые? – усмехнулась Анна Петровна. – Но таки представляют некоторую угрозу для порядочных девиц?

– Было бы обидно ссылать во флигель гостей, не находите? А мы... мы её маленькая гусарская гвардия, нас не жалко. Мы спали и в землянках, и в сараях, и прямо в седле, и стали совершенно неприхотливыми.

– Приходите, если вам будет тоскливо в вашей маленькой комнате во флигеле, – доверительно предложила она.

– Ни в коем случае, Анна Петровна.

– Иногда вы до смерти скучны, Евгения Александровна! Может, вы ещё и есть собираетесь отдельно от всех остальных?

– Нет, столовая одна на весь дом. Не переживайте.

– Давайте звать вещи своими именами, этот дворец можно звать домом в той же степени, что и имение Ростовцевых. Я уже три раза заблудилась.

Я усмехнулась.

– Нарисовать вам карту?

– Мне нужен проводник.

– Хорошо, как-нибудь я вас обязательно провожу.

– Сегодня. Никаких как-нибудь. Я заблужусь сегодня же, если вы меня не проводите.

Она смерти моей хочет, честное слово.

– У вас есть целых две подруги.

– Три, если считать вас. Четыре, если считать Софу, а она настаивает, что мы уже подруги.

– Привыкайте, такова наша Софа.

– Однако я всё никак не могу поближе познакомиться с Ириной.

– Ирина не принимает людей так сразу, если у неё нет с ними чего-то общего.

– Тогда найдём, – легкомысленно отозвалась она. – И Сашка. Ваша Сашка куда-то пропала, неужели вы её потеряли?

Я сморщилась. Зато Анна Петровна, оказывается, всё-таки помнила, как Сашку зовут. Или ей успела подсказать Софа.

– У Сашки сейчас некоторые трудности. Она ушла вчера и не вернулась до ночи, но и ночью её никто не видел, кроме дворника, который мучился от бессонницы. Сказал, она поднималась во флигель, потом заходила в дом, вышла с сумкой и утопала в закат. В восход, скорее. Это было в три часа ночи.

– Как призрак, – Анна Петровна покачала головой. – Что же это с ней?

– У неё бывают такие времена. Она берёт и исчезает, возвращается через две недели и ведёт себя так, словно ничего не случилось. Это её личное дело. Я не могу сказать, почему она исчезла в этот раз.

– Вы хотите что-то от меня скрыть? Тогда мы больше не будем подругами.

Иногда мне казалось, она всё про меня знает, и нарочно подначивает, как можно чаще добавляя в речь слово «подруги» и лишая меня всякого спокойствия. Но затем я смотрела на её умиротворённое лицо, как она буднично размахивает руками при ходьбе и иногда забавно подпрыгивает, и мне становилось совестно злиться на неё даже чуть-чуть.

– Вы пообещаете молчать? Это не мой секрет, чтобы разбрасываться им просто так. Дело серьёзное.

– Обещаю, – Анна Петровна протянула мне руку, и я пожала её; она нарочно усилила хватку, чтобы рукопожатие вышло крепче не бывает. – Рассказывайте.

– Давайте немного отстанем от остальных, – мы замедлили шаг и отделились на три-четыре метра. – Сашка, похоже, влюблена в Цешковскую.

Анна Петровна словно и не удивилась.

– О, это... любопытно. Я и сама когда-то... поглядывала на неё. Мне, правда, было девятнадцать и это всё быстро прошло...

– Но Сашка очень испугалась и очень резко отреагировала, когда осознала. Боюсь, она и сама понимает, что шансов у неё нет, и в такой ситуации ей остаётся только страдать от непрошенных чувств.

Анна Петровна грустно потупила взгляд.

– Как я её понимаю.

– В чём? – я испуганно посмотрела на неё.

– Та ситуация. С Надей, – она кивнула на неё, идущую в стороне и разглядывающую деревья. – Бедная Сашка, надеюсь, с ней всё будет хорошо. Как думаете, куда она исчезла?

– Не знаю. Она никогда не рассказывает, куда убегает. Её вещи на месте, значит, она где-то недалеко.

На этом наш разговор закончился. В тот день в воду, разумеется, первой сиганула Софа – как и всегда, ведь она была у нас лучшей ныряльщицей во всех смыслах – а следом за ней, стащив платье через голову и оставшись в одной сорочке, побежала Анна Петровна. Она легко, в три шага преодолела весь причал, оттолкнулась от края и хлопнулась в воду, а затем вынырнула, счастливая, но с водой, попавшей везде: в уши, в нос, в рот.

Я замерла, расстёгивая жилет – я надела его для приличия, чтобы хоть как-то спрятаться, – и смотрела, как она плещется – сначала паникует, что не может достать до дна, потом резво подплывает к причалу и хватается за один из его столбиков. А затем привыкает к глубине и вступает с Софой в соревнование, кто дольше продержится под водой.

Опомнившись, я наконец расстегнула жилет, бросила его на ветку куста, и как можно быстрее сняла рейтузы. Снимать панталоны в тот день я не собиралась. Сашкино поведение вдруг стало ясным, как день: ей тоже было неловко перед объектом обожания. Меня хватило на пару ныряний с причала и на небольшой заплыв через весь пруд, а затем я выбралась на берег, предварительно убедившись в том, что Анна Петровна даже не смотрит в мою сторону, а плавает и смеётся с Тоней, одной из своих подруг.

На берегу, как всегда задумчивая, с книжечкой, сидела вторая её подруга. Я удивилась тому, как точно я запомнила её лицо, хоть и видела его лишь раз и в темноте.

– А вы... Надежда, правильно?

Она подняла на меня скучающий взгляд.

– Да. Надежда Афанасьевна.

– Евгения Александровна.

Мы обменялись рукопожатиями. Я присела рядом с ней, на полотенце Тони.

– Чем занимаетесь?

– Делаю записи.

– Вы пишете? Я тоже. Стихи или проза?

– Стихи, – она скромно улыбнулась, догадавшись, что коллега по перу явно не будет высмеивать её занятие.

– Стихи – это прекрасно. Мне они никогда не давались. Как будто их строгая система убивает во мне всё желание пытаться подобрать слова.

– Вы правы, поэзия – довольно строгое искусство. Но правила можно и нужно нарушать. Главное сначала научиться их соблюдать.

Мы неловко помолчали. Анна Петровна оглянулась на нас с противоположного берега пруда и зачем-то помахала нам рукой. Мы с Надей одновременно вздрогнули и помахали ей в ответ. Одинаковыми руками. А затем переглянулись и тут же отвели друг от друга взгляды.

– Я должна попросить у вас прощения, – вдруг сказала я. – Это я была в той тёмной комнате на последнем весеннем балу. Я запаниковала, не предупредила вас о своём присутствии и вдобавок притворилась мужчиной, смутив вас ещё больше. Пожалуйста, не держите зла на меня, дуру.

Я посмотрела на неё с вежливой улыбкой.

– Я знаю, – ответила она. – И всё равно спасибо. Если бы я не знала, я бы очень волновалась.

– Знаете?

– Аня всё рассказала.

– Правда?

Вот и снова я слышала, что она рассказывала кому-то обо мне, и снова что-то внутри трепетало и замирало.

– Зачем мне лгать?

– Извините.

– Всё в порядке.

Мы ещё какое-то время молчали.

– Вы с Аней..? – вдруг спросила Надя.

– Подруги, – немедленно выдала я.

– Мы тоже были подругами. В некотором роде, – она улыбнулась со знанием дела. – У такой дружбы много преимуществ.

– И, судя по Анне Петровне, такая дружба разбивает сердце.

– Вы меня обвинять в этом пришли?

– Нет, вовсе нет. Извините.

Мы снова молчали. Кажется, я поспешила с попытками познакомиться с бывшей Анны Петровны. Как же всё это странно! На такие случаи не существует инструкций, как выйти сухой из воды, особенно если ты уже нырнула в этот разговор с головой.

Но тут из пруда – ничуть не сухой! – вышла Анна Петровна и направилась к нам. Я испуганно уставилась на свои руки, делая вид, что выковыриваю несуществующую грязь из-под ногтей, и более важного занятия в данный момент просто не существует.

– Евгения Александровна, вы сидите на моём полотенце.

– Боже, но... Разве это не полотенце Тони?

– Нет, это моё полотенце.

Я подняла глаза. Она стояла надо мной, и тонкая белая сорочка облепляла её фигуру, особенно грудь, и, чёрт подери, я отчётливо видела, как через ткань выступают соски... Я заставила себя смотреть исключительно ей в глаза, только от этого мне было нисколько не легче. С опозданием, но я всё же смогла сомкнуть вдруг приоткрывшиеся губы.

– Я не знала, – безумно краснея, ответила я.

– Будьте добры, пересядьте.

Надя одновременно веселилась, наблюдая за моим ступором, и сочувствовала моему смятению. Я передвинулась на соседнее полотенце, понимая, что, если сбегу прямо сейчас, все мои старания быть невозмутимой пойдут прахом – все заметят, что я не невозмутима, а умираю от стыда.

– Извините, пожалуйста.

– Ничего страшного.

Анна Петровна села между нами и по очереди смерила нас весёлым взглядом.

– Нашли общую тему для разговора?

– Вроде того, – ответила Надя, снова утыкаясь в свою книжку.

– И что это за тема была? Признавайтесь, меня обсуждали?

Пока Анна Петровна смотрела на Надю, я в это время из-за её плеча одним взглядом умоляла ту ничего не говорить.

– Вообще, мы обсуждали поэзию, – сказала она, смилостивившись надо мной.

– Да, я жаловалась, что писать стихи тяжело.

– А я считаю, что это едва ли не проще, чем дышать.

– Тяжело, когда есть строгие правила, и каждую строчку нужно так старательно подбирать... Каждое слово в строчке! Чтобы не испортить размер, чтобы рифма была...

– Это не строчка, а стих, Евгения Александровна, – встряла Анна Петровна.

– Да? Замечательно. Буду знать.

– Так ты иногда всё-таки слушала меня? Я поражена, – улыбнулась Надя.

– Конечно, я слушала тебя!

– А я не слушала, когда ты рассказывала о посевах. Извини.

Они весело обсуждали то, о чём когда-то говорили, шутили и бросались колкостями, которые не могли быть обидными только для тех, кто знаком много-много лет. А я смотрела на Анну Петровну, в наглую пользуясь моментом, когда она не смотрит на меня, и видела, как капли воды стекают с её волос к шее, а затем пропадают, поглощённые тканью платья. Я отводила глаза раз за разом, напоминая себе, что, если смотреть на её шею и волосы, вылезающие из высокой шишки, – ещё куда ни шло, то смотреть, как вздымается её грудь – это уже безумие, помешательство и верх неприличия.

И всё же я не отводила взгляда и кусала губы, и крепко сжимала ладони, сцепленные у меня на коленях – я притянула их к груди, чтобы в этой неловкой позе спрятаться от её глаз. Я рассматривала, как сорочка облепила её бёдра и талию, её гладкую спину, и... и запомнила каждую складку на нём. Надолго меня не хватило, я чувствовала себя так, словно слишком долго просидела в очень жарко натопленной бане.

– Если вы не против, я пойду. Не буду вам мешать. Тоне однажды понадобится её полотенце, – я нервно улыбнулась им обеим и сбежала купаться.

– Теперь она боится со мной разговаривать, – Анна Петровна кивнула в мою сторону; Надя прыснула.

– Что происходит?

– Хочу повеселиться напоследок. Глупо было полагать, что я найду жену, так что... буду выводить из равновесия молодую гусарку и смотреть, что из этого получится.

– Ты чудовище, Аня.

– Не больше, чем она, когда никак не отвечает на мой флирт. Не бойся, у меня есть запасной вариант.

– Ростовцева? Наслышана. Гиблое дело.

– Оба мои дела гиблые, но я хотя бы больше не заперта в одном доме со всей своей семьёй. Когда вернусь, буду с таким наслаждением вспоминать эти дни на свободе...

Она внимательно наблюдала, как я топчусь на мостике, а потом оглядываюсь и переговариваюсь с Софой. И её взгляд тоже всё никак не мог оторваться от меня, а точнее – от моих бёдер, моей спины, рук, плеч, ключиц и груди. И – добавлю в её оправдание, – от моей робкой улыбки и неловких, зажатых движений.

Я и вправду проводила её до комнаты. Она уже была в сухом платье и по пути расплела свою шишку, и всю дорогу её распущенные волосы разносил в стороны ветер, а когда они немного подсохли, она наскоро заплела их в косу.

– Ваша комната не так уж далеко, неужели вы не запомнили дорогу? – спросила я.

Тоня и Надя вернулись раньше нас и уже были в своих комнатах, а мы смущённо топтались в коридоре.

– Я хотела найти повод поговорить с вами. Всё ли у вас в порядке?

– Всё в порядке, – ответила я, недоумевая, отчего она вновь задаёт мне этот вопрос. – Вот ваши шпильки, – я протянула их ей, потому что сама вызвалась нести их всю дорогу, чтобы её руки были свободны.

Она взяла их, выронила парочку мне на ладонь, извинилась и сгребла их, проведя пальцами по всей моей ладони от запястья до кончиков пальцев. По спине пробежались мурашки.

– Спасибо. Это было очень любезно с вашей стороны. Говорите, всё в порядке?

– С чего вы взяли, что не всё в порядке?

– Раньше вы рассказывали мне много всего, а теперь избегаете меня.

– Последнее, чего я хочу – это избегать вас.

– Тогда расскажите мне ещё какой-нибудь миф.

– Вряд ли у нас есть на это время. Пора одеваться к обеду, княгиня не любит, когда кто-то опаздывает. В этом доме строгие порядки. А нам ещё нужно... смыть с себя всю грязь из пруда.

– Короткий, самый короткий миф из всех. Докажите мне, что вы не избегаете меня.

Я на мгновение задумалась. В эту игру могут играть двое. Если она хочет ещё один неприличный миф, она его получит, даже если сразу после я умру на месте, поражённая молнией, или сгорю заживо – второй сценарий наиболее вероятен.

– Вы слышали об Актеоне?

– Имя я точно слышала, он случайно не олень? – Анна Петровна кивнула, не сводя с меня взгляд.

– Не совсем. Он был смертным внуком Аполлона. Версий много, как и что с ним произошло, но суть неизменна. Он охотился – он был прекрасным охотником, греки любят везде подчёркивать, какие их герои талантливые, – и однажды во время охоты он набрёл на грот в живописной долине Гаргафия.

Анна Петровна оперлась спиной на стену и посмотрела на потолок, словно представляла себе этот грот и эту долину.

– Но он не знал, что долина и грот принадлежат Артемиде. Она как раз купалась в этом гроте... со своими нимфами, – я сама не заметила, как нервно облизала губы. – И Актеон увидел её нагой, а богини очень не любят, когда их застают за купанием, за этим сугубо личным занятием...

Анна Петровна посмотрела на меня с лёгкой улыбкой, уже догадываясь, почему я выбрала именно эту историю.

– И она в гневе заявила, что если он проронит об этом хоть слово, говорить он больше не сможет. А он, разумеется, что-то сказал – уж и не вспомню, что, – и превратился в оленя. Олень бросился прочь, но его догнали его собственные охотничьи псы и растерзали.

– Жестоко, – Анна Петровна широко улыбнулась.

– Такова Артемида и её нрав. Вы на неё очень похожи. На самом деле, никакая вы не Афродита, Анна Петровна.

Она рассмеялась.

– Спасибо. Но это плохой комплимент – Афродита тоже бывает жестокой, и нет никого сильнее и прекраснее неё.

– Афродита не такая практичная, как вы.

– Но Эмилия Фёдоровна уже изобразила Артемиду.

– Её ошибка.

– Спасибо, что проводили, – Анна Петровна сделала ко мне шаг и вдруг оставила на моей щеке лёгкий поцелуй, прежде чем я успела запаниковать и отстраниться.

А затем она отступила и качнула головой.

– Опоздаете на ужин, Евгения Александровна.

Я опомнилась, кивнула и двинулась прочь. Точно зная, что она смотрит мне вслед.

На следующий день купаться я не пошла. Кровь всё ещё опаздывала, просто неприлично опаздывала, но я не могла примириться с мыслью, что мне придётся вновь сидеть рядом с Анной Петровной на полотенце или – что было гораздо хуже, чем выносить её присутствие в таком... неподобающем виде, – избегать её от начала и до конца. Поэтому в ход пошла бессовестная ложь.

– Я не смогу пойти, передайте остальным, что меня не будет, – сказала я перед выходом Ирине и Софе.

– Нервы не выдерживают? – усмехнулась Ирина.

– И некоторые другие места, должно быть, тоже, – хмыкнула Софа. – Смотри, сегодня, кажется, приедет Ростовцева, и плакали твои томные взгляды на Сазонову.

Я отмахнулась.

– Кровь. Я ничего не могу с этим поделать.

Тем же вечером, согласно Софиному предсказанию, приехала Ростовцева. Княгиня с Анной Петровной вышли её встретить. Клянусь, несмотря на жару, она была во всём чёрном, не изменяя своему стилю. Среди её вещей было с десяток полотен, связанных вместе и обмотанных тряпками, и три сундука с художественными принадлежностями.

– Моя муза! Как я рада вас видеть, – Ростовцева, выйдя из экипажа, расцеловала Анну Петровну в обе щеки, взяв её лицо в свои ладони.

– Хорошо добрались? – спросила Анна Петровна.

– На самом деле, не очень, будто весь мир был против нас! – Ростовцева рассмеялась. – Кучера вдруг разбила лихорадка, и его рвало всю прошлую ночь, а моя ассистентка потеряла вас в мастерской! Вас, Аня, вы представляете?

– Меня? – Анна Петровна улыбнулась.

– Вас в образе Афродиты! Я никак не могла приехать без вас. Природа должна помочь мне собраться и закончить. Вы же согласитесь позировать ещё... около четырёх раз? По три часа. С перерывами.

Анна Петровна радостно кивнула.

– Конечно, всё что угодно ради искусства.

– А меня не поцелуете, Эмилия Фёдоровна? Отвлекитесь, Аня от вас никуда не убежит, – усмехнулась княгиня.

– Здравствуйте, Екатерина Алексеевна! Как я благодарна вам за приглашение. Раньше вы меня холодно игнорировали...

– А вы холодно отсутствовали на родине, как же я вас позову, если вы укатили в Грецию? – усмехнулась княгиня. – Проходите, проходите, багажом сейчас займутся. Я выбрала вам комнату с будуаром в левом крыле, вам, должно быть, привычнее иметь много пространства...

И они поднялись на крыльцо и вошли в дом, а поздно вечером, когда прибывшие в тот день Ростовцева, Шереметьева, Джавахир и ещё пара девушек уже давно отдыхали с дороги, я спустилась на кухню попросить собрать мне какой-нибудь скромненький поздний перекус, и столкнулась с княгиней, распоряжавшейся насчёт завтрака, обеда и ужина на завтра.

– Много гостей – много ответственности, – улыбнулась она и вдруг добавила, – Знаешь, Аня совсем другая с Ростовцевой.

– Екатерина Алексеевна, зря вы это говорите. Это её выбор, и не нам её осуждать.

– Я просто заметила, – она вздохнула. – Она как будто прижимает весь свой характер, становится послушной и милой. Колкости тоже вставляет, но так осторожно, будто боится. А моя Аня никогда не сдерживалась.

– Не волнуйтесь, она после явно выпускает весь пар на мне, – хмыкнула я.

– Может быть. Иди, забирай, собрали тебе твоей еды. Наешься, и грустить будет веселее. Сашка не появлялась?

Я отрицательно покачала головой.

– Не люблю я, когда мои девочки несчастны, – княгиня снова вздохнула. – Ни Аня, ни ты, ни Сашка... Даже Ирина ещё более мрачная, чем обычно.

– Ксения Баташева с семьёй уехали в деревню. Она не отвечает на её письма. Вы ведь отпустите Ирину, если она попросится? Она... это всё было серьёзно. Она о детях мне говорила, представляете? – я вдруг улыбнулась, и почему-то у меня на глаза навернулись слёзы.

– Ирина? Она всегда была пострашнее Софы, такая тихая угроза, никогда не знаешь, что она сделает дальше... Настоящая напасть по сравнению с тобой. Я переживала за неё.

– Пусть съездит, вдруг всё ещё можно наладить?

– Съездит, одно её слово, и я её куда угодно отпущу, если она вернётся оттуда с невестой, – княгиня улыбнулась и утёрла глаза. – Что-то я совсем размазнёй стала.

– Я тоже, Екатерина Алексеевна, я тоже, – я сморгнула слёзы.

Мы неловко разошлись – она ушла через столовую, а я вернулась на кухню за моим поздним, очень поздним ужином.

***

– Внимание! – крикнула Ирина, войдя в гостиную с кипой тоненьких книжечек в руках. – Тишина. Я сказала: тишина!

Гостиная, наполненная гостьями, разом замерла, утихли разговоры, смех и шепотки. Ирина встала у камина, чтобы её было видно отовсюду и продолжила командным тоном, каким она нередко кричала на нерадивых солдат:

– Времени на пробы у нас нет! Спектакль мы должны подготовить за четыре недели. Чтобы справиться со всем, нам нужна дисциплина! Я постановщик, и моё слово – закон! Это ясно?

Все робко закивали.

– А что ставим? – раздался вопрос Ростовцевой, развалившейся в кресле.

На подлокотнике рядом с ней сидела Анна Петровна. На диване разместились её подруги, а также Джавахир, подле которой крутилась вихрем рыжих кудрей Шереметьева. На другом кресле сидели ещё три дамы – одна собственно на нём, а другие две – на подлокотниках по бокам от неё. На одну из этих девушек бросала взгляды Тоня. Ещё три девушки устроились на втором диванчике, среди них была подруга Джавахир. Мы с Софой наблюдали всё это представление стоя, как настоящие джентльмены. И Сашки с нами не было.

– Ставим «Сон в летнюю ночь», и это не обсуждается. Никаких протестов я не принимаю.

Одна из девушек радостно захлопала в ладоши, но нашлись и те, кто недовольно заворчал.

– Не роптать! – приказала Ирина. – Итак, я называю роль, и те, кто хочет её получить, тянут руки вверх. Выбираем путём голосования, в этом я, так уж и быть, доверюсь толпе.

– А о чём вообще этот сон? – подала голос Анна Петровна.

Ирина закрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула, подавляя раздражение. Я невольно переглянулась с Анной Петровной и сжала губы, подавив смешок. Княгиня была не права, вовсе она не прижимает свой характер. Это её выбор, её решение, и она не кажется несчастной с этой... художницей. Мне очень хотелось назвать её рисовакой, но взрослым людям полагается мириться с неприятностями, а не придумывать им глупые прозвища.

– Для всех, кто не знает, «Сон в летнюю ночь» – это комедия. Герцог Афинский Тезей женится на царице амазонок Ипполите, но накануне свадьбы к нему приходит злой афинянин Эгей. Его дочь Гермия не хочет выходить замуж за выбранного им жениха, Деметрия, потому что любит другого. В этого Деметрия влюблена подруга Гермии – Елена. А самой Гермии предлагается послушаться отца или умереть или, на крайний случай, уйти в монастырь...

Я смотрела на Ирину и даже видела, как двигаются её губы и куда смотрят её глаза, но смысл слов от меня всё время ускользал. Софа в открытую зевнула. Я на пару мгновений прикрыла глаза, притворяясь спящей. Анна Петровна, наблюдавшая за нами, прыснула. И Джавахир, бросив взгляд на Софу, тоже не смогла сдержать улыбку.

– Ничего смешного, логичная, но ужасная завязка, мне и самой она не нравится, – одёрнула нас Ирина. – Однако дальше начинается интересное. Гермия и её возлюбленный, Лизандр, бегут из города, чтобы пожениться за пределами Афин, но Елена рассказывает об их плане Деметрию, и они вдвоём также бегут за влюблёнными. И далее этот квартет бегает друг за другом по лесу. Эту часть вы сами прочитаете.

Она плюнула на порядок действий, который у неё явно был заготовлен заранее, и передала трём девушкам на диване книжечки, чтобы они раздали их остальным.

– Помимо всех этих персонажей, коих уже семеро, не считая свиту Тезея и Ипполиты, у нас есть также царица фей Титания и царь эльфов Оберон. У них в основном происходят семейные ссоры, а затем Оберон просит своего шута Пэка принести ему цветок, соком которого он планирует помазать веки супруги, чтоб, проснувшись, она влюбилась в первого встречного. Это он так ей мстит. Ещё у нас есть труппа начинающих актёров-ремесленников, репетировавших спектакль для свадьбы герцога в том же лесу. Среди них самый выдающийся Ник Основа – ему Пэк наколдует ослиную голову, и в него-то и влюбится Титания...

Ирина хлопнула последней, своей книжкой по руке.

– Дел невпроворот. Итак, давайте к сути. Кто хочет быть герцогом Афинским?

Вызвались Тоня и Шереметьева. Ирина мгновенно вынесла свой вердикт:

– Шереметьева по типажу лучше подходит. А вы, Тоня, хорошо будете смотреться в роли Ипполиты, так и запишем...

– Я бы хотела быть Ипполитой... – разочарованно пробормотала другая девушка.

– А я тогда хочу быть Обероном, – заявила Тоня.

– А можно мне быть Гермией?.. – спросила подруга Джавахир.

– Я хочу сыграть Титанию!

– Нет, я!

– Там же есть всякие феи, можно я буду незначительной феей? – вставила Надя.

– А я вообще не хочу играть...

Ирина схватилась за голову, но слабость показывать не стала: нельзя показывать слабость, когда пытаешься руководить людьми.

– Тишина! Ти-ши-на! Иначе я сама все роли распределю.

Начался муторный процесс выборов. Трудно себе представить, откуда у Ирины взялось столько нервов, чтобы терпеть постоянные споры молодых артисток. Должно быть, оттуда же, откуда она брала силы на службу.

Я выпала из разговора – мне никогда не было интересно слушать чужие споры, к тому же вечно топчущиеся на одном месте, но Ирина вдруг резко вернула меня с небес на землю:

– Женя, на тебя мы свалим Лизандра.

– Что? Нет! – немедленно возмутилась я. – Я планировала быть скромным эльфом или Пэком!

– Ты? Пэк? Нет.

– Я не буду играть Лизандра!

– Что ж поделать, но никто больше не хочет его играть. Даже за Тезея было больше споров, чем за Лизандра. А ты ещё и лицом вышла – ни дать ни взять Лизандр. Я буду Деметрием, потому что я так решила, – это решение, впрочем, почти не встретило сопротивления. – Титания? Кто хочет быть Титанией?

Началась борьба за роль прекрасной царицы фей, и борьба эта была не на жизнь, а насмерть. Я потянула Софу за рукав и спросила:

– А кто Гермия?

Нужно же мне в конце концов знать, с кем мне предстоит играть любовь и бежать из Афин под страхом смерти? Кого я разочарую тем, что я такая же никудышная возлюбленная в пьесе, как и в жизни?

– Не переживай, кажется, это подруга Джавахир.

Я бросила на эту подругу взгляд, нервно улыбнулась и помахала ей, она улыбнулась мне в ответ.

– ...Титания, продано княжне Даудовой! – только и успела услышать я, как рядом завопила Софа.

– Я буду Основой! Я Основа! Слышали? Ирина, запиши! Я хочу ходить с ослиной головой, – она молниеносно вскинула руку, словно от этого зависела её жизнь.

– У нас не будет головы, мы тебе только уши сделаем. С головой играть не сможешь. Отлично, Основу выбрали. Идём дальше, царь эльфов Оберон?

Софа вздохнула с облегчением и переглянулась с Джавахир. Та смеялась и качала головой.

– Стойте, можно я буду лучше Обероном? Я хочу примерить мужскую роль.

Я не сразу поняла, что эта скромная просьба – мой приговор, ведь вопрос задала подруга Джавахир, ещё недавно рьяно торговавшаяся за роль Гермии. Ирина вздохнула.

– Ладно. Тогда роль Гермии переходит Анне Петровне.

Мир опасно покачнулся. Я бросила взгляд на Анну Петровну – она в неверии смотрела на Ирину, а Ирина уже беспощадно черкала карандашом её имя напротив соответствующей строчки в перечне действующих лиц. Софа широко распахнула глаза. Я раскрыла рот, но постаралась сразу же закрыть его.

– Пожалуйста, давай под шумок поменяемся ролями, – я снова дёрнула Софу за рукав.

– Чего? Да ни за что, Основа проводит с Титанией ночь! Извини, подруга, но этот шанс я упускать не собираюсь.

– Пожалуйста!

– Перестань, она подумает, что она тебе неприятна, – шикнула на меня Софа.

– Но проблема в том, что она мне слишком приятна!

– Тогда расслабься и наслаждайся ролью!

Я снова бросила взгляд на Анну Петровну. Она смотрела на меня, и я никак не могла понять, что она чувствует. И когда мне казалось, что хуже быть уже не может, Ростовцева неожиданно подняла свою руку.

– Никто же ещё не попросился на роль Елены, правда? Предлагаю свою кандидатуру.

Она улыбнулась Анне Петровне, а Анна Петровна улыбнулась ей. Едва все роли были разобраны, Ирина потребовала от нас открыть розданные книжечки и выразительно читать пьесу по ролям.

Лизандр появлялся в первой же сцене, и вскоре уже признавался Гермии в любви, убеждая её в том, что на пути влюблённых всегда ждали испытания. Я проглотила неловкость, вообразила себя влюблённым юношей из Древней Греции и читала свои слова, думая об абстрактной Гермии, а не об Анне Петровне, которая всё время поглядывала на меня, читая свои реплики. Однако ж абстрагироваться от её голоса было не так просто, как казалось на первый взгляд.

– Но как любить по выбору чужому? – спрашивала Анна Петровна у Лизандра – или у меня, а я всё никак не могла этого понять.

– А если выбор всем хорош, – война, болезнь иль смерть всегда грозят любви, – отвечала я, пытаясь не быть собой, и всё же мой голос дрогнул на слове «война».

– Но если для влюблённых неизбежно страданье и таков закон судьбы, так будем в испытаньях терпеливы... – говорила на это Анна Петровна, и смотрела на меня; то есть, Гермия смотрела на Лизандра.

Затем вступила Ростовцева, заполучившая роль Елены, и её разговор с Гермией и Лизандром окончательно выбил меня из колеи. Пьеса казалась безумным миром, так похожим на наш, но в то же время совсем другим, пока Елена-Ростовцева жаловалась на холодность Деметрия, любящего Гермию, и говорила о том, что её сердце слепо:

– ...Любовь способна низкое прощать и в доблести пороки превращать...

Какая глупость! Мои слова в этой сцене закончились, и я молча слушала остальных и всё думала о том, как споткнулась на слове «война» и едва не споткнулась на слове «смерть», вспоминала, как с полотна Ростовцевой на меня пристально смотрела Фемида с мечом, хоть её глаза и были завязаны. Нет, не всё простит любовь. Есть то, что нужно скрыть, и никогда не выносить на белый свет, а для надёжности лучше совсем не искать любви, чтобы никто случайно не наткнулся на этот скрипучий шкаф со скелетами.

А чтение пьесы продолжалось, и, закончив свой монолог, замолчала Елена-Ростовцева, и заговорили девушки, выбравшие себе роли актёров. Почти сразу же вступила Софа, идеально эмоциональная для роли Основы, громкого и неудержимого в своём желании сыграть в пьесе едва не все роли.

Ирина недовольно морщилась, когда кто-то ошибался, оговаривался или неправильно произносил имена, но старалась не делать никаких замечаний, ведь часть её артисток ни разу не читали пьесу, которую им предстояло играть.

Так прошли два часа. Ирина глубоко вздохнула и распустила нас, наказав всем за неделю выучить свои слова назубок. Пока девушки расходились, я ждала момента, когда можно будет поговорить с Ириной.

– Как вам ваша роль? – осторожно спросила Анна Петровна, присев рядом со мной на опустевший диван.

– Трудная. Я хотела играть кого-нибудь глупенького и весёленького, вроде Пэка, – отозвалась я так же осторожно.

– А мне нравится моя Гермия. Приятно для разнообразия быть на месте кого-то, кто любит и любим в ответ, – сказала Анна Петровна. – Хотите поменять вашу роль?

– О, нет, боюсь, это невозможно, – соврала я. – Ирина сказала своё слово, а её слово – закон.

– Мне кажется, – она сделала нерешительную паузу, что было на неё так не похоже! – Мы можем сработаться. К тому же, половину пьесы заколдованный Лизандр бегает за Еленой, а не за Гермией. Ничего страшного, правда?

Она как будто пыталась убедить в этом себя, как будто тоже не хотела, чтобы роль досталась ей такой ценой – ценой слишком близкого общения со мной, – и, если честно, это ощущение разбивало мне сердце.

– Даже если бы он всю пьесу бегал за Гермией, в этом тоже не было бы ничего страшного, – заверила я её, коснувшись её руки; чёрта с два, куда меня заводит страсть Лизандра к Гермии? – Я не против бегать за вами, вы достойны этого, – призналась я, и сама поразилась от того, насколько двусмысленно прозвучали мои слова.

Анна Петровна улыбнулась, и вся её самоуверенность разом вернулась.

– Бегайте, главное, не надорвитесь и не задохнитесь. Я пойду, пора собираться на пруд. Вы пойдёте с нами сегодня? Вчера вас не было. Мне было не над кем шутить – это такая мука!

– Простите, я никак не могу. Кровь, ничего не поделаешь, – в этот раз я хотя бы не врала, сильно запоздавшая кровь ударила, когда я уже отчаялась её дождаться.

– Хотите, я принесу вам кучу сладкого, когда вернусь? Мне на кухне никогда не откажут, я родственница княгини. Одно моё слово, и вы будете купаться в пирожных.

– Не утруждайтесь, я хорошо себя чувствую. Но спасибо за предложение, – я не смогла сдержать глупую улыбку.

Она покачала головой и осуждающе на меня посмотрела.

– Анна Петровна, позовите сюда Ростовцеву, я хочу попросить её об одном одолжении, – вставила Ирина, от которой только отошла Тоня, что-то выспрашивавшая о своей роли.

– С превеликим удовольствием.

Анна Петровна ушла на её поиски, а я подскочила к Ирине и прошипела:

– За что?!

– Не думай, что я превратилась в сваху, это исключительно профессиональное решение. Вам не нужно играть влюблённых! Даже если вы совсем забудете слова, пара взглядов и вуаля! Все поверили, что вы хотите вместе сбежать из Афин. Я постановщик, ваши проблемы меня не интересуют, меня интересует мой замысел, – Ирина постучала пальцем себе по виску.

– Да ты врёшь и не краснеешь!

– Думай что хочешь, я в первую очередь ответственно подхожу к спектаклю, а уже во вторую изобретаю способы поиздеваться над тобой. Свободна! Давай, иди-иди, мне ещё умолять Ростовцеву нарисовать декорации, без тебя проблем хватает.