IX. Положение как никогда безнадёжно

Я нервничала, когда мы ехали в московское имение Ростовцевых, и Софа пыталась меня успокоить:

– Брось, может, не так уж она и богата, как говорят. Кто в Москве может быть богаче нашей княгини?

– Тебе перечислить по фамилиям? – я вздохнула. – Кого тут только нет, для начала, Шереметьевы, Ростопчины, Лопухины...

– Она не может быть так же богата, как Шереметьева, это нонсенс! – возмутилась Софа. – Я уверена, имение скромное, не хуже, чем княгинин Кусковский дворец, но несколько меньше, камернее, уютнее. Деревни наверняка богатые, но старик Ростовцев всегда слыл старательным счетоводом. Вряд ли, знаешь, их дом весь из себя дом Пашкова, белокаменный дворец с террасами, золотыми вазами на крышах, колоннами и резным декором, достойным самого дорогого именинного торта...

Экипаж свернул из берёзовой рощи на большую дорогу, и глазу открылся огромный холм, на котором раскинулся дворец, а вокруг него, точно маленькие грибы вокруг большого, расселись часовня с золотым куполом и бесчисленные беседки, гостевые домики, ротонды, арки.

Я потрясённо смотрела в окно. Сашка присвистнула. Ирина восхищённо покачала головой. Софа начала оправдываться:

– Вот, всё как я и говорила. Похож не на самый дорогой именинный торт, а на третий или четвёртый по стоимости. Какие-то статуи на крыше вместо золотых ваз, примитивно... и видите? Вон тут завитушек на фасаде полно, а вон там их уже мало. И лестница эта мраморная... скромная такая... и сад похож на Эдемский лишь чуть-чуть... господи боже, это что, фонтан?

Софа замолчала, не отрывая глаз от всего этого великолепия.

– Дом потрясающий. Язык едва поворачивается назвать его домом, – констатировала Ирина.

Дом был потрясающим и внутри, и снаружи. Нас всех, включая княгиню, Аусдис и Цешковскую, провели через половину залов дворца, скромная, но гордая экономка буднично рассказывала о том, где был добыт камень для тех или иных колонн, из какой части Франции приехали шторы, и из какой части Италии – мебель, вплоть до того, где веками рос дуб, пока его не срубили и не превратили в ножки для дивана и кресел.

– Обратите внимание на потолки, ручная роспись, это сцены из «Теогонии» Гесиода...

Мы с подругами разом запрокинули головы и увидели, что над нами возвышается пантеон богов во главе с Зевсом, сжимающим в руках молнии. А вокруг рассыпаются образы менее значительных богов, титанов и титанид, нимф, героев, херувимов с совершенно живыми крылышками за спиной – ей-богу, словно их только оторвали у голубей и прибили на потолок.

Наконец мы достигли галереи, где собирались гости. Галерея кончалась высокими белыми дверями, которые были закрыты, и для верности, чтоб уж точно ни один гость не заглянул в следующий зал преждевременно, около них стояли два лакея в красно-золотых ливреях и пушистых старомодных париках. Длинная галерея опоясывала весь первый этаж, и стены её были завешены бесчисленными портретами. Однако стоило нам повернуть, как мы обнаружили, что за углом висят уже пейзажи, а за следующим углом – натюрморты, а за ними – исторические картины, в том числе огромная баталия, изображавшая победоносный поход Александра Македонского.

– Мужики в юбках! Обожаю, – воскликнула Софа, разглядывая воинов. – Вот бы нам такие, я вся вспрела в рейтузах...

– У лошадей морды странные, – Сашка почесала подбородок, задумчиво качая головой.

– И ноги что-то тонковаты, – заметила я.

– Этой картине, должно быть, много десятков лет, а вам всё бы критиковать великое искусство, – одёрнула нас Ирина, а затем присмотрелась к коням. – Хотя морды и вправду странные.

– Скажи! Вон эта как будто бы и едет в атаку и жуёт яблоко одновременно. Зачем лошади человеческие круглые щёчки?

Мы решили даже не пытаться подавлять смешки. В картине нашлось множество конфузов: от смешно скорчившегося мужичка до полуголого всадника, которого от стрел не прикрывала даже туника.

– А это что за белые тушки?

– Киты выбросились на сушу, чтобы посмотреть на Александра Великого! Вон, это же наверняка... плавники? – влезла Сашка.

– Подозреваю, это мёртвые слоны, – сказала я. – Но ни в чём нельзя быть уверенной...

– Добрый день доблестным гусарам! – вдруг раздался между мной и Сашкой голос Анны Петровны.

Я резко повернулась к ней, с трудом подавив желание отскочить прочь.

– Добрый день, Анна Петровна! – раньше всех нашлась Сашка.

– Добрый день, – повторила она, кивнув ей – кажется, Анна Петровна до сих пор не могла вспомнить, как Сашку зовут.

– Добрый день, какими судьбами? – спросила я, но мой голос предал меня и прозвучал слишком высоко.

– Ростовцева нас всех пригласила одновременно, – напомнила Анна Петровна. – А вообще я выгуливаю мою подругу. Они с Машей на грани разрыва помолвки из-за...

– Львов нет, – скорбно произнесла Ася, державшая Анну Петровну под руку. – Львов нет, одни тигры! А ещё рысь и пума.

– Великое горе, – Анна Петровна покачала головой.

– Зачем вам львы и тигры? – спросила Софа.

– Как это зачем? Я всю жизнь мечтала о том, чтобы на моей свадьбе... – и Ася стала, заламывая руки, пересказывать все неприятности, с которыми они уже столкнулись, и все ссоры, которые они с её невестой уже пережили, ведь каждую бутоньерку, каждую салфеточку, каждую десертную ложку нужно было согласовать между собой, а вкусы у них с Машей вдруг оказались совершенно противоположными.

– Вы чем-то расстроены? – Анна Петровна украдкой повернулась ко мне.

– Тяжело не расстраиваться, что ты не первенец графа Ростовцева, когда стоишь посреди всего этого великолепия, – отшутилась я.

Анна Петровна тут же оживилась:

– Могу себе представить, сколько всего нужно помнить и сколько счётных книг вести, чтобы управлять таким дворцом. Ведь это же безумие! Сколько людей нужно держать под контролем, чтобы отдраить всю галерею, весь первый этаж, весь дворец? А чтобы подстричь все кусты в саду и подмести все дорожки?

– Кажется, представлять вам не придётся. Вон сама Ростовцева. Она точно кое-что об этом знает.

Анна Петровна оглянулась. Завитки её чёлки дёрнулись, дрогнули ресницы и губы приоткрылись. Я с тоской заставила себя отвести от неё взгляд, потому что поймала себя на том, что он ползёт по её шее, плечу и к ключицам, словно повторяя вчерашний путь божьей коровки.

Ростовцева вышла в галерею из загадочно закрытого зала, в котором определённо готовилось какое-то развлечение для гостей. Она была как всегда неподражаема и непостижима: её платье было обёрнуто тёмно-синим палантином, закреплённым на плече брошью, чтобы вся эта конструкция напоминала древнегреческий хитон. В одной руке у неё была трость, выполненная в виде меча, а в другой позолоченные весы.

– Добро пожаловать, мои дорогие! – произнесла она со спокойной улыбкой.

Вокруг раздались взбудораженные шепотки.

– Это маскарад?

– Мне ничего не сказали!

– В приглашении было написано...

– Неужели нужно было прийти в костюмах?

– Нет, не нужно, не переживайте! Просто сегодняшний вечер посвящён особому событию, и я оделась соответствующе. Прошу за мной.

Она приказала лакеям распахнуть двери в таинственный зал и повела толпу гостей за собой. Зал был уставлен мольбертами, на которые водрузили самые разные полотна, среди них было больше всего героических и идиллических сюжетов, портретов и несколько весьма недурных пейзажей. Ростовцева прошла мимо полотен к мольберту, стоявшему в центре. На нём во всём её величии была изображена богиня правосудия Фемида: в роскошном хитоне, подол которого развевался на ветру, в золотой короне, с завязанными глазами и с мечом и весами в руках.

– Сегодня на ваших глазах я завершу мою Фемиду, осталось лишь несколько финальных штрихов. Но заставлять вас наблюдать за мной на протяжении пары часов было бы жестоко, правда?

Сияющая от восторга и азарта, она оглянулась и крикнула:

– Заходите!

Из дверей в дальнем конце зала показались двадцать человек – девушки и юноши, женщины и мужчины, разного возраста и по-разному одетые, кто победнее, кто побогаче, кто попроще, кто понаряднее. Они несли с собой папки, полные бумаги, и коробочки с углём, карандашами, пастелью, акварелью и кистями.

– Знакомьтесь, мои добрые друзья из Императорской Академии художеств, и сегодня они будут помогать мне развлекать вас. Я предлагаю вам сделать любое пожертвование в фонд поддержки молодых студентов, а взамен я и мои друзья с удовольствием нарисуем сегодня ваши портреты. Конечно, это будет не масло, которое живёт в веках, а небольшой этюд. Зато его вам придётся беречь как зеницу ока, и, я надеюсь, от этого его ценность будет только выше...

Ростовцева знакомила гостей с каждой художницей и каждым художником, рассказывала, что они пишут и откуда они, окончили ли академию или ещё учатся, какие из выставленных в зале картин принадлежат их кисти. Для всех она находила такие замечательные слова, что я невольно задумалась, как долго она писала и репетировала эту речь. Не может же быть, чтобы она так хорошо говорила на публику безо всякой подготовки!

Ростовцева уже безумно хороша, но тогда она была бы просто... воплощением богини на земле, не иначе. Богатство, талант, красота, красноречие – кто посмеет с ней тягаться? Мне следовало быть реалисткой, уж точно не я.

– Кроме того, Фемида не будет последней из моих богинь, – Ростовцева сделала отступление, рассказав о том, что, кроме Фемиды, уже изобразила Афину, Артемиду и Деметру, и эти картины больше нельзя увидеть выставленными в её имении, поскольку их приобрели для своих коллекций весьма высокие лица. – Правда, признаться честно, я всё никак не решу, какая богиня будет следующей, а выбор весьма велик...

– Кажется, кто-то всё же обошёл ваше пристрастие к древнегреческой мифологии, – вполголоса заметила Анна Петровна, стоявшая рядом.

Я ни на минуту не забывала о её присутствии, если вы вдруг задаётесь этим вопросом.

– Да, это... поражает воображение. Картина... несколько картин – это не пару раз прочитать миф и пересказать.

– Очень много работы. Выглядит бесподобно, – заворожённо согласилась Анна Петровна.

– Детали... очень детальные.

– Вне всяких сомнений. Никогда не пойму, как она это делает. Несравненно, просто несравненно. Слов нет.

Я поджала губы и кивнула. Ростовцева завершала свою речь:

– ...и я надеюсь, сегодня кто-нибудь из вас, мои прекрасные гостьи, вдохновит меня на новую картину. Я снова в поисках музы, которая заставит меня не спать ночами, мучиться творческой агонией... и другими побочными эффектами, которые идут рука об руку с судьбой творца!

Гости зааплодировали и стали рассматривать картины, выбирая, к кому из художников подойти за желанным портретом. Художницы и художники смешались с толпой и живо стали представлять свои полотна, рассказывая, с кого и где писали, откуда черпали вдохновение, какие части были просты в исполнении, а какие стали настоящей задачкой, которую пришлось многократно переписывать.

Вскоре лакеи открыли двери в ещё два зала, где тоже всё было заставлено мольбертами, но на них не было картин, только прибитые к ним листы бумаги. Рядом стояли стулья для художников и моделей и табуретки для художественных принадлежностей. Толпа разделилась натрое, однако это деление не оставалось постоянным, гости то и дело перемешивались, переходя из одного место в другое: одни наблюдали за тем, как Ростовцева, встав у мольберта, завершала работу над своей Фемидой, другие отправились в залы позировать художникам или просто наблюдать за их работой и отвлекать их праздной болтовнёй.

И наша компания разбрелась, кто куда: Анна Петровна утащила Асю и нас с Софой смотреть, как работает Ростовцева, княгиня с Аусдис, Цешковской и Сашкой исчезли в одном из залов, чтобы непременно раздобыть портрет для исландской гостьи, Ирина отделилась от нас и отправилась изучать картины. Нечего было и надеяться, что они с Ксенией Евграфовной вдруг случайно встретятся на одном из мероприятий клуба, та не была частой гостьей в свете, поэтому Ирина из раза в раз грустила в гордом одиночестве, и мы ничем не могли ей помочь.

Анна Петровна расспрашивала Ростовцеву о том, как она добилась такого сияния кожи богини, пока я, как бы между делом, вдруг не вставила:

– Это римское представление о Фемиде, не правда ли? Греки изображали её с рогом изобилия и без повязки на глазах.

– На мой взгляд, римский вариант драматичнее. Это моё личное видение, – ответила Ростовцева, правя скалистый пейзаж на заднем плане.

– Зато греческий... не предполагает, что за проступки человека обязательно покарают мечом.

– Да, и также он не предполагает беспристрастие, которое символизирует повязка. Римляне здорово продвинулись как цивилизация по сравнению с греками и добились несравненно большего, чем их предшественники.

– Греки преуспели в науках.

– И в закрепощении женщин.

– В закрепощении преуспела и вся Россия, но мы же от этого не любим её меньше?

Софа сзади дёрнула меня за край мундира. Я замолчала. Анна Петровна с усмешкой наблюдала за нашей стычкой, а Ася нас и вовсе не слушала – картина явно казалась ей более важным объектом для изучения, чем мои провальные попытки сдерживать ревность.

– Политический скандал? Неужели? В этих стенах? Искусство вне политики, друг мой, – напряжённо произнесла Софа.

– Зачем вы их останавливаете? – спросила Анна Петровна. – Мне было так весело! И всё же Римская империя выигрывает у греков. На мой скромный, не очень образованный взгляд.

– Где была бы эта империя без греков? – возмутилась я.

– На том же самом месте, полагаю, – сказала Ростовцева и зажала одну кисть между зубов, чтобы быстро поправить что-то другой; её левая рука была занята, в ней она держала палитру.

– Все сколько-нибудь важные римляне говорили по-гречески.

Ростовцева достала кисть из зубов.

– Вы же владеете саблей, Анненков, и наверняка вам приходилось убивать людей, чем же вам не нравится меч в руках моей Фемиды? – она сощурилась.

– Именно этим и не нравится. Я предпочитаю более мирный её вариант.

– Не переписывать же мне ради вас картину?

– Нет, разумеется, нет. Прошу прощения. Меня тоже поражают достижения Римской империи, так поражают, что я думаю о них не реже, чем раз в неделю. Однако мне привычнее считать греческую культуру основой всего.

– Вас можно понять, – смилостивилась надо мной Ростовцева.

Фемида с полотна смотрела на меня даже сквозь повязку. Я вдруг поняла, почему я на неё так взъелась. Может, оттого что она словно обещала воздаяние и мне самой?

Несмотря на довольно жаркий день, лёгкая дрожь пробежалась у меня по позвоночнику. Да, эта Фемида и вправду может воздать мне за всё мечом. Она не будет размышлять, наградить меня или не наградить, она будет выбирать между каторгой и казнью.

Софа и Анна Петровна внимательно следили за мной, и я приняла единственно верное в этой ситуации решение: соврала, что на меня ужасно влияет жара, и отправилась на поиски лимонада в один из залов. Ростовцева любезно – я пишу это скрепя сердце, – подсказала мне, что на столиках позади мольбертов есть лёгкие закуски, сладкое и напитки.

Там меня и нагнала Софа.

– Если ты сейчас опять начнёшь отрицать, что... – угрожающе начала она, но я её перебила.

– Я зареклась отрицать то, что настолько очевидно. Но давай посмотрим правде в глаза: у меня нет шансов.

– Как это нет? Ей явно приятна твоя компания, и даже эта глупая ссора её не задела, а только развеселила. Перестань сдаваться. Это было благородно и красиво, когда на тебя заглядывалась дочь полковника, понятия не имевшая, что ты женщина, а теперь это выглядит как будто ты, прости господи, с жиру бесишься!

– Софа, моя соперница – Ростовцева. Ты видишь этот дом? Видишь, как она из ничего рисует великолепные картины? Как она только что уничтожила меня, и глазом не моргнув, кисточку из зубов не доставая! А сколько ходит слухов о том, что в... – я замялась, хотела понизить голос, чтобы не кричать, но Софа уже опередила меня и закончила предложение.

– ...что она хороша в постели? Да-а, этот слух на самом деле похож на правду, – она качнула головой. – Ладно. Но на твоей стороне время. Они общаются, но вы-то с ней променадничаете, и... танцуете иногда...

– Они танцуют на каждом балу по два-три танца. И я не могу знать наверняка, что вне балов они тоже не проводят время вместе.

– Тогда спроси её.

– Ни за что!

– Твоё упрямство однажды доведёт меня до нервного истощения! Вот я сейчас... – Софа на мгновение замолчала. – ...я сейчас подойду к княжне Даудовой и признаюсь ей в том, что скучаю по ней. Смотреть на тебя и ничего не делать – смерти подобно. Ты вгоняешь меня в тоску. А я не хочу быть на твоём месте!

– Поступай, как знаешь. Я этого не одобряю, но я не буду тебя останавливать, чтобы в конце концов сказать: «Я же говорила».

– Козявка ты, Женька.

– Сама козявка.

Софа скрылась среди гостей и мольбертов. Пока я угрюмо пила лимонад, пытаясь прийти в себя, она разыскала в соседнем зале княжну Даудову, позировавшую для одной художницы, одетой в помятый фартук и с побелевшими от пастели пальцами.

– Добрый день, Ваше Сиятельство, – Софа напряжённо улыбнулась и остановилась позади стула, на котором сидела княжна.

Та и бровью не повела, продолжая безмятежно улыбаться и высоко держать голову.

– Здравствуйте, Финкельштейн.

– Собираетесь сделать пожертвование бедным студентам?

– Мой брат уже сделал его, – она едва заметно кивнула в сторону, где её брат что-то обсуждал с другими гостями.

– Нам не выдалось поговорить после того ужина у княгини две недели назад...

– Разве нам есть о чём говорить?

Сердце у Софы бешено колотилось от ужаса, но она не привыкла отступать.

– О том, что обсуждалось на ужине, в первую очередь, – этот ход мог либо убить все её шансы, либо спасти её. – О тюленьем сале, к примеру.

Художница, рисовавшая её портрет, прыснула.

– Знаете ли вы, что тюлени такие же жирненькие, как свинки? – подхватила Софа, улыбнувшись ей. – И в некоторых частях света их едят, прямо как свинок! Там, где совсем нечего есть.

– Чему вы улыбаетесь, месье, это нисколько не смешно! – возразила художница.

– И я ему об этом говорю, – согласилась княжна. – Давайте поговорим, когда мой портрет будет готов? Я не хочу мешать Марине.

– Я настаиваю, давайте поговорим сейчас. Я постоянно думаю о вас и хочу подойти и объясниться, но боюсь, что вас... пугает мой мундир.

– Если бы он меня пугал, я бы попросила вас его снять, – ровно ответила княжна, но Софа всё же заметила, как она слегка залилась краской.

– Я не хочу приходить на балы, бывать в салонах, на приёмах и ужинах, если я не могу там увидеть вас. Сначала это было княгинино наказание. Для меня в первую очередь. Но вы превратили его в наслаждение, – Софа сложила руки на спинке её кресла и опустила голову, чтобы шептать ей на ухо. – И жестоко лишили меня его, едва я успела привыкнуть.

Княжна сохраняла спокойствие, крепко сжимая руки у себя на коленях.

– Мне пририсовать вас сзади, месье? Вы как раз помещаетесь по композиции, – лукаво уточнила художница.

– Не нужно. Я думаю, нет необходимости издеваться над бедным этюдом, – ответила княжна.

– В таком случае, он окончен, – художница отложила пастель. – Если я буду пытаться добавить что-то ещё, он будет перегружен. А вашу лёгкую красоту нельзя перегружать.

Она открепила лист от мольберта, выдернув из него кнопки, сдула остатки раскрошившейся пастели и протянула этюд княжне. Та приняла его и внимательно рассмотрела. Софа настырно заглянула ей через плечо.

Портрет и вправду был лёгкий: светлая пастель превратила княжну из яркой, пугающей своей красотой девушки в образ из снов, неуловимый, постоянно ускользающий от взгляда. Худжница изобразила её в полный рост, весело сидящей на стуле, закинув ногу на ногу и смело расправив плечи.

– Очень красиво, спасибо вам.

– Сходство... да, сходство... она очень похожа, – восхищённо добавила Софа.

– Всегда пожалуйста.

Они отошли к окну, чтобы скрыться от чужих ушей и княжна заговорила, взглянув на Софу:

– Вы для меня загадка.

– Я для самой себя загадка.

– Понимаете, я не знаю, хочу ли я так рисковать.

– Тогда я могу решить за вас: рискните. Разве я причинила вам какой-то вред? Разве я сказала что-то не то? Я искренне, всей душой без ума от вас. Дайте мне шанс. Я знаю, что вы чувствуете что-то подобное. Мы можем... просто продолжать и забыть обо всём.

– Для вас это, может быть, легко, но для меня – ни капельки.

– Почему?

– Я не могу сказать вам прямо сейчас. Однажды, хорошо?

– Я вас убедила? Скажите, если нет, и я сделаю ради вас что-нибудь безумное, с удовольствием и широкой улыбкой выставлю себя полной дурой перед всеми этими помешанными на искусстве... Это и вполовину не так больно, как потерять возможность быть с вами.

– Вы и вправду в отчаянии, София Ивановна? – княжна улыбнулась, теребя в руках веер и время от времени прижимая его к груди.

Что на хитром языке веерных жестов, который Софа знала наизусть, означало: «Вы мне небезразличны».

– Я в отчаянии. В очень отчаянном отчаянии. Иначе я бы здесь не стояла.

– Вряд ли мой брат одобрит ваши ухаживания. Вы ему не очень понравились, несмотря на все ваши анекдоты. Скорее даже, именно из-за них он отнёсся к вам настороженно.

– Дайте мне пару недель, и он полюбит меня, как... не знаю кого. Я умею очаровывать.

– Мне это известно, – княжна подавила смешок, но вдруг её щёки вновь порозовели, и она протянула Софе свой портрет. – Возьмите.

– Что? Нет. Зачем? Это ваш портрет, ваш брат за него заплатил!

– Мой брат заплатил ради приличия. Мы не располагаем крупными средствами для меценатства, но не можем себе позволить, чтобы кто-то об этом узнал. Берите, зачем мне мой собственный портрет?

– Чтобы вы не забывали, как вы прекрасны, – пробормотала Софа и вдруг стала ничем не лучше меня, не способной в присутствии Анны Петровны и двух слов связать так, чтобы они не звучали убийственно приторно.

– Забудешь тут, – княжна настойчиво всучила Софе портрет. – Возьмите, вы когда-то пообещали делать всё, что я захочу. А я хочу, чтобы у вас был мой портрет. Чтобы думать обо мне, – совсем тихо закончила она, нервно откидывая с лица чёрные кудряшки и будто невзначай проводя рукой в гладкой перчатке по шее.

Софа сама не заметила, как приоткрылись её губы. Признаваться девушкам в чувствах – занятие не для слабонервных. Эти слова, этот жест – она и вправду пыталась её убить, не иначе. Княжна подняла на неё взгляд, чуть затуманенный, будто она не могла выбрать, смотреть ли Софе в глаза, на её нос, в какую-нибудь случайную точку у неё на плече или, может... на её губы, которые Софа всё не могла сомкнуть?

– Вы же думаете обо мне, когда вы... совсем одни?

Софа едва не задохнулась. Офицерская выдержка изменила ей.

– Думаю... о вас?

– Когда вы одни, – повторила она, и вновь на её губах играла победная улыбка.

– Кажется, это очень личный вопрос.

– Это очень простой вопрос. Вы только что клялись, что думаете обо мне. Я лишь уточняю, – княжна раскрыла веер и пару раз взмахнула им.

Неужели ей тоже вдруг стало жарко?

– Я...

– Это не ответ.

– Вы правы.

– Права в чём?

– Я думала. О вас, – спотыкаясь, призналась Софа.

– Часто?

– Как подворачивался случай.

– Это тоже не ответ.

– Несколько раз. Довольно долго, если хотите знать.

Княжна Даудова добилась того, что Софа, опытная ныряльщица за жемчужинами, краснела как в ночь своего первого заплыва!

– Очень хорошо, продолжайте в том же духе, – княжна рассмеялась. – А теперь мне нужно уделить немного внимания брату. Я вас найду. Главное, нам лучше лишний раз не попадаться ему на глаза.

Она уже зашагала прочь, как Софа потрясённо крикнула ей вслед:

– А вы? Вы думали..?

– Как вы смеете спрашивать леди о таких вещах? Леди не рассказывают об этом кому попало! – княжна развела руками и направилась к брату, удивлённо наблюдавшему за этой сценой.

Софе казалось, ею можно немедленно заряжать пушку: она выстрелит, как ядро и полетит сметать всё на своём пути, горя едва ли не ярче, чем матушка-Москва три года назад. Оглушённая, она нашла меня в том же зале, в котором и оставила. Я от нечего делать перекинулась парой слов с молодым художником, и он взялся меня нарисовать, заявив, что его вдохновляет... нечто в моём лице.

Позирование оказалось не самой простой задачей. Первые пять минут процесс казался очень лестным – мне уделяли невероятное количество внимания, разглядывая моё лицо, измеряя его карандашом и перенося на бумагу. Но с каждой минутой неподвижно сидеть на месте и смотреть в одну точку становилось в разы тяжелее. Я то и дело ёрзала, незаметно для себя поворачивалась не в ту сторону, и бедному художнику приходилось одёргивать меня.

– Женя, произошла катастрофа, – сзади меня по плечу хлопнула Софа.

– Извините, я могу сказать другу три слова? – осведомилась я у художника.

– Только три. Не отвлекайтесь.

– Я же говорил вам, Финкельштейн – на секунду повернувшись к Софе, сказала я, и снова села прямо, чтобы позировать.

– Это пять слов. Женя, она... я не знаю, что происходит.

– Это я не знаю, что происходит. А ты всё всегда прекрасно знаешь, Казанова недоделанный.

– Ваше благородие, не говорите, иначе на портрете у вас останутся кривые губы.

– Прошу прощения.

– Молчите.

Софа ходила взад-вперёд позади моего стула.

– Может быть, это всё из-за её брата. Может, она и вправду была просто напугана тем разговором за ужином, но она не... Словно только и ждала, когда я приползу к ней на коленях!

– Какая она умница. Ты только чакчиры не протри, пока будешь ползать.

– Женя, мы должны тебе тоже всё наладить.

– Мне нечего налаживать.

– Господин художник, вашей работе сильно помешает, если я немного придушу своего друга?

– Главное, чтобы ваш друг молчал.

– Лицо немного посинеет, – Софа цокнула языком, склонив голову набок, точно мысленно оценивала ущерб, который она нанесёт портрету, если придушит меня, как котёнка.

– Я переживу, – хмыкнул художник. – Но переживёт ли ваш друг?

– Какая разница, если он всё равно собирается помереть в одиночестве в обнимку со своим драгоценным конём? – сквозь зубы процедила Софа. – Днём раньше, днём позже – погоды не сделает.

– Что ты от меня хочешь? – раздражённо вздохнула я.

– У меня только что крылья выросли за спиной, и я желаю тебе того же!

– Ничего не выйдет.

– Если я что-нибудь придумаю, ты обещаешь попробовать?

– Нет.

– Слова решают всё, Женя. Слова. Тебе станет легче, если ты объяснишься с ней. Ты не можешь перекладывать всё на неё.

– Я ничего на неё не перекладываю.

– Прямо сейчас ты как будто требуешь первого шага от неё, вместо того чтобы взять твою маленькую волю в кулак и уменьшить ваши общие страдания.

– Хорошо! Только отвяжись, – на моём языке упрямства это означало: «Боже мой, Софа, умоляю, пожалуйста, не оставляй меня одну и скажи, что делать, иначе я выпрыгну из окна!»

Здесь я, разумеется, утрирую. Даже выпрыгни я из окна, толку от этого было бы мало, ведь салон Ростовцева устроила на первом этаже своего дворца. Кроме того, я могла себе представить, что мне нужно делать, но не могла себе представить, что я беру и делаю это.

– Когда я уже смогу продолжить? – художник приподнял одну бровь.

– Извините, – пробурчала я.

– Ты не пожалеешь! – Софа снова хлопнула меня по плечу, так что я аж подпрыгнула на месте, и ускакала прочь, гремя сапогами.

Но не успели мы с художником свободно вздохнуть и сосредоточиться на нашем общем деле, как к нам подлетела Ростовцева. Её сопровождали две подруги, которых я не имела чести знать. Одна напомнила мне очаровательную пушистую овечку: от бесчисленных рюшей на платье до туго завитых светлых волос, обрамляющих большие глаза, до её подпрыгивающей походки – всё в ней напоминало об этом чудесном животном. Вторая была едва ли старше княжны Даудовой, вся в белом муслине, аккуратная и учтивая.

– Не беспокойтесь, поручик, я пришла с миром. Или даже заключить мир, – начала Ростовцева. – Дима, модель вас слушается?

Художник, рисовавший меня, сморщился.

– У меня бывали и послушнее. Терплю только потому, что типаж у вас действительно любопытный.

– Извините. И спасибо. За типаж, – на всякий случай добавила я.

– Так вот, – начала Ростовцева, привлекая к себе всё моё внимание, – это мои добрые подруги: Оля и Наташа. Они хотели познакомиться с вами ещё на балу у Зверевых, но вы, кажется, куда-то испарились прямо в разгар праздника.

Она по очереди указала на каждую из них, и я, вновь успешно забыв о том, что меня рисуют, попыталась было встать, чтобы поцеловать им руки. Дима бросил на меня гневный взгляд, и я замерла на месте. Девушки посмеялись, но по очереди протянули мне руки и я, как того требует этикет, послушно поцеловала каждую из них. Дима бормотал что-то себе под нос, черкая карандашом.

– Вы хорошо получаетесь, поручик, – заметила одна из девушек, Оля-овечка, заглянув за мольберт.

– Спасибо.

– Получится лучше, если свести движения к минимуму, – фыркнул художник.

– На этом я вас оставлю. Я уже закончила с картиной, приходите взглянуть ещё раз. Надеюсь, вы не держите на меня зла за то, что моя Фемида не совпадает с древнегреческой? – Ростовцева улыбнулась, как улыбается полководец, выиграв очередное сражение.

– Я не могу держать на вас зла, – заверила я её, и она склонила голову и двинулась к другим гостям.

А её подруги атаковали меня вопросами и флиртом. Впрочем, стоит отдать должное Наташе, она по моей просьбе принесла мне со стола пирожное, и, продолжая их слушать и пытаясь отвечать, я хотя бы не чувствовала голода. Мой портрет был успешно окончен и Дима, вместо того чтобы вручить его мне, попросил меня встать, отойти от мольберта на пару шагов и оценить результат сначала издалека. Этюд он выполнил полностью карандашом, проштриховав тени на моём лице и мои волосы – он изобразил исключительно мою голову, шею и воротник мундира.

Смотреть на саму себя было неловко, хотя портрет получился недурным, но ещё более неловко мне стало, когда Дима, едва Оля и Наташа на что-то отвлеклись, вдруг сказал, не отводя взгляда от рисунка:

– Я бы нарисовал вас ещё как-нибудь, в вас есть что-то от... юного Байрона. У меня есть своя студия, где нас с вами никто не будет отвлекать.

– Правда?

Он повернулся ко мне, заглянул в глаза, покусал конец карандаша, и изрёк:

– Вы просто не представляете, как я мог бы вас нарисовать.

Я едва не рассмеялась в голос, вспомнив рассказ Анны Петровны об однокурснике её брата.

– Нет, это вряд ли, – прищурившись, серьёзно сказала я. – Видите, скольким дамам я должен оказывать внимание? Всё время расписано поминутно.

– Я могу оставить адрес.

– А я оставлю вас с носом.

Так мы и разошлись, но не с Олей и Наташей. Они преследовали меня весь вечер, куда бы я ни пошла, и отвязаться от них было невозможно, хотя всё моё существо по старой доброй традиции жаждало одолжить у Сашки фляжку, выйти на террасу, спуститься в сад, заблудиться в лабиринте и напиться.

В один прекрасный момент через весь зал я встретилась взглядом с Анной Петровной и, насколько могла, изобразила на лице муку и страдания. Она засмеялась, прикрыв рот рукой, и пожала плечами, так и не придя мне на помощь. Рядом с ней стояла княгиня и хвалила Ростовцеву за занятия благотворительностью, однако в какой-то момент разговор вдруг резко ушёл не в то русло.

– Мне кажется или как сваха вы несколько сдаёте позиции, Екатерина Алексеевна? – спросила Ростовцева, пригубив вина.

– Я? Сдаю позиции? Ни за что. Но мои подопечные настолько безнадёжны, что в этом году я решила вплотную заняться моей подругой по переписке Аусдис. Она из Исландии, очень бедной страны... Знаете ли, они там едят протухшее мясо акул! – она указала на Аусдис.

Аусдис неподалёку как раз рассматривала свой портрет. Художница, рисовавшая её, что-то пыталась ей объяснить на ломанном французском. В ответ Аусдис воскликнула:

– Сколько чудес в коровьей голове!

– Готова поспорить, это очередная исландская пословица, – нервно улыбнулась княгиня.

– А ведь иной раз ни один сезон не проходил без того, чтобы вы не устраивали для кого-то грандиозную свадьбу.

– Тогда это были не совсем свадьбы...

– А сейчас они могут быть полноценными! Не теряйте хватку, Ваше Сиятельство, иначе я разочаруюсь в любви, – она улыбнулась стоявшей рядом Анне Петровне, та закивала, делая вид, что слышала всё до последнего слова.

Тем временем, в соседнем зале Софа собрала экстренное заседание Высокой коллегии по делам лесбийской любви в расширенном составе. Ирина глотала лимонад и обмахивалась невесть откуда взявшимся у неё веером, Сашка закидывала в рот виноград, Цешковская переминалась с ноги на ногу, княжна Даудова растерянно пыталась понять, для чего её пригласили. Софа оглянулась, передёрнула плечами и обрисовала ситуацию:

– Положение как никогда безнадёжно. Нам нужно совершить невозможное: заставить Женю признаться Анне Петровне в чувствах.

– Никого нельзя заставить признаться в... – начала Ирина, но была прервана.

– Всё ухудшает тот факт, что предполагаемая соперница – Ростовцева. У Женьки против неё... даже не знаю, немного мускулов на руках и привлекательная мордашка. В общем, всё против нас. Но я верю, что шанс есть даже у неё.

– Понятно. Идеи? – потребовала Ирина.

– Идей нет, – сложив вместе ладони, подытожила Софа. – Я собрала вас, чтобы вы что-нибудь придумали, а я только произнесла воодушевляющую речь в конце.

Ирина покачала головой.

– Хорошо. Тогда нам нужно устроить это в саду. Чего только не происходит в садах под луной, уж поверьте. Помимо прочего, Жене явно понадобится тишина и отсутствие свидетелей, она излишне скромная, – Ирина прищурилась, обвела взглядом команду, с которой ей придётся работать, и тяжело вздохнула. – Действовать будем скрытно. Значит, вы, Евпраксия Ильинична, поговорите с княгиней, нам понадобится её помощь. Только тихо. Вы, Джавахир, поймаете для нас подругу Анны Петровны, а я в это время...

И она изложила свой план действий, замысловатый, не без лишних переменных, абсолютно не гарантирующий успех, но все с истовым рвением принялись претворять его в жизнь.