VIII. Худшие невесты во всей Москве

На следующее утро перед выходом я поправляла и без того идеально сидевший на мне мундир. Мне всё казалось, что я недостаточно стройна, что корсет нисколько не помогает, что из-за вылезшей из рукава ниточки Анна Петровна откажется со мной говорить, что сапоги недостаточно блестят, и идеально выглаженные *чакчиры (ещё вчера мне казалось, что они в полном порядке) как будто начали топорщиться на коленях.

– Нина Матвеевна! Нина Матвеевна, помогите, пожалуйста! Подойдите на минутку! – крикнула я из прихожей.

Экономка не отвечала, но я услышала чьи-то голоса в большой гостиной, и направилась туда в надежде, что там найдутся люди, которые убедят меня, что мой мундир выглядит так же хорошо, как вчера. Дом казался обманчиво пустым, все его обитатели мирно спали, отдыхая после вчерашней изматывающей службы, визитов, вечера в театре и бала, на который мы с Ириной поехали, чтобы присмотреть за подозрительно тихой Софой.

В большой гостиной Сашка, ещё не одетая, но, должно быть, спустившаяся раздобыть себе завтрак, о чём-то говорила с Алёной, горничной княгини, державшей в руках только выстиранный, высохший и выглаженный мундир Цешковской. Его было нетрудно узнать – тёмно-зелёный, старомодный и длинный.

– Алёна, Сашка, может, вы поможете? – я в отчаянии подошла к ним. – Чакчиры топорщатся? Они ведь топорщатся на коленях, как будто я часами стояла на горохе!

Сашка и Алёна посмотрели на мои рейтузы и одновременно заглянули в мои глаза в поисках каких-либо следов безумия.

– Хорошо, хорошо, – сдалась я. – Но у вас нет ножниц, чтобы подрезать ниточку? Она вылезла вот здесь... – я беспомощно показала Алёне свой рукав.

– О, сейчас обрежем, не переживайте, – Алёна бросила на меня снисходительный взгляд, положила мундир на кресло и повела меня на половину слуг, достала из своего швейного набора ножницы и в мгновение ока решила мою проблему.

Я заглянула в зеркало, висевшее в её комнатке. Волосы у меня были убраны чуть-чуть назад, словно я непринуждённо провела по ним рукой и они послушно приняли нужное положение. Губы были бледны, на щеках ни кровинки, глаза – две отчаянные лужи на загорелом лице.

– Я ведь хорошо выгляжу? – в панике спросила я у Алёны.

– Как и всегда.

– И не слишком... не знаю, будто у меня нет талии?

– Вот у вас талия, на её обычном месте, подвязана шарфом.

– Но я слишком бледная?

– Вы слишком переживаете. Неужели у вас смотр какой сегодня? Ментик чистый, не сомневайтесь. Ни грязинки не осталось.

– Нет, у меня не смотр. У меня свидание с подругой, которая непременно заметит, если что-то будет не так.

– Зачем вам такие друзья? – Алёна вскинула брови.

– Не то чтобы она плохая подруга... Просто взгляд у неё цепляющий, словно на мне никакой одежды нет. А если есть, то какие-то обноски, и мне немедленно следует переодеться.

– Но вы не в обносках и уж точно не нагишом.

– Ты уверена?

– Давайте ещё Нину Матвеевну спросим, чтобы вы удостоверились?

– А давайте!

Когда Нина Матвеевна убедила меня, что я выгляжу как «отборный гусар, натурально добрый молодец прямиком из сказки», мы вернулись в гостиную и застали Сашку стоящей над мундиром и водящей по нему рукой. Её пальцы осторожно, едва касаясь, обводили швы, воротник и пуговицы, словно это были драгоценности, и она могла их повредить.

– Я пропустила пятно? – осведомилась Алёна.

Сашка подскочила и шагнула прочь от мундира.

– Нет, нет, совсем нет! Ты так хорошо всё отчистила. Женя, выглядишь как на смотре. Молодцом! Кивер с султаном не забудь! – и она зашагала в столовую.

– Александра Семёновна, вы так и не ответили, вам завтрак накрывать или наверх принести? – крикнула Алёна ей вслед.

Сашка прокричала в ответ нечто неразборчивое. Алёна вздохнула, забрала мундир и понесла его наверх, а я вышла из дома, поймала извозчика и, зевая, села в коляску.

– Я совершила ошибку, – сказала Анна Петровна, войдя в гостиную, где я ждала её на протяжении десяти минут, нервно обмахиваясь газетой, и допивая холодный чай, который мне налила её мать.

– Ошибку? – я немедленно вскочила на ноги и склонила голову в качестве приветствия.

– Да, я один раз сказала вам, что в мундире вам лучше и теперь, похоже, вы его никогда не снимете.

– Никак нет, я постоянно снимаю его, чтобы постирать.

– Но вы не спечётесь на солнце в такую жару? – спросила Анна Петровна, надевая вместо перчаток тонкие кружевные митенки.

– Это мне в голову как-то не пришло, – я растерянно улыбнулась.

Анна Петровна бросила на меня неодобрительный взгляд, расцеловала мать в обе щеки, пообещала взять с нами служанку и вернуться к обеду, подхватила веер, и мы покинули скромную квартиру Сазоновых. На улице мы столкнулись с молодым гусаром, растрёпанным, с тенями, залёгшими под усталыми глазами, и Анна Петровна вдруг насторожилась:

– Ты со службы? Какими судьбами?

– К матери на чай, только появилось время.

– У тебя, небось, даже ночи расписаны? – усмехнулась Анна Петровна.

Голос у неё сразу потерял шутливость и приобрёл командные нотки, словно из милой молодой женщины она резко преобразилась в школьного директора.

– Рад тебя видеть, как всегда, – угрюмо ответил парнишка, холодно поцеловал её в щёку и исчез в дверях, не утруждая себя представиться мне или хотя бы узнать, кто это держит его сестру под руку.

– Это мой брат, Вася, – Анна Петровна нахмурилась. – Как вы можете по нему видеть, человек он не самый толковый.

– Не будьте так жестоки.

– Я думаю, он с утра вышел либо прямиком из кабака, либо из дома терпимости, либо встал из-за карточного стола, – отрезала Анна Петровна. – Доверять ему – не добродетель, а смертный грех. Представляете, после домашнего обучения он решил поступить в Петербург на юриста. И так учился, что никто из однокурсников не знал, как он выглядит.

– Я бы тоже не смогла учить законы и сидеть над учебниками, – мне захотелось попытаться защитить бедного Васю.

– Однажды мы приехали к нему в Петербург, и мне было так скучно, что я спрятала волосы под каким-то глупым старым париком, оделась в студенческую форму и пошла на занятия вместо него. Оценки Васи без его ведома резко пошли в гору, и к концу семестра я умудрилась сдать за него два экзамена и закрыла одну из пересдач. На «четыре» и «три», но всё же! Даже у меня получилось.

Я рассмеялась.

– Вы шутите?

– Нисколько. Думаете, вы одни в армии способны успешно притворяться мужчиной? – гордо спросила она.

– Я бы ни за что не спутала вас с мужчиной. Вы слишком хороши.

– А я спутала вас. Поначалу, – она наконец позволила спокойной улыбке мелькнуть на её лице. – Идёмте на рынок?

– Зачем?

– Там всегда происходит что-то интересное.

И мы провели два часа, выискивая в толпе самых странных и необычных людей и подслушивая чужие разговоры: как мясник уморительно бранил собаку, не желавшую догрызать хрящ, как пьяницы распевали песни – каждый какую-то свою, но вместе, в унисон, старательно, громко и хрипло, как полная торговка уселась на стул на заднем дворе кабака, понюхала табаку, счастливо откинулась на спинку и обматерила кого-то, кто попытался напомнить ей о покупателях. Как дама выгуливала сразу пять крошечных собачек на пяти поводках и по дороге всем давала их погладить, но те кусали незадачливых зевак за пальцы. Как изящный джентльмен наступил в совершенно не изящную, ещё горячую и дымящуюся лепёшку, которую оставила за собой чья-то лошадь...

И я никак не могла запомнить все истории, которые мы слышали, всех смешных людей, даже не подозревающих, какие они смешные, все странные компании, всех перепачканных в пыли орущих кошек и одноногих голубей, и все слова Анны Петровны, потому что я смотрела на неё и они пролетали у меня мимо ушей, и все свои слова, потому что я изо всех сил шутила, и мгновенно забывала свои шутки. Это ещё хорошо, что с Анной Петровной я не успела полностью забыть, кто я такая.

Я отыскала её той ночью на балу, и пригласила на вальс, чтобы иметь полное право безо всяких последствий держать её в своих руках, и бал впервые в жизни пронёсся перед моими глазами как одно мгновение. Счастливое ли оно было? Я совсем не помню, мой разум был как в лихорадке, и я изо всех сил скрывала, как хочу пригласить Анну Петровну на ещё один танец, и ещё, и ещё, пока мы не упадём замертво, создав великое множество неприятностей для хозяев бала.

Она была в розовом платье, и оно делало её ещё моложе, свежее и румянее. Я сказала ей об этом, припоминая её смущённые, но такие красивые комплименты в театре.

– Вы не представляете, сколько мне лет, не так ли? – рассмеявшись, спросила Анна Петровна.

– Полагаю, несколько больше, чем княжне Даудовой? – предположила я.

Я смотрела в её лицо, светлое, гладкое, без тени морщин, но с румянцем, красиво очерченными губами и блеском в глазах. На виске у неё виднелись тонкие вены, и их сеточка просвечивала на её веках, когда она прикрывала глаза, и её губы улыбались, чуть обветренные, с крошечной ранкой – должно быть, она их часто кусала в последнее время.

– Мне тридцать один год, поручик. Но вы сейчас, конечно, сделали мне самый лучший комплимент из всех, – похвалила она меня.

Её пальцы, прежде пугающе неподвижные, шевельнулись у меня на плече. Я не знала, кружится ли голова от вальса или от чего-то ещё. Мои пальцы, лежавшие у неё на талии, невольно дрогнули, и я сжала их, крепче обхватив её за талию, чтобы этого больше не повторилось. Анна Петровна глубоко вдохнула.

– Вы уже устали? – спросила я.

Она медлила две секунды, но я заметила эту перемену в ней: Анна Петровна не знала, что сказать.

– В моём возрасте легко утомляешься, – нашлась она. – Мне давно не восемнадцать, как юной княжне.

– Какой вы были в восемнадцать? Не могу себе представить.

– Какой вы были в восемнадцать? – вопросом на вопрос ответила Анна Петровна.

– Уже год не носила платья, была безумно влюблена в рейтузы. Теперь ваш черёд.

– Наверное, наивной, и с дурным вкусом. Куда бы я ни собиралась, я всегда надевала только белое, а мои шляпки было легко спутать с клумбой – столько там было цветов.

– А внутри?

– Насколько я помню, в том возрасте я ещё никого не познала в библейском смысле, поэтому, должно быть, у меня был узкий... кругозор, – невозмутимо бросила Анна Петровна.

Я несколько секунд не могла понять, что происходит, а она смеялась.

– Если бы вы носили красный мундир, а не синий, ваш румянец был бы не так заметен.

– Анна Петровна, я вынуждена сказать, что это было в высшей степени бестактно. Вы пытаетесь манипулировать мной, чтобы сбить с серьёзной темы.

– Но вы поддаётесь, как дитя, и как же оно того стоит!

– О чём вы думали? Каким вы были человеком? – надеясь, что румянец рано или поздно исчезнет, спросила я.

– Обыкновенным. Неужели вы забыли, что моя особенность в отсутствии особенностей?

– Анна Петровна, не смейте так говорить.

– Тогда я вновь придумаю для вас неприличную шутку. Представляете, однажды один однокурсник моего брата, будучи полностью уверен, что я мальчишка смазливейшей внешности, пригласил меня в ресторан! И сказал, как здорово, что у меня ещё нет усов...

– Анна Петровна, вы невыносимы.

– Как же, мадемуазель Ростовцева клянётся, что может поднять меня на руки. Я думаю, вам это тем более не составит труда, – она, всё смеясь, сдвинула ладонь на моём плече немного вниз, намекая, что мои руки не выглядят слабыми.

– Я вас больше никогда ни о чём не спрошу. Вы снова пили?

– Три бокала, – безо всяких угрызений совести призналась она и вернула руку мне на плечо, туда, где она и должна лежать.

– Хорошо, не мне вас осуждать, – я вздохнула.

– Нет, я настаиваю, осуждайте!

– Вы что-то скрываете?

Она покрутилась, схватившись за мои пальцы, как того требовал танец, вернулась в мои объятия и наконец стала чуть более серьёзной.

– Я действительно обычная, и мне нечего скрывать. И я была обычной девушкой, чуть больше веснушек, чуть длиннее волосы, чуть больше надежд. Наивной и простой. Такой ответ вас устроит, поручик?

Я кивнула.

– Обычные люди так хорошо не шутят.

– Это исключение, а не правило. Говорю же, только с вами у меня это получается вот так, запросто. Наверное, потому что я чувствую над вами превосходство.

– Я тоже его чувствую. Ваше превосходство, – я улыбнулась.

Танец окончился. Мы коротко поклонились друг другу и разошлись.

– Кажется, мы с тобой оказались в одной яме, – усмехнулась Софа ближе к третьему часу утра.

Я пила шампанское и ни о чём не думала, пока она не заговорила со мной. Она указала назад, и мы одновременно оглянулись. Анна Петровна танцевала кадриль с Ростовцевой. Они смеялись, пытаясь не наступить друг другу на подол платья. Глядя на это, я одним усилием воли убедила себя, что ничего не чувствую.

А княжна Даудова танцевала с крошечной, совсем как она сама, Шереметьевой, ловкой, но несколько недалёкой, во фраке, с лоснящимися рыжими кудрями.

– Мы не в одной яме. Мы вообще не в яме, – ответила я Софе.

– Как же? Мы стоим на одном месте в прямом и переносном смысле. Какое жестокое оказалось княгинино наказание, – бокал у Софы в руке опять был пуст.

– Я тебя не понимаю.

– Они танцуют, а мы не можем ничего с этим поделать.

– Разве это не бал? И разве вы с княжной не танцевали первый танец?

– Разве ты не танцевала вальс с Сазоновой?

– Ты ревнуешь княжну?

– Разве можно её не ревновать?

– Я не ревную Анну Петровну. Она вольна делать всё, что пожелает, кто я, чтобы отбирать её у других людей?

– А я не хочу больше ничего терпеть. Она меня убивает.

– Кто, страсть? – усмехнулась я. – Разве у тебя самой нет толпы обожающих тебя девиц? В пределах и за пределами общества. Обратись к любой...

– Я хочу эту! – не выдержала Софа.

По её лицу было видно, что эти три слова – лишь верхушка айсберга, и внутри у неё буря, которую она не может выпустить наружу: не приучена, да и не может подобрать подходящих слов.

– Знаешь, Цешковская в таких случаях обычно говорит «губа не дура». Княжна больше не хочет связываться с нами, потому что женщина в мундире – это не просто женщина в мундире, а все проблемы, которые она несёт с этим мундиром. Пойми и прими это. Мы можем привлекать внимание, но правда в том, что мы худшие невесты во всей Москве.

Софа слушала меня и, казалось, всё сильнее впадала в отчаяние.

– Нет, мне нужно что-то сделать.

– Бал вот-вот окончится. Не надо, оставь это. Позволь ей принять это решение. Ведь это именно ей придётся иметь дело с проблемами, которых раньше у неё не было. Не все хотят проблем, – я положила руку Софе на плечо.

К этой теме мы больше не возвращались, но я видела, как из неё рвётся отчаяние, как её шутки становятся всё более робкими, как из бала в бал она пытается танцевать и веселиться, но неизменно смотрит на свою маленькую тёмненькую княжну в чужих объятиях. Как опустошаются бокалы, как она проводит с нами всё меньше времени, как раз за разом уезжает всё раньше.

Жестоко было с моей стороны пытаться отвадить её от княжны, когда я сама каждый раз позволяла себе один танец с Анной Петровной или один разговор с ней, если мы вдруг оказывались в одном салоне, позволяла себе гулять с ней по Москве и смеяться над прохожими, водить её под руку, держать для неё зонтик, веер, сумочку – всё, что она ни попросит...

В пятницу, в четвёртом часу дня я вдруг обнаружила себя на Пресненских прудах, праздно лежащей под тенью молодого дуба на старом ковре, который мы с Анной Петровной временно украли из дома княгини, чтобы устроить себе отдых на свежем воздухе. Анна Петровна в это время сидела напротив меня и доедала пирожное – его я тоже тайком утащила из дома княгини, как и всю еду: пока Нины Матвеевны не было поблизости, я не без помощи кухарок и повара выкрала всё, что показалось мне особенно вкусным.

– Наверное, я зря ругаю Васю. Наверное, он ещё ищет своё место в этом мире. Правда, он иногда думает, что это место – моё по праву первенства имение, но что ж с него взять, ведь всё в жизни упирается в деньги.

– Назовите мне что-нибудь, в чём ваш брат хорош, – предложила я, закинув руки за голову.

– Что ж, кажется, его живо беспокоят лошади и скачки. Он умеет играть на флейте и чуть-чуть – на скрипке. Умеет стоять на руках. Пока что он не вылетел из полка...

– А давно он в полку? Был ли он на войне?

– Нет, он служит только второй год, и один из этих годов ваш полк был в европейской кампании, и он никак не мог к нему присоединиться, как ни выезжал, оказывалось, вы продвинулись к новому городу, как ни догонял – вы уж покинули Германию и вступили на французскую землю, – я улыбнулась, прикрыв глаза, и тогда Анна Петровна ударила меня личным вопросом. – Вы бывали в Европе?

– Да, – коротко ответила я.

– Во время военной кампании?

– Этой и предыдущей.

– И как вам?

– Мы в основном либо видели один пороховой дым, либо спали, либо нас отправляли на фуражировку в местные деревни. Мы с Софой были в Дрездене. Так, выехали из полка послоняться на недельку, когда выдалась возможность.

– Послоняться в Дрездене? – Анна Петровна покачала головой. – Как вы легко к этому относитесь.

– Мы посмотрели город, он показался нам очень готическим и тёмным, Софа выпила слишком много пива и едва не ввязалась в драку, а у меня всё время ломило ноги. Дорога была красивая, природа не такая, как здесь. Вот и всё.

Анна Петровна с неодобрением доела последнее пирожное, опустила руки на живот и объявила:

– Я не смогу встать и тем более не смогу больше никуда идти. Идея была ужасная. Выйти на природу – хорошо, быть на природе – тоже хорошо, объесться на природе – плохо.

– Тогда останемся здесь.

– Я надеялась на другой ответ, – она откупорила стеклянную бутылку, плеснула из неё воды в маленький бокал и выпила. – «Как же так, Анна Петровна, тогда я понесу вас на руках!» – драматично произнесла она, взмахнув пустым бокалом.

– Не могу, – я покачала головой и улыбнулась, снова закрыв глаза. – Я тоже объелась.

Она помолчала, убрала пару тарелок и бутылку в корзину и тщательно смахнула руками все крошки с ковра. А потом тоже легла, закинув руки за голову, и сощурилась, разглядывая облака, плывущие по небу.

– Какое счастье, что я не в Вятке, – пробормотала она. – Какое счастье, что хоть где-то в России бывает настоящее лето. А вы откуда, поручик? И почему я ещё ни разу не слышала, как вы жалуетесь на ваш родной край?

– Я скучаю по нему и не хочу жаловаться.

Анна Петровна на некоторое время обиженно замолчала, впрочем, обиду она изо всех сил старалась мне не показывать. Мимо пролетели двадцать мух, три пчелы и четыре огромных облака, прежде чем я поняла, что вновь всё испортила, и виновато призналась:

– Я родилась и всю жизнь прожила в Екатеринбурге. Но я больше не могу туда вернуться.

Анна Петровна кивнула, но вдруг поднялась и заботливо поставила над нашими головами свой кружевной зонтик, чтобы даже в тени нас точно никак не могло побеспокоить солнце. Пока она возилась, я украдкой стащила с плеч фрак и развязала шейный платок, оставшись в жилете и рубашке. К вечеру даже на улице становилось душно.

– Можно я спрошу у вас что-нибудь о вашей службе? – снова укладываясь напротив, на расстоянии от меня, спросила Анна Петровна.

Она подпёрла щёку ладонью в лёгкой газовой митенке и сделалась похожа на любознательного ребёнка, слушающего бабушкины сказки. Завитая чёлка красиво упала ей на глаза, и из-под подола платья показалась ножка, обвязанная лентой. У неё были такие очаровательные туфли с тупым носком и лентами, чтобы повязать на лодыжке бант...

Уже в тот момент мне следовало заметить, что сегодня всё не так, что с последнего весеннего бала что-то во мне изменилось, а я этого даже не замечала. Даже после того, как мне об этом совершенно прямо сказала Софа.

– Что-то о службе? Например, что? – я переспросила, потому что на несколько мгновений совсем замолчала и едва не забыла о необходимости отвечать на её вопрос.

– Что-нибудь, за что вы можете на меня разозлиться или...

– Я не знаю, что со мной должно случиться, чтобы я разозлилась на вас.

– Полагаю, для этого мне хватит просто открыть рот и неприлично пошутить, – она улыбнулась, но осторожно, должно быть, прощупывала почву, заранее зная, что её вопросы выбьют её у меня из-под ног.

– Я не злюсь, я смущаюсь.

– Что вы делаете, когда приходит кровь? – выпалила Анна Петровна, пристально наблюдая за мной.

– Страдаю морально и физически, как и все остальные женщины? – я нервно улыбнулась.

– Но что вы делаете... как? Я не знаю, почему, но этот вопрос мучает меня. Может быть, с того самого дня, как я узнала, что некоторые женщины всё же служат в армии. Как? – надавила она, глядя мне в глаза.

– Как? Так же, как и вы.

– Но поправьте меня, если я ошибаюсь, в чистом поле, в землянке или в палатке у вас мало шансов уединиться... – застенчиво начала она.

Меня пугало даже не то, сколь серьёзны были её вопросы для наших несерьёзных встреч, но то, как она пыталась при помощи них забраться мне в самую душу. Вряд ли мне нужно напоминать вам об этом, но я всегда страшно боялась быть раскрытой в каком бы то ни было отношении и страшно тряслась за свою закрытую жизнь узколобой монашки. Только вдумайтесь: я не могла говорить о семье, я не могла говорить о войне, я не могла говорить о том, как я боюсь не пойми чего, когда приглашаю её на танец, иной раз не могла даже пересказать без смущения древнегреческий миф!

Величайшая загадка на земле, как Анне Петровне вообще удавалось со мной разговаривать? И как я не наскучила ей в первый же вечер нашего знакомства?

– Что ж... – я тяжело вздохнула, но, на удивление, вопрос походно-армейской гигиены смущал меня не так сильно, как что-либо ещё из списка выше. – На самом деле, шансов немало, мы не рядовые, а офицеры. С того момента, как ты становишься хотя бы унтер-офицером, вас уже селят по двое. Один на дежурстве, ходит орёт на всех, – Анна Петровна улыбнулась, – а ты остаёшься предоставлена самой себе, пока не придёт твоя очередь ходить и орать...

Она кивнула и поудобнее улеглась на ковре, подложив руку под голову.

– Хотите, я сверну вам свой фрак? Он будет как подушка.

– Хочу, – Анна Петровна застенчиво кивнула, и я протянула его ей.

Она подложила его под голову и снова легла на бок так, чтобы смотреть на меня. А я, лёжа на спине, неловко пялилась то в небо, то на край её зонтика, не зная, куда себя девать. Вот уж точно, оказаться под таким цепким взглядом всё равно что оказаться на улице голой.

– Правда, бывает ещё, что в твоей землянке или в твоей комнате вдруг кто-то устроит карточные игры и попойку, тогда придётся выкручиваться. Но где-то всегда найдётся Сашка или Ирина, у которых есть свободное место, где ты можешь сделать всё, что нужно, – я пожала плечами.

– Но вы ведь не всегда были знакомы?

– Ирина появилась через год, Сашка через три, Софа – последняя. Но не по важности, разумеется, – я улыбнулась.

– А до этого?

– Всё-то вам расскажи!

– Да. Всё.

– Во время похода очень легко выбиться из строя на пару минут, спрятаться где-нибудь под кустом и вернуться, а на вопросы отвечать, что ходила справлять... немалую нужду. И никто не привяжется. Однажды, правда, Сашка не успела вовремя выйти, и...

– Со всеми бывает, – порывисто согласилась Анна Петровна.

– ...всем свидетелям она потом неделями рассказывала, что страдает от геморроя, оттуда, мол, и кровь.

Анна Петровна широко раскрыла глаза.

– И поверили?

– Конечно, поверили, она в красках расписывала, как ей тяжело иногда ездить верхом, и сочиняла байки о докторах со смешными именами, которые отговаривали её от службы, но она всё равно продолжала, потому что так любит своё Отечество...

Анна Петровна засмеялась.

– Исчерпывающий ответ? – спросила я. – Хотите знать что-нибудь ещё?

– А купание в речке?

– Загоняют весь полк, но ты-то офицер, всегда можешь отговориться тем, что тебе некогда плескаться со всеми.

– Вы говорите так, как будто всё это легко.

– Это и есть легко, когда привыкнешь. Просто круговорот жизни. И вы недооцениваете рейтузы, у них же вот здесь перед на пуговицах, только расстегнуть и всё. Это и вправду легко.

– Просто вы очень сильная.

– Я? Нет. Вы видели Софу? Она всех нас на той неделе успела на спор поднять. Даже Цешковскую. А меня ещё из вредности отказывалась отпускать.

Анна Петровна улыбалась, и пятнистая тень от кружевного зонтика падала ей на лицо, отчего мне хотелось рассматривать каждый его квадратный сантиметр ещё внимательнее, чтобы понять, как узор кружева меняется, превращаясь в тень.

– Столько всего должно было сойтись, чтобы вы оказались там, где вы оказались, – вдруг сказала она. – Голос ниже, чем у обычной девушки, рост и сила, внешность, черты лица, особенно линия челюсти, она у вас такая... И смелость сделать шаг в мир, который совсем не похож на твой. Мир, в котором тебя могут не понять, осудить, осмеять, причинить... вред, убить.

Да, я дура, но я смотрела, как двигаются её губы, и не понимала, что я смотрю только на них. Как можно видеть так много и одновременно быть такой слепой? Поверьте, мне тоже стыдно за свою слепоту теперь, когда я пишу эти строки.

– Но всё сошлось, – произнесла я.

– Как это возможно?

– Примерно от начала и до конца в тебе видят безусого мальчишку, но как только ты доказываешь, что чего-то стоишь, ты становишься способным мальчишкой. И вдруг оказываешься там, где всегда должна была оказаться, с самого рождения. Это невероятно, лучшее чувство на свете, когда несбыточная мечта сбывается просто потому, что однажды ты не сдалась.

Анна Петровна прикрыла глаза. На шею ей села божья коровка, и стала осматриваться, неспешно спускаясь к её плечу. Я смотрела, как она бежит по узору тени, спускаясь к ключицам, и ничего не могла с собой поделать. Как легко потерять контроль из-за одного маленького жучка!

– У вас божья коровка на плече, – тихо произнесла я.

– Где? – Анна Петровна открыла глаза.

– Здесь.

Я, как в тумане, протянула к ней руку и коснулась её ключиц. Божья коровка, немного поупрямившись, приняла вынужденное решение взобраться по моему указательному пальцу и продолжить путь по моей ладони.

Мы обе вдруг неловко замерли – я и Анна Петрова, а божья коровка, само собой, продолжала свой беззаботный путь, перебравшись на рукав моей рубашки. Она расправила мятые жёлтые крылья и улетела, оставив за собой смятение, смущение и сомнения. И жар в груди, и покалывание в пальцах, и ощущение, что мир перевернулся.

Ведь не может такого быть, чтобы мне смертельно хотелось обнять Анну Петровну, и не так, как я обнимала подруг, маму или княгиню Прозоровскую. Я вдруг поняла, что внутри меня зудит чувство, приказывающее немедленно прижаться к Анне Петровне всем телом и положить руку ей на талию, уткнуться носом в её шею и закинуть ногу на её ноги – уж не знаю, зачем, чтобы не дать убежать?..

Как прозревший слепец я смотрела на неё и осознавала, что, пока я пыталась себя контролировать и в чём-то убеждать, в сердце без моего согласия проклюнулись чувства, и Софа была бесконечно права.

– Теперь мы квиты, – Анна Петровна усмехнулась.

– Похоже на то.

Я испуганно отвернулась и уставилась на зонтик – зонтик был прежний, но я прежней уже не была.

– Вы ведь помните Аусдис? Её отчество и фамилию просто невозможно повторить, и мы все зовём её просто по имени. Княгиня купила ей новый гардероб. Сначала обещала ей лишь несколько платьев, а вчера вдруг пришла целая башня из коробок, и выяснилось, что это далеко не всё, и через месяц приедут платья из Парижа, и оттуда же шляпки, и украшения, и... что только не приедет...

Анна Петровна усмехнулась, поправила мой фрак у себя под щекой и чуть изменила позу. Из-под подола платья показалась её вторая ножка. Мне захотелось плакать от того, как сильно было желание коснуться её лодыжек, и обнять её, и снова коснуться её ключиц, и... бог знает, чего ещё.

– У нас каждый день всё не слава богу, вот ещё Сашка какая-то подозрительно восторженная в последнее время, – я помолчала, судорожно подбирая в голове тему для разговора. – Можно продолжать писать вам письма? Я веду летопись безумия в доме княгини этим летом, и, клянусь, на письме мои слова будут в тысячу раз лучше, чем вот так, когда я... пытаюсь вспомнить, умею ли я говорить.

Анна Петровна рассмеялась.

– Пишите. Но вам придётся смириться с тем, что я не умею писать ответные письма.

– Главное, что вы их читаете.

– Читаю, и очень внимательно.

*Форменные гусарские рейтузы, украшенные шнурами.