X. Фокус с исчезновением

Ирина появилась из ниоткуда, как фея-крёстная в сказке, и обаятельно улыбнулась Оле-овечке и муслиновой Наташе:

– Мадемуазель, что бы вам ни предложил Анненков за такое внимание к его персоне, я удваиваю эту цену и плачу наличными прямо сейчас, – она поцеловала ручку у каждой из них.

– Вы знакомы с Демидовым? Мой однополчанин и хороший друг. А это Ольга и Наталья, подруги Эмилии Фёдоровны, – коротко представила их я.

– Знаете ли вы, что я однажды спас его на поле боя? Анненков был тяжело ранен в ногу и потерял много крови. Его конь погиб, и мой конь – тоже погиб, словил французскую пулю, и мне пришлось вытаскивать Анненкова на своём горбу, – продолжала Ирина.

– Правда ли это, поручик? – воскликнула муслиновая Наташа.

– Разумеется. Подтвердите, Анненков?

– Да. Я был ранен в бедро, – закивала я, с готовностью поддерживая Иринину ложь.

– Не томите, расскажите поподробнее, мы хотим знать всё, – заулыбалась Оля-овечка.

Я только и успевала, что хлопать ресницами: мне никогда ещё не доводилось видеть Ирину в её стихии, во всю очаровывающей дам. На последних балах она держалась особняком и не усердствовала, оказывая кому-либо знаки внимания – полагаю, из-за Ксении Евграфовны, – а прежде мы бывали на балах все вместе крайне редко, гораздо чаще нас можно было увидеть в ресторане или катающимися вчетвером по ночному городу, и даже наши разговоры почти не касались чего-либо кроме службы и дел семейных.

– ...и одна из моих наград, – видите, вот эта? – меня наградили ею как раз за тот случай.

– Я почти не помню, как всё было – от кровопотери в голове всё мутнеет, – но героизм Демидова я не забуду никогда, – поддержала я.

– Премного благодарен, ты мне так редко говоришь это в личных беседах, – фыркнула Ирина. – К слову о личной беседе, княгиня передала мне, что у неё к тебе есть один разговор. Поспеши, пожалуйста, вечер уже подходит к концу.

Дамы наперебой расстроенно попрощались со мной, потребовав дать слово, что это не последний наш разговор, и наконец отпустили меня восвояси. Ирина стала проникновенно рассказывать им о Бородинском сражении, а я ретировалась, взглядом выискивая в зале княгиню и благодаря бога за своё чудесное спасение.

Мне и в голову не приходило, что всё это было подстроено, поэтому я с тоской оглянулась на Анну Петровну, неизменно находившуюся в компании Ростовцевой, прежде чем вместе с княгиней выйти на террасу.

– Давай прогуляемся, голубка моя, я вся спеклась, – княгиня взялась за мой локоть и повела нас вглубь сада, в обход большого лабиринта из зелёной изгороди.

Солнце уже село, и с минуты на минуту должны были начаться сумерки. Небо ещё переливалось розовым, но должно было вот-вот уступить всепоглощающей синеве. В саду, помимо нас, прогуливалась парочка, держащаяся за руки, и на ступеньках террасы, ведущих в сад, сидела Цешковская, забавно скрючившись и покуривая трубку. Она отсалютовала нам трубкой, когда мы прошли мимо.

– Я помню, как я тебя только нашла...

– Ваше Сиятельство, неужели вы хотите устроить мне вечер ностальгии? – я нахмурилась.

– Слушай, внимай мудрости старших и не смей перебивать, – приказала она.

Я повиновалась.

– Так вот, я помню, как я тебя только нашла. Какая ты была румяная, но перепуганная, хотя всё время хвасталась, что тебе не страшно, пусть государь хоть на плаху тебя посылает за дерзость – море тебе было по колено. А ты себя помнишь тогда?

– Кажется, я была чуть более худой.

– Брось это, вот я раньше действительно была худой по сравнению с тем, что сейчас, а ты до сих пор такая. Это всё ваши обтягивающие мундиры, одни расстройства с ними. Не жалуйся старой женщине на талию, это неприлично.

– Простите, Ваше Сиятельство, больше не повторится. И всё же, зачем вы зовёте меня голубкой? Какая же из меня голубка?

– Вся синяя, очевидно. А кого мне ещё звать голубкой, если о тебе я заботилась дольше всех? Софу? Она скорее страус. Ирина? Ворона вороной. Сашка?..

– Кто Сашка? – с застенчивой улыбкой спросила я.

– Кошка, которая гуляет сама по себе. Видишь, все самостоятельные, у всех есть семья, только мы с тобой совсем одни.

– Екатерина Алексеевна, у вас ещё столько родни осталось, – возразила я. – Рано вы записываете себя в одиночки.

– У родни свои заботы, родня приедет навестить тебя из чувства долга раз в пять лет, как Сазоновы, а что ж мне делать между их визитами? Помирать? Рано мне ещё помирать, моя бабка родила пятнадцать детей, переболела оспой, женила всех детей до последнего и померла только на девяностом году жизни, вот и я собираюсь жить никак не меньше. Но жизнь, конечно, будет невесёлая. А знаешь, почему?

Она пристально посмотрела на меня своими усталыми глазами. Я покачала головой.

– Не знаю, Екатерина Алексеевна.

Нас обступала прохлада, дышать становилось всё легче. Я вдруг поняла, как тяжело мне было весь вечер оттого, что в мундире было не продохнуть, и расстегнула его. Кто меня здесь увидит, нарушающую правила хорошего тона? Разве что мухи, да княгиня, которая была для меня едва ли не матерью. Уж она будет меня осуждать в последнюю очередь.

– А всё потому, что я одна, у меня нет жены, о которой я могла бы заботиться и которая бы заботилась обо мне. Судьба решила, что я буду вспоминать одну-единственную женщину до конца своих дней. И, хоть скорбь уже улеглась в моей глупой душе, от этого не легче. Вся моя жизнь может пройти в мыслях о том, где и что я сделала не так, что я могла поменять, что было бы, если бы я всё поменяла...

Я кивала, догадываясь, что она, возможно, говорит о той самой близкой подруге – она упомянула о ней лишь раз в нашу первую встречу, чтобы убедить меня в том, что её намерения чисты. Ни Цешковская, ни слуги, ни её подруги-ровесницы из числа бывших фрейлин Екатерины II ничего об этой загадочной незнакомке не знали.

– Но дело в том, что прошлое не изменишь. Только я буду бередить старые раны, они будут болеть, пока совсем не онемеют, пока я не онемею и не забуду, каково это было – чувствовать. Я не хочу такой жизни для тебя, дорогая.

Мы завернули за угол, прошли под резной железной аркой, увитой плющом, и двинулись вперёд. Мои сапоги цокали по каменной дорожке, и мягко постукивали туфли княгини. Где-то совсем близко, прямо рядом с нами, надрывно, протяжно и переливчато запел соловей.

– Я знаю, к чему вы клоните, Ваше Сиятельство. Найти жену, не быть одной. Мне кажется, мы это уже сто раз проходили и выучили назубок.

– Ничего ты не знаешь. Ты не знаешь, как мне было тяжело. Никто не знает – не то чтобы я виню тебя в этом, так что не думай: «О боже, княгиня совсем с ума сошла!» Мы были подругами столько, сколько я была при дворе. Она ещё была малышкой, когда я только оказалась во дворце. Но какой же она была прожорливой и шустрой! Мы все нарадоваться не могли...

Она перевела дух. Я замедлила шаг, чтобы ей не приходилось напрягаться.

– Давай присядем у фонтана. Ты знала, что тут три фонтана?

– Мы видели только один, когда подъезжали, – я кивнула.

В сущности, мне было совершенно плевать, будь у Ростовцевых хоть сотня фонтанов, отстрой они хоть свой собственный Петергоф. Мы сели на край фонтана – довольно простого, с круглым основанием и с чашей в центре, из которой в небо бил бурный поток.

– Самая безумная девчонка при дворе. Всех царских детей могла поднять на уши, выловив в пруду одну несчастную лягушку или притащив невесть откуда огромного майского жука. Как визжали маленькие великие княжны, это что-то!

Я кивала, чувствуя, что должна уважить свою покровительницу покорностью.

– Но когда она выросла – она вытворяла и не такое. Все с упоением вспоминали те времена, когда единственной проблемой было, не притащила ли она с улицы ужа, чтобы поселить его в своём ночном горшке...

– Кто же это мог такое вытворить? – я невольно усмехнулась.

– Анастасия Павловна, разумеется.

Княгиня вдруг ловко вернула мой интерес. Я потрясённо воззрилась на неё.

– Великая княжна Анастасия Павловна? Вы не шутите? Вашей близкой подругой была сама Анастасия Павловна? Почему вы молчали?

– Я как была придворной дамой, так ею и осталась, а таким историям настрого запрещено покидать стены дворца. Но ради тебя я вытащу её маленький кусочек. Может быть, хоть это тебя тронет.

– Вы были подругами?

– И любовницами, – княгиня легко улыбнулась. – Одно другому никогда не мешало. Правда она не любила меня так, как я любила её. А когда полюбила кого-то так же сильно, совершила непоправимую ошибку.

– Вы знаете, что с ней случилось?

– Она быстро жила и быстро умерла. Так случается, – княгиня грустно улыбнулась. – Я обещала тебе кусочек истории, а не всю подноготную на августейшую особу.

– А император как-то замешан в её гибели?

– Женя.

– Простите, – я виновато потупила взгляд.

– Я не могу её забыть, наверное, никогда до конца не забуду. И я не хочу тебе такой судьбы. Теперь ты меня понимаешь?

Я слабо пожала плечами. За спиной журчала вода, всё так же громко и бесстыдно кричал соловей, и мне показалось, что все они меня осуждают. Я и сама с радостью присоединилась бы к этому осуждению, но это было бы уже слишком.

– Мне нужно время. Я не привыкла действовать.

– Ты? Не привыкла действовать? Но живёт же где-то глубоко в тебе та сумасбродная девчонка, которая однажды сбежала из дома?

– Может, эта сумасбродная девчонка боится выйти наружу и поставить под удар своё разбитое сердце? – предположила я.

И рискнуть быть отвергнутой за всё, что она когда-то натворила?

Княгиня взяла меня за руку и заглянула мне в глаза.

– Страх будет всегда. Я знаю, я прожила достаточно, чтобы в этом убедиться. Но он не должен тебя останавливать. Разве ты не боялась, когда шла в первый бой? Разве не думала повернуть и спрятаться от всего на свете?

– Можете считать мои слова бахвальством, но я не боялась. Нисколько. Для меня тогда было великой радостью и честью умереть за Родину и за царя, – без тени сомнения ответила я.

И всё это было чистой правдой. Врать о таких вещах я просто не умела, и не умею до сих пор.

– Готова умереть за людей, которых даже не знаешь, но не готова переступить через себя ради собственного счастья? Воистину, чему вас, молодёжь, только учат? Что ж мы будем делать, когда вы все героически сгинете?

– Не сгинем, Екатерина Алексеевна, – с улыбкой сказала я.

– Милая моя, но ты была такой несчастной, такой сломанной, такой измученной с тех самых пор, как вернулась к нам с того света той зимой. Я никогда не видела тебя такой. Я знаю, что ты многое пережила, я лишь хочу, чтобы ты позволила себе стать хоть чуть-чуть счастливее.

– Спасибо, – я часто поморгала, чтобы не заплакать, и навернувшиеся было на глаза слёзы отступили. – Однажды я попробую, обязательно. Однажды я не испугаюсь.

Однажды я научусь достаточно хорошо врать, и мои скелеты никогда не будут выпущены из шкафов.

– Тебе не нужно дожидаться эфемерного однажды. Если я всё сделала правильно, то сейчас она должна ждать тебя у первого фонтана, прямо напротив террасы, сразу за изгородью.

Я замерла.

– Что?

– Как что? Беги быстрее, не заставляй мою внучатую племянницу ждать! – приказала княгиня. – Иначе я на тебя всех собак спущу, и не посмотрю, что ты моя любимая подопечная. Вставай-вставай! Чему вас только в армии учат?

– Софа рассказала вам? – ошеломлённо спросила я.

– Конечно, ведь Аня, прям как ты, никогда ничем со мной добровольно не поделится, – проворчала она.

– Анна Петровна... там?

– Да, там. Не заставляй меня повторять дважды.

– И она ждёт меня?

– Не знаю, чего ей наплели девочки, но заманили они её туда ради тебя. Хватит сидеть! А ну встать, поручик!

– Я не смогу, Екатерина Алексеевна, я точно не смогу...

– А знаешь, кто сможет? Эта пигалица Ростовцева. Она, конечно, женщина редких талантов и редкого обаяния, но я сомневаюсь, что она может дать Ане верность и спокойную жизнь.

Как смело, однако, было со стороны княгини предполагать, что спокойную жизнь ей обеспечу я, ходячая проблема, так и не вернувшаяся с войны.

– Кто же я такая, чтобы разрушать планы Анны Петровны?

– А кто такая Ростовцева, чтобы стоять между вами? Женя, я для чего тебе всё это сейчас говорила? Лучше сделать и сотню раз пожалеть, чем до конца жизни жалеть, что ничего не сделала. Не будь мной, будь лучше меня.

Я глупо улыбнулась.

– Я так боюсь её, Екатерина Алексеевна.

– Её вся семья боится, но она такая же несчастная девочка, как ты. Иди, иначе придётся ждать однажды.

Несколько мгновений мой разум метался в чистейшей агонии, и вдруг вместо хаоса я, словно наяву, увидела, как Анна Петровна лежала на ковре напротив, щурилась от солнца и всё равно внимательно смотрела на меня, уложив голову на мой фрак. И как я потом надевала его, чтобы отправиться назад, и она смеялась, потому что он был весь мятый. Зато на нём остался едва уловимый запах её духов...

Может, возможно усидеть на двух стульях? Может, она ничего не узнает? Может, ужасы останутся позади, и я смогу начать новую жизнь?

Я вскочила с края фонтана, оглянулась и поняла, что самый верный путь к тому, первому фонтану – через лабиринт. Сорвалась с места, пробежала несколько метров, а потом вдруг остановилась, подскочила к княгине, коротко обняла её за плечи, поцеловала в щёку и прошептала:

– Спасибо вам.

И снова побежала прочь, в зелёную тьму кустов изгороди. В полутьме лабиринт казался вдвое больше, чем при свете, и я то и дело попадала в тупики. Это была ужасная идея – худшая идея на свете. Я вышла к фонтану, и мне показалось, что дом Ростовцевой совсем близко, но у фонтана не было Анны Петровны. Я оглянулась, нарезая вокруг него круги, точно загнанный зверь, и вдруг поняла, что не вижу вход на террасу, а вижу левое крыло особняка.

Я вышла ко второму фонтану, а не к первому.

– Чёрта с два!

У меня не было сил ругать себя за эти слова, как порядочная христианка, у меня были силы лишь чтобы ругать себя за то, что я не обошла лабиринт. И вот я снова бежала, заворачивала в тупики, возвращалась и искала выход, а дом как будто не двигался с места. Как будто и я не двигалась с места.

***

– Боже мой, какая духота, пойдём, посидим снаружи? – Ася схватила Анну Петровну под руку, и незаметно для неё переглянулась с княжной Даудовой, с улыбкой следившей за происходящим.

Княжна запустила свою часть хитрого Ирининого механизма, и довольно попивала шампанское, наблюдая за его работой. А Ася вывела Анну Петровну на террасу, где прохлаждались старики, в том числе Цешковская, нашла взглядом фонтан за изгородью и направилась туда.

– Вода, о боже, живительная прохладная влага, какое счастье! – Ася, впрочем, нисколько не притворялась, ей и вправду было очень жарко.

Она села на край и опустила руку в прозрачную воду. Анна Петрова пристроилась рядом, перед этим придирчиво осмотрев бортик фонтана и смахнув с него только ей видимую грязь.

– Ну, что? Тебе стало легче? – спросила она у Аси.

– Я всё ещё не могу оправиться после потери львов. Но я на пути к исцелению, – Ася улыбнулась, посмотрев на стремительно темнеющее розовое небо. – Мне нужна будет твоя помощь на следующей неделе. Пожалуйста, не оставляй меня наедине с этим хаосом. Маша отказывается решать вопрос с тортом...

– Ты придумала слишком сложный торт, я Машу не осуждаю.

– Я придумала идеальный торт, но вы все отказываетесь проникнуться моей идеей! А ещё за вечер до свадьбы мы с Тонечкой и остальными хотели собраться у меня. Присоединяйся к нам. Будем гадать и пить вино.

– Гадать на чём? – усмехнулась Анна Петровна. – На твоих первых седых волосках?

– Да мало ли... Маша тоже будет тебя приглашать, отказывай ей, я тебя первая позвала.

– Как я могу отказать хоть кому-то из вас?

– Ладно, мы к этому вопросу ещё вернёмся. Как у тебя идут дела? Я места себе не нахожу из-за свадьбы, и совсем забыла о тебе, а тебе в разы тяжелее, должно быть?

– Мне грех жаловаться, – Анна Петровна пожала плечами.

– Как твои поиски? Прошёл месяц, они увенчались каким-никаким успехом?

Ася с улыбкой наклонилась чуть вперёд, в её глазах играл азарт – она жаждала новой сплетни, ведь сплетня, очевидно, была, раз её так загадочно попросили прогуляться с подругой около фонтана ровно в девять часов вечера? Кто-то хотел встретиться с Анной Петровной, а ей даже неизвестно, кто! Так дело не пойдёт. Лучшая подруга не должна пребывать в неведении!

– Я не надеялась на успех, когда приехала, если честно. Я надеялась, что провалюсь, докажу родителям и сестре, что я бесполезна, и всё вернётся на круги своя. Москва как всегда: приедешь, три дня радуешься теплу, а затем начинаешь скучать по холоду и дождям, потому что становится слишком жарко...

– Ань, я тебя не про погоду спросила, – Ася недовольно тряхнула головой.

– Я думала, у меня нет шанса поймать даже взгляд Ростовцевой, а теперь я здесь, и она успела нарисовать мой портрет и сделать мне тысячу комплиментов, хотя я молчала почти весь вечер.

«Ага, значит, Ростовцева...» – Ася мысленно сделала заметку на будущее. Подстроила ли всё это Ростовцева? Но зачем ей скрываться?

– Так..?

– Трудно сказать, к чему это приведёт. У неё бывают фаворитки, и она меняет их как перчатки. И я не знаю, возможно ли добиться чего-то большего. И нужно ли мне это большее, – Анна Петровна вздохнула и тоже опустила руку в прохладную воду фонтана.

– Значит, теперь ты не знаешь, хочешь ли жену...

– Я хочу, но что если всё поменялось? Всю жизнь я была для кого-то той скучной девушкой, с которой ты расстаёшься, потому что ищешь истинную любовь. Или приданое побольше. Это мне все говорили, что я такая замечательная, но только как подруга, а теперь я думаю точно так же? Это ужасно, лучше бы меня бросили. Лучше бы я вернулась домой.

– Москва смущает.

– Очень смущает, – Анна Петровна покачала головой.

– Но кто ж тогда подослал меня привести тебя сюда, если не Ростовцева? – вслух стала размышлять Ася.

– Прости, что? Тебя подослали?

Анна Петровна широко распахнула глаза и схватила Асю за руки.

– Ты нарочно привела меня сюда?

– Нет, мне действительно было жарко. Такую духоту нарочно не придумаешь! – возмутилась Ася. – Но да, мне сказали, что мы должны сидеть у первого фонтана ровно в девять.

– Кто тебе сказал? – Анна Петровна сощурилась.

– О, эта милейшая дебютантка, чёрненькая такая, со сложным именем. Кажется, она с Кавказа... какая-то княжна.

Анна Петровна не была знакома с княжной Даудовой, более того, она намеренно не погружалась в изучение вопроса кто из девиц клуба в этом году выходит в свет впервые. Она нахмурилась, отпустила Асины руки и похлопала ладонью по поверхности фонтана, вслушиваясь в плеск воды.

Конечно, нельзя исключать вероятность существования какой-нибудь тайной воздыхательницы, о которой она совершенно ничего не знает. Но вероятность эта стремится к нулю, как сказала бы Лерочка. В таком случае, список сокращается всего до двух девушек. Это либо Ростовцева – но этот почерк не похож на её напористость и открытость, – либо...

Анна Петровна отряхнула руки от воды, положила на колени и крепко сжала.

– Понятия не имею, кто это.

– Я тоже, но уже, должно быть, девять. Согласно данным мне распоряжениям, – ответственно начала Ася, – я должна оставить тебя одну. Ни пуха, ни пера, дорогая.

– К чёрту, – совершенно растерянно пробормотала Анна Петровна.

Ася напоследок пожала её руку и исчезла за изгородью, а она осталась сидеть на бортике фонтана, оглядываясь при каждом шорохе, доносившемся из сада. Смеркалось, но она всё равно на всякий случай посмотрела в своё отражение в воде, заправила за ухо завитую чёлку, а потом снова вытащила её, потому что оказалась недовольна результатом. Отражение колыхалось на поверхности и следило за ней.

Шли секунды, Анна Петровна посмотрела на небо, закинула ногу на ногу и подпёрла подбородок кулаком. На шорохи в кустах она уже не обращала внимания, и тем лучше это было для тех, кто сидел там и шуршал.

– Где она? – шёпотом возмутилась Софа.

– Опаздывает, – констатировала Ирина.

– И без тебя знаю. Но у неё нет времени на опоздания!

– Девять часов и четыре минуты.

– Она заблудилась? Она точно заблудилась. Или струсила, чтоб её! Я сейчас схожу за ней.

Софа двинулась прочь, злая, как целый улей пчёл, но Ирина вдруг схватила её за шкирку и притянула обратно.

– Смотри!

На террасе показалась Ростовцева, и они пригнулись, чтобы спрятаться позади живых стен лабиринта. Окинув взглядом сад, Ростовцева спустилась по ступенькам и, повернув за изгородь, нашла у фонтана Анну Петровну. Та вздрогнула от неожиданности и вскочила с бортика.

– Ах, вот вы где прячетесь! Вам стало нехорошо? Всё в порядке? Я вас везде искала.

– Вы... искали меня? – переспросила Анна Петровна.

– Разумеется. Вечер не будет окончен как надо без вас, – она подошла к ней и протянула руку. – Пойдёмте.

Софа, казалось, корчилась в предсмертной агонии – она бесилась и била руками воздух. Ирина сжала губы. А Анна Петровна взялась за руку Ростовцевой.

– Но это были вы? – уточнила она, неопределённо взмахнув свободной рукой.

– Это я... да. Вы ждали кого-то ещё?

– О, нет, вовсе нет. Я никого не ждала, кроме прохлады. Лето просто безумно жаркое, не находите?

– Для Москвы вполне обыкновенное, для Петербурга – возможно, противоестественно жаркое. Но и мы не в Петербурге.

– Вы часто бываете там?

– По делам Академии художеств. Время от времени меня приглашают преподавать, – она кивнула и внимательно посмотрела Анне Петровне в глаза. – Вы идёте?

Анна Петровна оглянулась, но надежда в её взгляде угасла, когда она увидела позади лишь тёмные очертания пустого лабиринта.

– Всё правда хорошо? Вы меня не обманываете? – спросила Ростовцева, сжимая её руку в своих.

– Всё хорошо.

В кустах вновь едва слышно зашуршали два разведчика:

– Она Женьку ждала, говорю же тебе, она надеялась, что это будет она! – Софа тряхнула Ирину за плечо.

– Или ей просто надоела Ростовцева.

– Или и то, и другое.

– Тш-ш.

Ростовцева вздохнула, оглянувшись на террасу и дом, в котором уже зажгли люстры в залах на первом этаже.

– Вам не нравится всё это столпотворение? Моя художественная рать? Я никогда не спрашивала у вас, нравятся ли вам на самом деле балы. Нравится ли вам в обществе? – она погладила большим пальцем тыльную сторону ладони Анны Петровны.

– Как оно может не нравится?

– Может, если вы слишком вымотаны, чтобы продолжать вести беседы, улыбаться и шутить.

– Я определённо умолчала от вас одну свою особенность. Эмилия, я не всегда умею шутить.

– Я тоже.

Анна Петровна тепло улыбнулась.

– На вас это не похоже.

– У меня тоже бывают минуты слабости, когда я предпочла бы быть где угодно, лишь бы подальше от людей, – она заглянула ей в глаза.

Где-то в кустах Софа села на траву и закрыла лицо руками, а Ирина слабо похлопала её по голове.

– Мне стоит уйти? – Анна Петровна усмехнулась.

– Нет. Не уходите, – пальцы Ростовцевой коснулись щеки Анны Петровны, и та замерла, тоже глядя ей в глаза. – Наоборот, оставайтесь. Приезжайте погостить. Безо всякой художественной рати. Вы не видели и пятой части всего имения...

– Известно ли вам, что моя семья может позволить себе вывезти меня в Москву в последний раз? Моё время уходит, я стала долгожительницей среди старых дев. Мне нужен не мимолётный роман в красивом особняке. Я ищу спутницу жизни. Поэтому я не могу согласиться на ваше приглашение.

Ростовцева в последний раз провела пальцами по её щеке и медленно опустила руку.

– Вы ищете брак?

– Я ищу стабильность.

– Приму это к сведению. Достойный запрос. Вы не заслуживаете меньшего, – Ростовцева слабо улыбнулась. – А теперь идёмте. Должен же этот вечер когда-нибудь закончиться?

Они обогнули изгородь, скрывавшую фонтан от посторонних глаз, и вышли на террасу. А я вышла из темноты и увидела сидящую на земле Софу и Ирину, постукивавшую ногой по узкой гравийной дорожке. Вид у меня был ужасный: запыхавшаяся, взъерошенная, с мундиром нараспашку и с широко раскрытыми глазами.

– Что это?! – вскрикнула я.

Поначалу Софа показалась мне огромной антропоморфной кочкой.

– Ты... немного опоздала, – сказала Ирина, пропустив мой вопрос мимо ушей.

– Ты специально?! – вскрикнула Софа.

– Нет! Я бежала через лабиринт! Мне показалось, так быстрее! – в ответ закричала я.

– Влюблённые явно глупеют, – Ирина покачала головой.

– Она всегда такой была, а сейчас стала ещё хуже, – процедила Софа. – Она ушла. Мы слышали, мы сидели в засаде.

– Просто... ушла?

Софа молчала. Ирина проверила карманные часы.

– Девять ноль восемь.

– Да чёрт возьми! – вскрикнула я. – Тогда я поймаю её прямо сейчас. В зале.

Софа и Ирина переглянулись.

– Давно бы так, – сказала Софа.

Ирина с улыбкой пожала плечами. Мы едва не бегом вернулись на террасу – по пути я застегнула мундир и торопливо пригладила волосы, – и натолкнулись на Цешковскую, которая продолжала мирно курить трубку. Рядом с ней топтались на месте Сашка и княжна Даудова, что-то выглядывая у дверей, ведущих в зал.

– Вам следует на это взглянуть, – предупредила нас Цешковская.

Она бросила на меня странный взгляд, от которого все мои внутренности невольно сжались. Мы вошли в зал и оказались в самом хвосте толпы, собравшейся вокруг Ростовцевой и некоего накрытого простынёй предмета, который лакеи только вкатили в зал на каталке и опустили на пол.

– Внимание! Это не фокус с исчезновением, а кое-что получше.

Она стащила с предмета простыню, и он оказался гипсовым постаментом, выполненным в виде толстой и короткой ионической колонны с завитками на самом верху и желобками вдоль ствола.

– Я думаю, моей следующей богиней станет Афродита, – Ростовцева широко улыбнулась, кивнула кому-то из гостей, но, должно быть, не получила желаемого ответа, потому что мгновение спустя она нырнула в толпу и за руку вывела из неё побледневшую Анну Петровну. – И я нашла мою новую музу. Мою новую богиню, самую могущественную из всех, ибо её сила распространяется на всё живое без исключения, и способна подчинить себе даже самых грозных богов!

Ростовцева бесстрашно взобралась на постамент и протянула руку Анне Петровне. Та смущённо приняла её, сгорбившись под гнётом всеобщего внимания, и Ростовцева помогла ей подняться и устоять на непривычной высоте, крепко обняв за плечи.

Гости аплодировали, раздался чей-то громкий свист. И я стояла там, как последняя идиотка, чувствуя на себе взгляды подруг, полные сострадания, и не знала, куда деваться, потому что ещё никогда я не чувствовала себя такой жалкой. А Анна Петровна казалась счастливой, и я не осмелилась омрачить её счастье своим признанием.