XIV. Иногда люди влюбляются

Московская губерния, июль 1815 года

Первые несколько дней в имении княгини были тихими и особенно жаркими. Мы с подругами повадились каждый день ходить купаться на пруды, чтобы пережить невыносимую духоту. Только в воде, когда я, раскинув руки и ноги, дрейфовала на поверхности, не слыша Софины анекдоты, Сашкины странные шутки и Иринино ворчание, я чувствовала полное умиротворение. Стоило мне выбраться на берег и прилечь на полотенце, чтобы просохнуть под лёгким ветерком, как хищный рой мыслей возвращался и заползал в голову через уши, нос и рот.

О чём я только не думала тем летом, но в первую очередь о том, что я круглая дура: я испугалась, что Анна Петровна увидит во мне... что ж, женщину, а когда пелена страха спала с моих глаз, я первым делом влюбилась в неё и посмела страдать и обижаться, едва она рассказала, что чувствует сама. Я не имела права проклинать судьбу – я ведь сама выбрала её! Но, видит Бог, я проклинала её и мечтала сбросить свою вину на провидение, на чёрную полосу неудач, на небеса, ополчившиеся на меня ни за что ни про что – на что угодно, только бы иметь право дни напролёт не вылезать из постели и ненавидеть мир.

Софа на моих глазах с разбегу нырнула в пруд, и вода клином разошлась позади неё. Сашка издала боевой клич и бомбочкой шлёпнулась в омут с небольшого деревянного причала. Ирина чинно плавала вдалеке. В тот день с нами была Аусдис, в воде чувствовавшая себя не менее уверенно, чем Софа, и Цешковская, то нырявшая на самом глубоком участке, то курившая трубку на берегу.

Софа вынырнула из воды, провела ладонями по лицу и разгладила волосы, залезшие ей в глаза. А потом вдруг оглянулась и возмущённо крикнула:

– Что-то я давно не слышала ничьих историй с фронта! С личного фронта!

И она зашлёпала на берег, а Цешковская в это время наоборот в очередной раз отправилась поплавать. Пройдя по причалу, она попрыгала на краю, размялась и, вытянув руки, одним долгим, выверенным движением соскочила в мутную воду. Сашка подплыла к причалу и схватилась за край, с любопытством оглядываясь – не всплывёт ли Цешковская где-нибудь неподалёку?

А рядом со мной на полотенце упала Софа, с которой ручьями стекала вода.

– Повторяю: я давно не слышала ничьих историй с личного фронта, Женя.

– Анна Петровна сказала, что хочет «сохранить нашу дружбу». Она никогда и не видела во мне ничего большего, – сказала я, не глядя на Софу, чтобы вдруг не почувствовать что-то – например, её сострадание и жалость; я изо всех сил старалась казаться безразличной.

Софа с тревогой смотрела на меня.

– Она... правда так сказала? Но я готова была поклясться...

– Так она и сказала. Добавила что-то о том, что я верная подруга, и всё в таком духе, – рассказывать о том, как Анна Петровна призналась, что хотела использовать меня, чтобы забыть другую, я не собиралась – вот эта тема уж точно могла заставить меня вдруг ни с того ни с сего расплакаться посреди такого замечательного погожего денька.

– Тебя это задело? Хочешь... не знаю, обниму?

– Конечно, меня это задело. И нет, спасибо, я справлюсь, – я покачала головой.

На этом я исполнила перед ней свой долг как подруга, и она стала думать, на которую из нас следующей переключить всё своё внимание. Выбирать новую жертву своего любопытства. Софа была высокой и широкоплечей, но какой бы крупной она ни казалась, её любопытство определённо было больше неё самой и не помещалось в её теле.

– Ирина! Твоя очередь, – крикнула Софа, выглядывая тёмную Иринину макушку над поверхностью воды. – Что нового в Баташевском королевстве?

– Баташевы уехали в деревню под Владимиром. А я не могу уехать к ним по двум причинам: княгиня не отпустит и никто меня там не ждёт.

– Да что ж такое, – с тоской пробормотала Софа.

– А у тебя что? – спросила её Сашка, усевшись на причале и свесив с него ноги.

– А у тебя?

– У меня..? – Сашка удивлённо уставилась на неё. – Ничего. Я даже не танцую на этих ваших балах.

Неподалёку от Сашки из пруда, подняв тучу брызг, грациозно вынырнула Цешковская. Сашка мельком оглянулась на неё и продолжила болтать ногами в воде, баламутя мальков и лягушек и крепко держась руками за края досок, устилавших причал. Она не отводила взгляд от воды, и костяшки её пальцев побелели от напряжения.

– Неужели у тебя кто-то на стороне? – спросила Софа. – В нынешнем году это особенно рискованный шаг...

– Да нет у меня никого, – Сашка пожала плечами.

Цешковская снова нырнула. Аусдис вышла из воды, застенчиво поправляя свою длинную белую рубашку и на ходу отжимая её подол. Софа перевела ей только случившийся разговор.

– Спасибо большое, но я немного поняла и без вас. Экатэрйина Алэксэивна, – она совершенно очаровательно исковеркала её имя и отчество на скандинавский манер, выкинув все мягкие звуки, – немного учит меня русскому.

– О, скажите нам что-нибудь! – попросила её Софа.

– Нэ хотйитэ выпйит тчай со мной?

– Браво, Аусдис, браво! – мы с Софой и Сашкой наградили её громом аплодисментов.

– Здравтуйтэ, как пойживаитэ?

– Великолепно! Да вы настоящий полиглот,– проплывая мимо причала, сказала Ирина, глубоко вдохнула и тоже исчезла под водой.

– Спасйибо, спасйибо!

– Силь ву пле! – смеясь, ответила ей Сашка. – Софа, спроси у неё, как будет спасибо по-исландски?

– Тахк фи́рир, – ответила Аусдис; мы зааплодировали ей вновь.

Из воды вынырнула Цешковская, откинула со лба седые пряди волос – она не стригла их короче плеч, чтобы забирать в хвостик, – и, прикрыв глаза, широко улыбнулась.

– Эх, хороша водичка! Чего вы там кости греете, идите плавайте, тунеядки!

– Мы ж только вылезли, Евпраксия Ильинична, – робко возразила Сашка.

Цешковская покачала головой, нырнула вновь, а вынырнула совсем рядом с ней и, схватив её за ногу и за руку, стащила с причала в воду. Сашка, визжа, упала с головой и вынырнула, кашляя и отплёвываясь. Мы с Аусдис смеялись, пока она пыталась залезть обратно на причал. Цешковская, улыбаясь, наблюдала этот уморительный процесс.

Ей была очень к лицу эта широкая улыбка, выражение чистой, неразбавленной радости, и глупые детские шалости тоже подходили ей как нельзя кстати. Тогда сквозь её личину флегматичной отставной военной вдруг проглядывала молодая женщина, которой она когда-то была – она была беззаботной, весёлой, чуточку безалаберной и, воистину, грациозной.

Дайте мне задачку попроще, чем описать эту грациозность! Сомневаюсь, что такая женщина, как Цешковская, подвластна моему перу! Не женственная и не мужественная, но и того, и другого в ней было по чуть-чуть, однако же этот коктейль разбавлял загадочный третий ингредиент, не то андрогинный, не то животный. В ней было что-то от гордости львицы со свадебного бала Урбановичей, и что-то от высокомерия льва, что-то от размашистого движения могучего орлиного крыла, что-то от силы дикой степной лошади, скачущей во весь опор впереди своего табуна... Не просите продолжать, сравнения будут становиться всё более и более нелепыми, всё более и более далёкими от образа, который мне никак не удаётся ухватить.

Смеясь, Цешковская заставила Сашку встать ей на плечи, схватиться за её руки, и чуть присев, подбросила её над водой. Сашка визжащим скоплением ног и рук полетела вниз, погрузилась в омут с головой, а, вынырнув, вновь плевалась и кашляла, но помимо этого ещё и смеялась.

– Ещё? – спросила Цешковская.

– А вот... да! Ещё!

Сашка залезла на причал и с него осторожно перебралась на плечи Цешковской, пища и крепко хватаясь за её руки.

– Раз, два, три!

Сашка хлопнулась с ещё большим взрывом брызг.

– Кажется, они... любят рисковать, – неловко пробормотала Аусдис, отдыхавшая в тени на берегу.

– Ещё бы, два сапога пара, – ответила ей Софа.

– Разве не тяжело поднимать на плечи взрослого человека..? Она не повредит спину?

– В воде вес уже не так важен, – отмахнулась Софа. – Не думайте о том, что они пострадают, лучше наслаждайтесь бесплатным развлечением.

Аусдис нервно усмехнулась.

– А у тебя как дела на личном фронте, Софа? Ты у всех спросила, но сама не ответила, – напомнила Ирина, выходя на берег.

– Теперь мне совестно рассказывать, – надулась Софа. – Потому что у меня всё гораздо лучше, чем у вас.

– Смилуйся, освети нас сиянием своей любви и расскажи поподробнее, – Ирина в шутку сложила руки в молитвенном жесте.

Софа улыбнулась и зажмурилась, а затем виновато закрыла лицо руками. Я вскинула брови и похлопала её по плечу. Ирина сняла с ветки своё полотенце и шлёпнула им Софу по спине. Софа издала самый высокий писк, на который она только была способна. Аусдис, не понимавшая их, тем не менее, хихикала, наблюдая за этим представлением.

– Рассказывай, – приказала Ирина.

– Я влюбилась. Отвечаю, в этот раз я точно влюбилась.

– Это мы и без тебя поняли. А что случилось?

– Не знаю, заметили ли вы, но у Урбановичей, на их свадебном балу, был такой момент, когда и я, и Джавахир исчезли. Всего десять минут, зато какие это были десять минут!

– Ты же не собираешься в подробностях описывать своё время наедине с девушкой, которую мы все знаем лично? – встряла я. – Что бы она об этом подумала? Княжна – дебютантка, и многообещающая дебютантка. А ты можешь запросто уничтожить её репутацию и разрушить всю её жизнь.

– Эй, подожди, что, по-твоему, можно успеть сделать за десять минут в саду? – возмутилась в ответ Софа.

– Скомпрометировать можно успеть. С твоей-то сноровкой.

– Мы просто целовались. Какое-то время ей, похоже, казалось, что она может контролировать меня и задавать тон, но я-то знаю, как сделать так, чтобы умолять начала она...

– Софа, это неправильно. Она ищет выгодную партию, а не проблемы. Она достойная девушка, неужели тебе её не жаль?

– Я обращаюсь с ней наилучшим образом. И я тоже не ищу проблемы, – холодно отозвалась Софа. – Господи, с вами уж и пошутить нельзя! Я счастлива, и она счастлива, как вы этого не видите?

На заднем плане Цешковская снова метнула Сашку в воду, и та, восторженно визжа, снова подняла столп брызг. Цешковская потянула перенапряжённые мышцы, как следует размяв руки, и взобралась на причал. Сашка вынырнула, и её улыбка погасла, едва Цешковская махнула ей рукой и сказала, что собирается уходить.

– Вы счастливы, это правда, но если ваше счастье выплывет наружу, вы будете обязаны пожениться, – продолжала я.

– Ничего не выплывет, мы сможем сохранить это в тайне.

– С огнём играешь, Соф, – поддержала меня Ирина. – Ты ж не женишься. Уж мы-то тебя знаем, как облупленную.

– Я пока сама до конца не понимаю, что я сделаю, а что не сделаю ради этой красавицы.

– Евпраксия Ильинична, скажите ей своё веское слово! Она доведёт бедную девушку до позора! – попросила я у Цешковской, лениво стягивавшей с себя мокрую рубашку, стоя за своим полотенцем, которое она повесила на ветке большого куста.

– Даже если это любовь – компрометировать барышню неприлично, а твоя к тому же ещё и известная и титулованная, – согласилась она, отжимая волосы, вытираясь и одеваясь в сухую одежду, в которой она пришла. – Держите свои руки при себе, София Ивановна!

Я краем глаза заметила, как Сашка залезла на причал и демонстративно села спиной к Цешковской. А потом украдкой бросила взгляд на её голую спину и руки, на которых перекатывались крепкие мышцы, и вдруг резко прыгнула в воду и три раза подряд нырнула с головой, поднимаясь на поверхность лишь для того, чтобы набрать в лёгкие воздуха. А Софа в это время продолжала ныть:

– Я не могу. Живём же один раз, Евпраксия Ильинична! Меня к ней тянет, никаких сил нет сопротивляться! Я осторожно. Честное слово. Её репутация не пострадает.

– Значит, твоя княжна приедет сюда? – Цешковская, накинув на сухую рубашку жилет и застегнув на все пуговицы закатанные до колен рейтузы, подошла к нам; полотенце висело у неё на шее, с волос капала вода и капли катились ей за шиворот, но её это нисколько не волновало.

– Приедет, уже завтра. Она мне писала.

– Вы ещё и состоите в переписке?! И будете жить в одном доме! – воскликнула я.

– Прям по уставу идёте, а устав этот называется: «Как эффективно уничтожить репутацию девицы на выданье меньше, чем за месяц», – усмехнулась Ирина.

– Иные дамы заводят не по одному роману одновременно, и небо на землю не обрушивается, – отмахнулась Софа.

– Но если Джавахир хочет брак, ей лучше не иметь любовниц. Ни одна уважающая себя женщина не сделает ей предложение, зная, что её уже охмурила ты, Софа! Уж слишком велик риск скорой измены и развода – не лучшее вложение в будущее.

– Я не хочу об этом разговаривать. Я просто хотела, чтобы вы порадовались за меня.

– Порадуемся, когда ты женишься, как порядочная христианка, – фыркнула я.

– Софа? Порядочная? Не смешите меня, – сказала Цешковская и махнула нам рукой. – Ну, всё. До ужина, тунеядки. Мне пора. Купайтесь как следует, пока княгиня и вас не завалила делами. Сашка, слышала?

Сашка ничего не ответила, поскольку плыла в противоположную сторону и не могла её ни увидеть, ни услышать.

– Сашка!

– Да плаваю я, Евпраксия Ильинична!

– То-то же. Вы тоже купайтесь, Аусдис!

Аусдис отсалютовала ей в ответ, лёжа на полотенце и даже не открывая глаз. И Цешковская удалилась, босая, беззаботная и насвистывающая под нос какую-то мелодию. Сашка вскоре выползла на берег и долго задумчиво сидела на своём полотенце, наблюдая, как в этот раз с причала прыгаю я, как следом прыгает Софа и достаёт меня, уговаривая подбросить меня как Цешковская подбрасывала Сашку.

Полчаса Сашка лежала на полотенце, ворочаясь под жаркими лучами солнца, и думала, думала, думала, даже покраснела от этих усердных размышлений. И, когда мы все окунулись в последний раз и стали торопливо переодеваться в сухое, она вдруг выпалила:

– Вас не смущает Евпраксия Ильинична?

– Чего? – мы все разом хмуро посмотрели на неё.

Сашка пожала плечами, стягивая тонкие хлопковые панталоны – она почему-то не решилась плавать в одной рубашке и не стала их снимать.

– А, тогда не важно.

Мы переглянулись.

– Чем она тебе не угодила?

– Она замечательная, она всем мне угодила. Боже, это голубые стрекозы, смотрите! Голубые стрекозы! Похожи на летающие палки.

По поверхности пруда и вправду пролетели три блестящие стрекозы и тут же исчезли. Сашка натянула рейтузы и только после этого сняла мокрую рубашку, чтобы хорошенько её отжать.

– Ну, вам не кажется, что... Что-то? – попыталась пояснить она, но мы так ничего и не поняли.

– Она перегрелась на солнце, – повернувшись к Софе, констатировала Ирина.

– Я замёрзла на ветру, – ответила Сашка. – Просто я... нахожу Евпраксию Ильиничну слишком... притягивающей взгляд? И меня смущает, что она такая... притягивает взгляд. И она такая особенная, что гораздо лучше всех остальных, и мне постоянно хочется навязываться к ней. Но я обычно никогда не навязываюсь!

Мы молча хлопали глазами, а Сашка всё глубже и глубже хоронила себя, пытаясь оправдаться:

– И просто... она высокая. И у неё всё ещё есть мускулы. И у неё седые волосы. И когда я с ней говорю, она напоминает мне карамельное печенье. Как будто я ем карамельное печенье и очень счастлива от этого.

То было Сашкино любимое печенье.

– Нет, мы как-то об этом не задумывались, Саш, – лукаво ответила Софа. – А что ещё в ней... притягивает взгляд? С какой ещё едой тебе хочется её сравнить?

– Я не знаю, почему я на неё смотрю, она просто... статная и такая... серьёзная. Не то что вы. Только не обижайтесь.

– А ещё..? – подталкивала её Софа.

– Ей идут мундиры? Нет, я не знаю, почему я об этом думаю! – неожиданно запаниковала Сашка. – Я не знаю, что на меня нашло, я никогда ни на кого не пялюсь, только на дураков, и на блаженных, и на собачек. Но разве не интересно, что у неё всё ещё такие крепкие мышцы и она всё ещё так... хороша? В её годы?

– Давно ты об этом обо всём думаешь? – Софа почесала подбородок и прищурилась.

– Давно? Да не знаю, сколько я с ней знакома! Что это? Почему ты у меня это спрашиваешь? Я не понимаю. Что это значит? – вдруг в панике забормотала она.

Ирина первая не выдержала этого допроса, хотя допрашивали вовсе не её, и, махнув рукой, в сердцах заявила:

– Да влюбилась ты в неё, наверное, вот что!

Сашка замерла на месте, глядя себе под ноги.

– Как это?..

– Ну вот так. Иногда люди влюбляются.

– Но я столько лет её знаю...

– Может, влюбилась ты недавно.

– Но я всегда хотела... – у неё приоткрылся рот, она скрутила в жгут своё полотенце и вдруг опомнилась. – Я пойду. До встречи.

Сашка сорвалась с места и, выбежав на тропинку, повернула в обратную сторону – не туда, куда ушла Цешковская, а по направлению к большой дороге и деревне. Мы растерянно смотрели ей в след.

– А я почему-то решила, что Евпраксия Ильинична ей как мать, – в полной тишине раздался мой голос.

– Или как странная тётка.

– Или как собутыльница.

– Давайте это сначала осознаем, а потом будем обсуждать? – предложила я.

– Согласна. Да.

– Давайте. С этой информацией нужно переспать, – подтвердила Софа.

– Софа!

– Ой, ну извините, извините, я люблю каламбуры! Что с меня взять, если у меня великолепное чувство юмора? Завидуйте молча.

– Что вы такое им сказали? – спросила Аусдис.

– Одну минуту, – Софа вежливо улыбнулась ей и спросила у нас по-русски, – Рассказать ей или нет?

– Софа, говорить о людях в третьем лице, когда они стоят рядом с тобой – неприлично, – сообщила я.

– Но не расскажет ли она всё княгине?

– Расскажет, – Ирина пожала плечами. – Вопрос в том, нужно ли княгине это знать? Она будет переживать, нервничать, может, будет даже злиться на Цешковскую и обвинять её во всём. Не говори. Соври.

– Лучше умолчать, – вставила я. – Зачем сразу лгать?

– Ты вот тоже всё время умалчиваешь всё, тебе оно ещё боком не вышло? – Софа приподняла брови.

– Анна Петровна – совсем другое дело, если она не чувствует ко мне того, что чувствую к ней я!

– Вы ругаетесь, да? – неловко уточнила Аусдис.

Софа снова обаятельно улыбнулась ей и сказала:

– Сашка потеряла какую-то ерундовую вещицу и убежала искать, а Женя всё никак не может признаться одной девушке в чувствах, обычное дело, вам не о чем беспокоиться. Если бы было что-то интересное, я бы вам рассказала.

Аусдис прищурилась, посмотрев на меня. Я почесала затылок и потупила взгляд.

– Чувства к девушке? Тогда давайте, вперёд и с маслом! – строго сказала она, но в её глазах плясали смешинки.

– По-русски говорят «вперёд и с песней», – поправила её Софа.

– А по-исландски «вперёд с маслом», – Аусдис отмахнулась. – Когда намекают, что кому-то надо бы поспешить.

– Я не могу спешить, она хочет остаться друзьями.

– Это всё отговорки. Вот я не сдаюсь в моих попытках покорить княгиню, – Аусдис гордо подняла подбородок. – Хотя она не обращает на меня внимания. Но я буду рядом, и я её заполучу! – храбро закончила она.

– Это сильный исландский дух?

– И сильный лесбийский дух! – Аусдис подняла вверх кулачок.

– А она что-нибудь подозревает, как думаете? – Софа с любопытством уставилась на Аусдис в ожидании очередной сплетни.

– Ничего не подозревает. Но я буду так стараться, что не замечать меня будет невозможно! – воинственно закончила Аусдис.

Мы зааплодировали ей, а Софа громко засвистела. На этом мы собрали наши вещи и в сухих штанах, но в мокрых рубашках – за исключением Аусдис, она предусмотрительно взяла с собой запасное исподнее, – отправились назад по сухой дороге, оставляя за собой влажные следы от наших ног.

Солнце было почти так же высоко в небе, как когда мы только вышли на улицу, казалось, оно едва сдвинулось с места, но в воздухе стоял запах сухой травы и пыли – запах лета, – и ощущение полной свободы и невыразимого счастья с лихвой перекрывало необходимость терпеть жару. Во всяком случае, первые полчаса дороги.

Всё вокруг было зелёным, куда не брось взгляд, увидишь какие-нибудь очаровательные цветочки и мирно копошащихся в них пчёл, или бабочку, или смешного жука, или птицу, уже испуганно удирающую от тебя. На поле, по которому мы шли мимо одиноких сосен, было поразительно тихо: пели птицы и изредка выл ветер. И Софа свистела, и топали наши грязные босые ноги.

Я закрыла глаза, наступила на островок травы посреди дороги одной ногой, а другой нечаянно угодила в ямку и споткнулась, но открывать глаза было для меня крайней мерой. В полной темноте я гораздо лучше впитывала в себя лето, и, когда не видела перед собой чистые, зелёные поля, я не начинала судорожно представлять, как бы встал в них полк, и где бы дымила походная кухня и развёртывался лагерь, а где бы я ехала на Левкиппе, чтобы через лес незамеченной подобраться к вражеским позициям. Как бы за мной следовали мужики из отряда, то подгоняя, то наоборот останавливая лошадей, и как бы я поднимала вверх кулак, чтобы предупредить...

Или как мне пришлось бы ползти через всё это поле, окажись Левкипп ранен, как мне пришлось бы бросить его, как мой мундир покрылся бы грязью, его кровью и зелёными следами от травы, как над головой свистели бы пули, как я, забравшись в ямку, пыталась бы не двигаться и не дышать, чтобы спастись, спастись, спастись...

Мою слепую тишину нарушил грохот экипажа и лошадиное ржание. Я распахнула глаза и поспешно обернулась, словно всё это лето было лишь наваждением, и на самом деле я и вправду вновь оказалась на войне, и ржал это Левкипп, прощаясь со мной навсегда.

Но это лето мне не приснилось, и Анна Петровна мне не приснилась, и позади нас, трясясь на ухабах, катила коляска, запряжённая тройкой лошадей. Мы все по очереди оглянулись, решили отойти в сторону и идти по колючей траве, пока экипаж не минует нас. Но кучер вдруг остановился рядом с нами и крикнул:

– Эй, ваше благородие, не знаете ли, как проехать в Кусково?

– Вы уже почти доехали! – Софа махнула рукой куда-то вперёд. – Тут две версты от силы! Поезжайте дальше, увидите деревню, свернёте налево и вот оно. Дорога там хорошая, сразу заметите.

Она с любопытством оглядывала кучера, лошадей, коляску и того, кто сидел в ней. И вдруг пихнула меня в бок. Я испуганно подняла взгляд.

– Здравствуйте. Меня встречаете? – опираясь на дверцу коляски, спросила чертовски довольная Анна Петровна. – Садитесь, касатики, подвезу.

Она сидела в коляске одна, и её многочисленные вещи занимали в экипаже гораздо больше места, чем она сама. Очевидно, места для нас у неё не было – разве что верхом на её чемоданах.

– Вы ещё успеете покатать нас, Анна Петровна, – отозвалась я. – Июль только начинается.

– Успею, – она улыбнулась, бросив на меня взгляд. – Я очень на это надеюсь. Евгения Александровна, подойдите на пару слов, пожалуйста. Это очень важно.

Я нерешительно шагнула на дорогу к экипажу, и Анна Петровна, перегнувшись через дверцу, протянула ко мне руку.

– Давайте, ближе, я не кусаюсь.

Её взгляд словно продолжал эти слова за неё: «Если не попросите меня об этом». Я сделала два небольших шага, вопросительно и смущённо глядя на неё в ответ. Она протягивала руку, словно хотела пожать мою ладонь, и я уже было подняла свою, как она вдруг опустила руку мне на голову и хорошенько взъерошила мои мокрые волосы.

Я вздрогнула и шагнула назад.

– Уберите волосы от лица. Вы же не забыли, что вам так гораздо лучше?

– Делает моё лицо благообразным? – усмехнулась я.

– Благородным, – поправила она, между делом бросив взгляд на мою рубашку – совсем не высохшую, и облегавшую некоторые места, которые ей не следовало облегать. – Трогай. Как заблудимся, ещё раз спросим дорогу. Спасибо за помощь, дорогие!

И коляска затряслась прочь, а Софа и Ирина, сдерживая смешки, наблюдали за тем, как я растерянно смотрю экипажу вслед. Аусдис хихикнула:

– Так вот этой даме вы не можете рассказать о своих чувствах?

– Вы сами видите, с чем приходится иметь дело, – я развела руками.

– Вы ей, должно быть, нравитесь.

– Ей нравится чувствовать надо мной превосходство, – вздохнула я.

– Хорошее начало.

– Пока она хочет лишь дружбу, мы будем подругами, и я не собираюсь ничего начинать.

– Зря.

– Да вот мы ей то же самое говорим! Может, она оттолкнула тебя, потому что ты ничего не предпринимала?

– Хватит пытаться скормить мне надежду! – перейдя на русский, возмутилась я. – Даже если так, я не могу. Я... неопытна и недостойна её.

– Обратись за опытом к ней самой, она явно не откажет в помощи. Может, даже экскурсию проведёт по всему, что ей известно, – Софа подмигнула мне; я шлёпнула её по руке.

– Перестань.

– Ну, у тебя два варианта, чтобы почувствовать себя увереннее в вопросе близости: принять, что опыт это не главное или сходить в дом терпимости, – вставила Ирина, нисколько не помогая ситуации, а лишь делая её в тысячу раз хуже.

– Я лучше умру.

– Подумай. Я там бывала пару раз. Это весело, если не боишься подхватить какую-нибудь заразу, – добавила Софа.

Я потрясла головой. Мы вновь вышли на дорогу и побрели дальше. Я, щурясь, провожала взглядом облако пыли, следовавшее за коляской по пятам. Вот и закончились мои спокойные деньки. Приехала Анна Петровна.