XI. Вы были очень жестоки

Лерочка охнула, увидев меня в дверях, и прикрыла ладонью хитрую улыбку. Служанка, как и прежде, проводила меня в гостиную, но в этот раз сестра Анны Петровны увязалась за мной и решила побыть гостеприимной хозяйкой вместо своей матери.

– Пожалуйста, присаживайтесь. На самом деле, Ани сегодня не будет до вечера. Но, быть может, вы захотите ей что-то передать? Написать записку?

Я замерла, не успев сесть в кресло, на которое она указала мне секунду назад.

– Тогда мне следует идти. Я не хочу тратить ваше время понапрасну. В конце концов, в моих планах было тратить время вашей сестры, – я нервно улыбнулась.

– Что вы, что вы, давайте выпьем чаю, посидим...

– Сейчас несколько жарко для чая, – заметила я.

– Хотите, дам вам веер? Гусарам он бывает нужен так же, как обычным дамам.

– Нет, благодарю.

– Тогда... холодный чай?

Я поколебалась и согласилась. Мне показалось, разговорчивая сестра Анны Петровны будет в силах помочь мне хотя бы приостановить душевные метания. Скажем, даст подсказку или перескажет какую-нибудь сплетню?

Лерочка живо приказала принести чай, и мы разбавили его немыслимым количеством молока, насыпав в него немыслимое количество сахара. Но не успела Лерочка раскрыть рот, чтобы засыпать меня вопросами, как в комнату вошёл её отец. То есть, и отец Анны Петровны тоже, разумеется. Я вскочила и коротко кивнула ему.

– Поручик Анненков, папа, – с самодовольной улыбкой представила меня Лерочка; во время моих прежних визитов я ни разу не заставала отца Сазоновых дома.

– Добрый день. Рад знакомству, – сказала я и пожала ему руку.

Он сощурился, разглядывая меня с головы до ног, и я вдруг поняла, от кого Анна Петровна унаследовала свой цепкий взгляд.

– Добрый. Кем будете?

Он явно не сразу догадался, что происходит, и бросил угрюмый взгляд на Лерочку, как будто я была кавалером, бесстыдно пришедшим навестить её – замужнюю женщину! – дома.

– Поручик Анненков друг Ани, – нетерпеливо пояснила Лерочка, изо всех сил взглядом пытаясь о чём-то намекнуть отцу.

– Разве к Ане ходят друзья?

– Да, конечно, – Лерочка всё пыталась что-то изобразить. – И...

– И?

– Я из клуба княгини Прозоровской, – тяжело вздохнув, с улыбкой призналась я.

– А! – Сазонов резко расслабился. – Амазонка? Очень рад, очень рад! – он ещё раз, крепче прежнего, пожал мне руку. – Я уж испугался, что к Ане пришёл кавалер, и стал думать, как вас выгнать. А вот скажите на милость, мне всегда было любопытно, зачем вам понадобилось идти в армию?

Я смотрела на него, совершенно не понимая вопроса.

– А зачем вашему сыну идти в армию?

– Он больше ничего не умеет, – беззаботно ответил Сазонов.

– Наверное, я тоже больше ничего не умею.

– И всё же, зачем вам армия, у вас, у женщин, уже есть всё! Зачем надрываться, выполняя мужскую работу?

Я постаралась сдержать ярость и негодование, и мне, как и прежде, это удалось. За плечами у меня было, как-никак, много лет таких разговоров, начиная с разговора с собственным отцом.

– Я люблю службу и не хочу быть никем другим.

– Папа! – одёрнула его Лерочка.

– Мне искренне интересно, не кричи на отца.

– Всё в порядке, – заверила я её.

– А вообще, Аня рассказывала, что вы умеете не только служить, – Лерочка решила сразу же перевести разговор на другой предмет. – Вы ещё и пишете, не правда ли?

Анна Петровна что-то рассказывала обо мне своей семье... Это, разумеется, обычное дело, рассказать, кого ты зовёшь на прогулки и с кем танцуешь на балу, но меня вдруг затопило невообразимое тепло, надавив на рёбра изнутри.

– Есть немного.

– Что пишете? – осведомился Сазонов, садясь на диван напротив нас и бесцеремонно отбирая у дочери безумный сахарно-молочный чай; Лерочка только улыбнулась его дурачеству.

– Очерки и рассказы в основном, – сказала я.

– О чём же?

– О полковой жизни, о буднях и о войне, о забавных конфузах. Вот однажды наш полк стоял в Польше и меня посреди ночи послали на поиски командира полка в соседнюю деревню. Сказали, его поселили в Гудишках...

Так Сазоновы допрашивали меня на протяжении пятнадцати минут, пока я наконец не убедила их, что мне очень, очень, ну совершенно срочно необходимо быть в другом месте. О местонахождении Анны Петровны мне так ничего и не стало известно, зато на следующее утро от неё пришло письмо, как всегда весьма скромного содержания:

«Мне очень жаль, что мы разминулись. Напишите, пожалуйста, как получите письмо».

Трудно было понять, о чём она просила меня написать. Прошлым вечером я была на балу с Софой – она была вне себя от счастья и отдыхала от танцев только если княжна решала отдохнуть, – но Анны Петровны там не было. Мы решили было, что она была на другом балу, но, проверив княгинины приглашения, убедились, что других балов той ночью никто из членов клуба не давал, а Анна Петровна вряд ли бывала на обыкновенных – зачем тратить на них силы?

Я заглянула в комнату Сашки, растерянно теребя в руках письмо, но Сашки там не оказалось. Спустившись вниз, я обыскала все комнаты и нашла лишь мирно завтракающих княгиню и Аусдис, которые, едва увидев меня, сразу стали обеспокоенно спрашивать, что случилось.

– Всё в порядке, приятного вам аппетита, – я сбежала, прежде чем они успели спросить что-нибудь ещё.

Сашка нашлась в комнате Цешковской. Они сидели друг напротив друга за низеньким чайным столиком и хохотали, а перед ними, как и всегда, лежали карты. Собственно, благодаря их хохоту я и смогла их обнаружить.

– О, Жень, присоединяйся, – позвала Цешковская.

– Где-нибудь на следующей партии, я пока ещё не сдалась, – Сашка надулась.

– Когда вы только успели сесть?

– Недавно.

– И она уже проиграла. Ей повезло, что она играет со мной, а то б уже десять раз осталась без штанов.

Сашка сжала губы, но её тут же вновь прорвало на смешок. Я посмотрела на их весёлые лица, поняла, что поддержки у них не найду, и, извинившись за вторжение, вышла вон. Опять разложилась в кабинете княгини, положила перед собой стопочку чистых листов и, ковыряясь пером в чернильнице, попыталась придумать, что сказать женщине, от мыслей о которой хотелось то плакать, то смеяться.

– Жень, ты чего? – в проходе возникла Сашка.

– Я не знаю, что ей написать.

– Я тоже не знаю, – Сашка, не моргая, смотрела на меня в ответ. – Ты писательница. Не я.

– А что она написала? – поинтересовалась Цешковская, выросшая в дверях позади Сашки, и оперлась на дверной косяк.

Сашка заметила её слишком поздно и едва не свалилась на ковёр от неожиданности. Цешковская удержала её на ногах как ребёнка, который только учится ходить. Сашка благодарно кивнула ей, тряхнула головой, подошла к столу и заглянула в мои пустые листы.

– Она написала, ей жаль, что мы разминулись. И чтобы я написала ей, как получу письмо.

– Когда это вы разминулись? Вчера, в саду? – спросила княгиня, тоже вдруг оказавшись в дверях.

Они все сговорились?

– Да. Мы разминулись.

– Так ты не поговорила с ней? – княгиня сразу же насупилась.

– Я опоздала, – призналась я, кусая губы. – Но вчера я хотела нанести ей визит, а её не оказалось дома. И я не понимаю по её странным письмам, обижена она на меня или нет!

– Катастрофа, – пробормотала Сашка, кусая мой карандаш, который она взяла со стола.

– Просто напиши. Не нужно так переживать.

Как они не понимали, что когда речь идёт об Анне Петровне, я совершенно теряю голову и не могу не переживать?

– Но что мне написать?

– Только не признавайся в любви письмом, это моветон, – добавила княгиня. – Напиши своё обычное пространное письмо, с шутками и длинными отступлениями. Ты это хорошо умеешь. Позови её куда-нибудь, прогуляться, в ресторан, в театр, пригласи её к нам на ужин или хотя бы договорись встретиться завтра на балу. К примеру, у Оловенниковых.

Я закивала.

– Хорошо. Это я смогу, – все выжидающе смотрели на меня, словно я должна была начать прямо под их наблюдением, дабы они убедились в том, что я опять не струсила. – Вам не составит труда выйти? Я не могу писать личные письма на глазах у посторонних людей.

– Это мы-то тебе посторонние? – фыркнула Цешковская.

– Ой, нужны нам твои письма, – Сашка отмахнулась и ушла.

За ней исчезла Цешковская, а княгиня ещё какое-то время с болью наблюдала за тем, как я медленно пишу первые строчки. Первые слова – всегда самое сложное в каждом письме и в каждой книге.

– Неужели и вправду той ночью ничего не вышло? – негромко спросила княгиня.

– Не вышло, – ответила я.

Мне так не хотелось рассказывать, какую я совершила глупость и как она разрушила весь вечер, мне так не хотелось, чтобы ещё хоть одна живая душа знала о моём позоре! Одному я могу радоваться теперь, глядя на то происшествие издалека: ни Софа, ни Ирина не рассказали мне о том задушевном разговоре между Анной Петровной и Ростовцевой и уж тем более не упоминали, что это Ростовцева увела её из сада или как она касалась щеки Анны Петровны, словно намеревалась поцеловать.

– Мне очень жаль, дорогая, – княгиня покачала головой. – Скажи, если что-то понадобится, я тотчас распоряжусь всё исполнить.

– Спасибо будет недостаточно, чтобы отблагодарить вас, Екатерина Алексеевна.

– Не скажи, доброе слово и кошке приятно, – она улыбнулась и ушла.

А я стала писать Анне Петровне всю ту чепуху, которую писала обычно: о том, как видела её в конце приёма Ростовцевой, смущённую, в её объятиях, о том, как её отец и сестра меня допрашивали – здесь я чуточку умолчала, чтобы не казалось, будто я обижена наивным вопросом её отца – о том, как целый день после этого была сначала вынуждена сопровождать Софу и княжну Даудову на прогулке, а затем наносить визиты вместе с княгиней и Аусдис, как была на балу, но чувствовала себя потерянной без неё, как Сашка и Цешковская играли с утра в карты, как я, в конце концов, уже соскучилась по своему коню...

Скромно добавила в конце, что хотела бы увидеться с ней, но свидания всегда назначала она, и теперь я даже и не знаю, какой досуг ей предложить. И вновь я покорно подписалась полковым именем: «С надеждой на скорейший ответ, поручик Анненков». И снова ответ пришёл лишь на следующее утро, когда я уже съездила на очередной бал, не нашла её там, и провела всю ночь, избегая излишнего внимания тех самых Оли-овечки и муслиновой Наташи.

«Простите, очень занята на этой неделе. Я заеду за вами в четверг, в четыре часа», – писала Анна Петровна.

– Она обещала заехать за мной, – кажется, покраснев, сообщила я княгине перед выходом. – За мной ещё никто не заезжал.

– О, Анечка умеет командовать и брать на себя ответственность, – княгиня улыбнулась. – Уж не знаю, искренние ли это порывы или они продиктованы каким-нибудь безумным внутренним страхом не быть полезной, и она пытается заслужить любовь... Обязательно скажи ей что-нибудь комплиментарное по этому поводу. Она будет счастлива поухаживать за тобой.

– Кажется, это я должна ухаживать за ней? – я поправила шейный платок, хотя точно знала, что с ним всё в порядке.

– Женя, что за глупости? В моём клубе нет относительно этого никаких правил. Пусть высший свет переживает о том, чтобы мужчины делали одно, а женщины другое. На моём веку ни одна из моих девочек не будет загнана в эти бесполезные рамки.

Княгиня наблюдала из окна первого этажа, как к дому подъезжает коляска, как она останавливается, и как я забираюсь в неё и робко приподнимаю шляпу в знак приветствия, а Анна Петровна качает головой.

– Не думала, что однажды кто-то будет так ухаживать за мной, – сказала я.

– Не думали или не позволяли себе представить, что вы этого достойны? – колко отозвалась Анна Петровна.

– Как это вы угадали?

– Вы похожи на тот тип людей, который сделает всё для других и ничего для себя.

– Это скорее наша Софа или княгиня – вот кто настоящая благодетельница.

– Именно так и сказал бы тот самый тип людей.

– Но это вы сегодня ухаживаете за мной. Может, вы тоже принадлежите к этому типу?

– Этого я не отрицала, – она улыбнулась.

Она была точь-в-точь такой же, как и раньше. Ни следа обиды на лице, приподнятое настроение, глаза пристально рассматривают меня, забыв о приличиях, и в руках сумочка, а из сумочки, помимо веера, торчит листок бумаги.

– Это наш с Асей список дел, которые мы должны закончить к свадьбе в воскресенье, – похвасталась она, разворачивая его.

Лист был исписан вдоль и поперёк со всех сторон мелким почерком, большая часть пунктов уже была вычеркнута, но и невычеркнутого тоже оставалось немало.

– Нам нужно закончить это за три дня.

– За три дня?

– Именно. Я в нас не очень верю, но Ася верит в себя, и ещё парой пунктов уже занимается Маша.

– Будут ли, в конце концов, львы?

– И акробаты? Будут, но это сюрприз. Хотите прийти на свадьбу? Княгиня приглашена, но каждый гость может взять с собой только одну спутницу или спутника. Мне понадобится всё моё усердие, чтобы раздобыть для вас приглашение, но, думаю, я с этим справлюсь.

– Следует ли мне найти молодожёнам какой-нибудь подарок?

– Уж постарайтесь.

– Не бейте, Анна Петровна, но всё, что приходит мне на ум – это большой и пошлый чайный сервиз.

– Я бить не буду, а вот Ася будет бить – именно этот сервиз, если он ей не понравится.

– На здоровье. Я слышала, битьё посуды полезно для нервов.

– От кого вы это слышали?

Я пожала плечами. Мы, не сговариваясь, случайно бросили друг на друга взгляды, резко отвели их и подавили смешки.

– Куда мы едем?

– Хочу сводить вас в ресторан, – заявила Анна Петровна.

– Похоже, вы всерьёз намерены за мной ухаживать.

– Когда это я была несерьёзна? – она немного помолчала и добавила, – На самом деле это Ася не кормила меня, и я безумно голодна. Она-то может целый день от волнения не съесть ни крошки и уснуть, забыв о голоде, а я безумно хочу есть, когда нервничаю. Помните, как я объелась на прошлой неделе на Пресненских прудах? – она усмехнулась.

– Неужели вы нервничали?

– Было дело. Но не подумайте, поручик, что на самом деле я не хочу вас галантно накормить.

– Ни в коем случае.

Мне хотелось взять её за руку – наши ладони лежали на сиденье так близко друг к другу, – и прижать её к губам. Мне хотелось обнять её за талию и уткнуться носом в её шею, и плевать, что подумал бы о нас возница... Поэтому я всю дорогу сжимала в руках поля цилиндра, запрещая себе шевелиться.

В ресторане было не протолкнуться, и нас разместили за одним из столиков в самом центре зала. Чтобы не опростоволоситься при выборе блюд, я заказала то же, что и Анна Петровна, и какое-то время мы молча ждали официанта, растерянно оглядываясь вокруг.

– Как вам понравился приём у Эмилии Фёдоровны? – словно гром среди ясного неба прозвучал её вопрос.

– Понравился. Без нареканий, – скромно ответила я.

– Я не видела вас в конце вечера. Как будто на какое-то время вы пропали.

Она сощурилась, словно, хорошенько сосредоточившись, могла прочитать мои мысли.

– Как вы, наверное, заметили, меня преследовали две дамы, – начала я. – Сбежать от них было невозможно, ведь формально они были исключительно милы и приветливы. Я не могла оскорбить их, оставив одних без причины, поэтому пришлось провести с ними какое-то время.

– Это не объясняет, почему вы исчезли.

– А вы именно тогда очень хотели со мной поговорить?

– Нет, я лишь переживаю, не сидели ли вы опять в одиночестве в какой-нибудь каморке.

– Княгиня спасла меня от этой участи.

– Я выходила в сад. Но вас там не оказалось, – и вот её взгляд вновь изучает меня так, словно Анна Петровна хотела бы снять с меня кожу, и вот я снова чувствую себя совершенно беззащитной перед ней.

Мне стало безумно страшно. Учитывая, как закончился вечер... признаваться ей в чём-либо казалось чудовищной ошибкой. Пусть я умру в одиночестве, но я сохраню дружбу с ней во что бы то ни стало.

– Я и не говорила, что мы с ней были в саду.

– О... и вправду, – она смущённо замолчала. – Где же вы тогда были?

– В одном из залов, – испуганно соврала я. – Один художник решил написать с меня этюд. Сначала он говорил, что у меня «интересный типаж», а потом пытался пригласить к себе в студию. Вряд ли для того, чтобы рисовать.

Анна Петровна прыснула.

– И что вы ответили?

– Что я должна уделять внимание двум дамам, которые гоняются за мной, как мухи за коровой на лугу. И, что интересно... портрет получился неплохой, но в какой-то момент он пропал. Художник был крайне расстроен, что я заплатила за него и так ничего и не получила.

– Как жаль. Наверняка его украла одна из ваших дам, чтобы любоваться вами, когда захочет.

– Я тоже так решила, – разочарованно согласилась я.

Мне хотелось думать, что это Анна Петровна украла у отвергнутого Димы мой портрет – однако не всем мечтам суждено сбыться, и, скорее всего, Оля-овечка или муслиновая Наташа теперь прячет его в своём девичьем альбоме где-то между бездарной эпиграммой и засушенным цветочком. Да и как бы Анна Петровна успела найти портрет? Дима разместился в самом углу самого дальнего зала, а она постоянно находилась подле Ростовцевой.

Принесли наш обед, и мы на некоторое время замолчали, чтобы не смущать официанта. Едва он ушёл, Анна Петровна усмехнулась:

– Надеюсь, мы не отравимся. Приятного вам аппетита, поручик.

– Приятного аппетита. Да хранит Господь наши желудки, – хмыкнула я.

– Я изо всех сил надеюсь на его помощь. Только на Господа и остаётся надеяться атеисту в ресторане.

Я едва не подавилась супом. Мы вновь замолчали, но ненадолго.

– Суп ужасен, – Анна Петровна сморщилась.

Я скорчилась в ответ.

– Никогда не была так с вами согласна.

– Хотите, я ради вас обругаю официанта? – Анна Петровна хитро улыбнулась. – Я это хорошо умею. Смотрите и учитесь, пока я жива. Месье!

Она подозвала официанта.

– Месье, что в этом супе?

Официант стал невозмутимо перечислять ингредиенты, но Анна Петровна быстро остановила его:

– Это всё замечательно, но вместе – сочетание убийственное. Мой спутник только что подавился и едва не отдал богу душу! Я требую поменять его на что-то другое, иначе весь свет уже назавтра узнает, что вы травите посетителей. Княгиня Прозоровская – слыхали про такую? – моя родственница, и я уверена...

– Прошу прощения, мадам, мы... мы что-нибудь придумаем. Приносим свои извинения.

Он ещё долго что-то лепетал и пытался выспросить, чем именно я подавилась, но я потрясённо молчала и кашляла, чтобы подтвердить ложь Анны Петровны, а она сама испепеляла его взглядом, время от времени вставляя такие жестокие фразы, что бедолага вскоре сдался. В итоге, нам принесли новый суп.

– Вы продолжаете меня пугать.

– Я просто не хотела платить за то, что мне не понравилось, – она беззаботно пожала плечами. – Их так легко напугать. Как и вас.

– Я бы на его месте не выдержала и расплакалась.

– О, я знаю. Я помню, как вы спотыкались во время танца, вы казались такой несчастной, совсем как он.

– Вы были очень жестоки.

– Я вас не держу, если вам что-то не нравится.

– Нет, меня всё устраивает, пожалуйста, продолжайте.

– Сейчас я хотела бы наконец поесть.

– Так это от голода вы накинулись на него, как гарпия?

– Возможно. К слову о гарпиях. Разве они не мифические существа? Вы так и не рассказали мне третий миф. О Гермафродите.

– Уверены, что хотите слушать его за едой?

– Вам не следует переживать обо мне, это мне следует переживать о вас. Каждый раз, рассказывая мне о каком-нибудь мифе, вы словно умираете внутри.

– Какое точное описание. Но я искренне их люблю, не подумайте.

Едва подали второе блюдо и вино, я выпила весь бокал, не раздумывая.

– Это вы для храбрости? – Анна Петровна улыбнулась. – Не бойтесь, как вы могли заметить в нашу последнюю прогулку, я совершенно безвредна, когда сыта. Вам даже могло показаться, что я становлюсь доброй и начинаю размышлять о высоких материях.

– Да, а ещё вас тянуло лежать и не вставать.

– Какой безумец захочет двигаться после еды?

– Так вот, история о Гермафродите, – начала я, Анна Петровна подняла на меня взгляд. – Он был сыном Афродиты и Гермеса и назван в честь обоих родителей – хотя представить себе трудно, как они сошлись без ведома Ареса и Гефеста...

Анна Петровна вдруг стала серьёзной, как никогда.

– Эмилия Фёдоровна собирается нарисовать меня в образе Афродиты, – зачем-то сказала она, постукивая вилкой по тарелке. – Я и забыла, что у Афродиты было множество любовников.

– Так вы всё же знакомы с древнегреческой мифологией?

– Уж об Афродите я знаю.

– Да, ей пришлось выйти замуж за Гефеста, но она его, кажется, не любила, в результате чего случился один из самых знаменитых адюльтеров в человеческой культуре, – я улыбнулась. – Любовь выбрала войну.

Анна Петровна качнула головой, уставившись в тарелку, а мне пришло в голову, что эта история могла бы повториться, выбери она брак по расчёту. Что если бы мы... что если она чувствует то же, что и я? Что если, ходя вокруг да около, мы доберёмся до точки, из которой возврата уже не будет? Что если она и вправду женится? А затем, вместо деятельной, как Гефест, Ростовцевой, вдруг захочет выбрать меня, застенчивое воплощение Ареса в гусарском мундире и женском теле?

Глупости. Какие глупости! Как же опасно слишком много думать! Невольно начинаешь разглядывать шею и плечи Анны Петровны и вспоминать о божьей коровке.

– А Гермафродит? – наконец спросила она.

– Был прекрасным юношей, и это навлекло на него проблемы, как и всегда бывало, когда дело касалось греческих богов. В него влюбилась нимфа, да так влюбилась, что стала преследовать. Однажды она обняла его, пока он купался, и попросила богов не разлучать её с любимым, сделать так, чтобы они были вместе навсегда... Боги, видимо, пребывавшие в страшно вредном расположении духа, объединили их в одного человека, в котором мужское сочетается с женским.

– То есть... все органы?

– Похоже на то.

– Хотела бы я посмотреть... – задумчиво ковыряясь в мясе, пробормотала Анна Петровна.

– Я думаю, он выглядел бы примерно как Софа. Невероятно хорош собой и ни за что не поймёшь, мужчина перед тобой или женщина.

Анна Петровна коротко улыбнулась и вдруг помрачнела.

– Сестра сказала, папа задал вам не очень приличный вопрос, когда вы у нас были. Мне очень жаль.

– Ничего страшного, время от времени такое случается. Это всего лишь вопрос, и я не пострадала, отвечая на него.

– Он человек прошлого века, и не всегда готов признавать, что вы можете быть так же сильны, как любой другой офицер. Что вы способны на то же, на что способны мужчины. В случае с Васей, даже на большее.

– Вы мне льстите. Вы сами способны на большее. На то, на что не способна я.

– Пугать людей и танцевать, не спотыкаясь? Да, это я умею, ещё как.

За обедом мы без конца болтали, шутили над перепуганным до смерти официантом, и всё казалось простым и понятным, как было прежде, но в коляске, возвращаясь к дому княгини, мы замолчали, и тишина тяжёлой мраморной плитой придавила нас, двух жалких червей.

– Остановите здесь, пожалуйста, – вдруг попросила Анна Петровна. – Мне нужно выходить, – повернувшись ко мне, сказала она. – Клянусь, я бы хотела быть сегодня на балу, хотя бы ради вас, но меня зовёт мой долг перед подругами. Не думайте, что я от вас бегу. Это был замечательный обед, как глоток свежего воздуха.

Я бросила взгляд на её губы и тут же мысленно дала себе пощёчину.

– Вы имеете в виду глоток отвратительного супа? – я заставила себя улыбнуться.

– Не без этого.

Мне всё ещё хотелось взять её за руки и поцеловать их, и пусть она никогда не отнимает их от... моих ключиц.

– Здесь живут ваши подруги? – спросила я.

– О, нет, нет. Эмилия, как вы знаете, хочет на холсте превратить меня в Афродиту. Здесь её московская студия. Она попросила меня пару часов позировать для набросков, чтобы... изучить меня, как модель.

Я застыла. В моей голове Ростовцева произнесла слова Димы: «Вы просто не представляете, как я могла бы вас нарисовать». Анна Петровна неловко пожала плечами.

– Я уже была у неё один раз на этой неделе.

– Надеюсь, процесс идёт хорошо.

– Просто замечательно, – она кивнула.

– Удачи вам.

Она снова кивнула и вышла из коляски. От потери веса экипаж тряхнуло вместе со мной. Возница уже собирался трогать, но я остановила его, спрыгнула с коляски и ухватила Анну Петровну за руку, прежде чем она успела отойти. Она удивлённо уставилась сначала на мою руку, держащую её ладонь, а затем на меня.

– Знаете ли вы, что Афродиту обычно изображают обнажённой? – негромко спросила я.

– Вы снова сомневаетесь во мне? Знаю. И Эмилия бы не зашла так далеко, – пристально глядя мне в глаза, ответила Анна Петровна. – Даже одна просьба такого рода могла бы уничтожить мою репутацию как здесь, так и дома. Признайтесь, вы переживаете о моей чести или ревнуете меня, поручик?

– Хоть раз назовите меня по имени! – в отчаянии воскликнула я.

– Ответьте на мой вопрос.

– Разумеется, я переживаю о вашей чести! – возмутилась я.

Она зло смотрела на меня в ответ. Так я поняла, что она ожидала от меня совсем других слов.

– Приятно знать. Но позвольте мне самой беспокоиться о ней, Евгения Александровна.

У меня по спине пробежались мурашки. Она вырвала свою ладонь из моей и зашагала прочь. Я в отчаянии запустила пальцы в волосы, села в коляску и гаркнула вознице:

– Чего стоишь? Трогай уже, чёрт тебя побери!