VII. Знаменитая русская щедрость во всей её красе

В обыкновенном для дома княгини хаосе мы с горем пополам собрались на поминальную службу, погрузились в экипажи – княгиня запретила нам ехать верхом, – и отправились в путь. К цветному и резному, как старинный терем, Храму Николая Чудотворца с самого утра потянулись вереницы прихожан, и вовсе не все из них были как-то связаны с клубом Прозоровской. Люди шли почтить память бесстрашной великой княжны с трагической судьбой.

Меня и Ирину, как самых послушных, княгиня посадила в личный экипаж вместе с Аусдис, и мы полчаса тряслись по запруженной каретами и колясками мостовой, разглядывая прохожих, несущих цветы и иконы.

– Почему так много людей? Что успела натворить эта ваша grande-duchesse? – Аусдис нетерпеливо вертелась на месте.

Княгиня взяла её руку в свою, чтобы успокоить.

– Великая княжна Анастасия Павловна была большой благодетельницей. Защищала всех, кто в этом нуждался, ездила лечить страждущих в тюрьмы и сумасшедшие дома, основывала школы и больницы, а когда она поняла, что любит женщину, что она одна из нас, она стала нашей главной сторонницей в императорской семье.

Ирина была её большой поклонницей, поэтому, не вытерпев, она продолжила за княгиню:

– Её Высочество осмелилась носить мужское платье на все придворные мероприятия, всюду ездила верхом в мужском, а не в дамском седле, и отказалась выходить замуж, когда ей исполнилось семнадцать. Её отец, император Павел, конечно, был страшно зол, но цесаревич первое время заступался за неё.

– Павел вообще известен тем, что всегда был страшно зол, – добавила я, Ирина переводила меня, потому что рассказать всё это по-французски я была неспособна. – Нашу Евпраксию Ильиничну в ту пору уволили из армии и лишили наследства, потому что кому-то стало известно, что она женщина. Мы все благодарим бога, что нам не пришлось служить во время его правления: бесконечная муштра, жестокие наказания за малейшие провинности, отставки и казни высшего командования – сплошное безумие, которому конца-краю не было видно.

Аусдис удивлённо смотрела на меня в ответ, пока княгиня не заговорила вновь:

– Конец, разумеется, наступил очень скоро, как всегда случается с совершенно обезумевшими правителями, – теперь Аусдис сосредоточила всё своё внимание на княгине. – Вы не слышали эту шутку?

Аусдис потрясла головой.

– По всему Петербургу ходила такая злая шутка: император скончался от апоплексического удара табакеркой по голове, – сказала я, глаза Аусдис ещё больше расширились.

– Как... как любопытно, – пролепетала она.

– Всё лучше, чем без разбору рубить головы, как французы, – фыркнула Ирина.

– Давайте не будем утомлять нашу гостью политикой, – остановила нас княгиня. – Так вот, о смерти великой княжны известно мало...

– Опять смерть? – возмутилась Аусдис. – Ох и избаловала же меня мирная и скучная Исландия!

Я развела руками. Ирина печально вздохнула. Княгиня продолжала:

– Простите нас, дикарей, милая, но такова вся наша история: каждая новая победа лежит на огромном мешке костей, и вкус её горчит из-за бессмысленных потерь, – она погладила руку Аусдис.

Я выглянула в окно и увидела двух девушек, простолюдинок, держащихся за руки и бредущих к храму в тонком ручейке прихожан. Была ли где-то среди всех этих людей беглая крестьянка Маковецкая? Софа говорила, та была на неё страшно зла после разрыва.

Тем временем княгиня продолжала:

– Известно, в общем-то, что первые несколько лет после воцарения брата Александра Анастасия продолжала делать всё то же, что и раньше. И также известно, что она убеждала его дать нам право на равные браки. Я знала её, она часто появлялась в моём клубе, призывала всех писать прошения к императору, снова и снова, снова и снова, и через пару лет добилась позволения заключать юридические союзы и проводить домашние церемонии бракосочетания.

– Маленькая, а всё-таки победа, – вставила я, слабо улыбаясь. – Я в то время как раз поступила в армию. А Ирина – всего годом позже.

Ирина перевела и кивнула, тоже выглядывая за окном людей с цветами, иконами, хоругвями и портретами великой княжны.

– И как же она погибла? Ваша смелая grande-duchesse? – Аусдис тоже выглянула из окошка.

– Она стала шефом Преображенского полка... – начала княгиня.

– Разве от этого умирают? – уточнила она.

Княгиня рассмеялась. Я улыбнулась и бросила взгляд на Ирину, но она, кажется, витала в облаках, потеряв интерес к разговору, а может, ей не хотелось слушать очередной тоскливый пересказ истории смерти её кумира.

– Анастасия Павловна была, конечно, не первой августейшей покровительницей гвардейского полка, и она много заботилась о его благополучии, но после этого в армию стали несколько чаще просачиваться амазонки, и всё мимо императора, без его одобрения, как было раньше, – княгиня кивнула на нас с Ириной. – Его Величество много раз вызывал её на ковёр, а она становилась всё более непримиримой.

Аусдис, казалось, затаила дыхание.

– Накануне катастрофы она подстриглась – брат настрого запрещал ей это делать, это было единственное условие, при котором он терпел её остальные выходки...

– Но и от стрижек тоже не умирают, разве не так? – уточнила Аусдис, уже вовсе в этом не уверенная. – Меня как-то мама остригла, чтобы вывести вшей...

– Она подстриглась, оделась гвардейцем и сбежала из страны со своей возлюбленной – девчонкой, служившей под её началом в Преображенском полку. А сбежали они во Францию, где венчаться нам уже было позволено, и обвенчались в католической церкви. Представьте себе гнев и ужас императора! Его сестра пытается найти приют у его врага!

Аусдис медленно кивала. Ирина скрестила руки на груди.

– Так или иначе, скандал удалось скрыть, беглянок вернули. Его Величество, должно быть, сумел добиться, чтобы брак объявили недействительным под предлогом того, что княжна Анастасия соврала пастору, что они с её невестой католички. Его Величество наверняка собирался убрать её с глаз долой, отправить куда-нибудь подальше. Через пару месяцев было объявлено о её смерти. Но я тогда ещё была при дворе и, хоть и не без опаски, могу с уверенностью сказать, что сильная и здоровая девушка не могла, как прежний государь, скончаться от апоплексического удара...

– В нашем клубе шепчутся, что она покончила с собой, – резко оборвала её Ирина, которая, оказывается, всё внимательно слушала. – Я не верю. Женщины вроде нас никогда не сдаются.

– Ни церковь, ни императорская семья этого не признали, поэтому она была похоронена с почестями, и каждый год к её могиле несут цветы, а в храмах проводят службы. Какой бы бунташной она ни была, в глазах людей она осталась праведной христианкой. Его Величество, несмотря на все ссоры, любил её, и был убит горем после её смерти. Так и начались разговоры об указе, который был принят совсем недавно. Он стоил нам жизни нашей бесстрашной царевны.

Аусдис всю оставшуюся дорогу расспрашивала княгиню об Анастасии Павловне, но я уже не прислушивалась к разговору, а дрожащим от тряски карандашом черкала в записной книжке новое письмо Анне Петровне.

Неподалёку от храма вереница экипажей и вовсе остановилась, нам пришлось выйти и идти к нему пешком. Храм обгорел после пожара во время войны, сгорели все деревянные постройки вокруг него, но за прошедшие три года он возродился, его перекрасили в красный, зелёный и оранжевый, и он вновь казался чудесным теремом. Внутрь пускали лишь избранных, и мы, как гости княгини, оказались в их числе. Правда, её саму, как и Аусдис, пропустили вперёд, и стояли они прямо напротив клироса, а нас с Ириной, Сашкой, Софой и Цешковской попросили встать назад.

В толпе я видела множество высоких лиц, почти все были одеты в чёрное, у дам в платьях головы были покрыты платками, остальные снимали шляпы и несли их в руках. В лавке у входа едва не закончились все свечи: их покупали высокие и не очень высокие особы, чтобы поставить за упокой около распятия.

В общей толкотне Цешковская не удержалась и купила целых десять свечей: мы зажигали их и по очереди передавали ей, а она на мгновение прикрывала глаза, вспоминая очередного погибшего друга, и водружала каждую новую свечу на панихидный столик, с трудом находя там свободные места. Последнюю, самую длинную свечу ей передала Сашка.

– Это для Виктории Борисовны, – едва заметно улыбнувшись, сказала Цешковская. – Слышали ли вы про перевал Сен-Готард? Там она и погибла, сорвалась со скалы во время атаки. Меня с ней в войсках уже не было. Я столько порогов обила, чтобы узнать, что с ней случилось.

– Она была вашей подругой? – спросила Сашка.

– Она была моей тайной любовью, – тихо ответила Цешковская без следа её обычной хитрой усмешки. – И она навсегда осталась молодой, совсем как Анастасия Павловна.

Вскоре весь храм зашевелился, послышался перезвон колокольчиков императорского кортежа, и толпа расступилась перед императорским караулом, освобождающим дорогу для Его Величества с женой и свитой. Они прошли в храм под восторженные крики толпы и встали в первом ряду перед клиросом.

Служба началась. Из задней части храма я внимательно разглядывала толпу, но мне было мало что видно. Софа заметила, как я изо всех сил вытягиваю шею, точно гусыня, и усмехнулась:

– Хочешь, на плечи посажу?

– Я не такая лёгкая, как дамы, у которых ты ищешь жемчужины, – фыркнула я.

– Но я бы всё равно тебя подняла. Спорим на пять рублей?

– Я деньги на ерунду не трачу, – я подавила улыбку.

– Боишься, что я могу тебя поднять, а ты меня нет?

– Она может, она меня вчера на спор подняла, – закивала Сашка; где-то сбоку хмыкнула Цешковская.

Я не ответила – люди вокруг уже кидали на нас раздражённые взгляды. Служба длилась три часа, но уже через час мне захотелось признать перед Софой поражение и попроситься к ней на руки, лишь бы дать передышку ногам. Тогда, делая вид, что я кого-то ищу – хотя так всё и было, – я медленно двинулась сквозь толпу, бросая на всех вокруг извиняющиеся взгляды и прижимая к груди свечу, для которой не хватило места на столике. Мне попалась пара знакомых дам, кто-то из шестого эскадрона полка, множество людей, которые казались знакомыми, но чьи имена я давно забыла. Кто-то был с детьми, кто-то стоял парами – мужья, жёны, мужья и жёны.

Среди платков и стриженых макушек я вдруг заметила впереди знакомые черты, протолкалась вперёд и встала позади – конечно, это была Анна Петровна, одна, без родственников. Ростовцевой поблизости не было видно. Я коснулась её плеча. Она обернулась и слабо улыбнулась мне.

– Я выпила три яйца, – прошептала она. – И запила вином.

Я едва слышно усмехнулась.

– И голова всё равно болела, – не без иронии пожаловалась она.

– Неудивительно. Зачем?

– Очень захотелось вина.

– Это вы зря, – я не могла не улыбнуться ей в ответ.

– Разве клин не принято вышибать клином?

– Тогда вам нужно было немного водки.

– Правда... Я как-то не подумала. Надо будет выпить. А чего это вы болтаете посреди службы? Вы же верующая! – упрекнула она меня.

– Это не значит, что я люблю службы и боль в ногах.

– Даже в честь Анастасии Павловны? – Анна Петровна притворно ахнула.

– Я думаю, будь она здесь, она бы кричала от радости и тыкала указом о равных браках в лицо своему августейшему брату.

Анна Петрова подавила смешок.

На этом месте мы замолчали, чтобы не тревожить людей вокруг. Рядом с Анной Петровной стояли две девушки: одна повыше, в тёмном платье и в лёгком кружевном платке, накинутом на голову, другая пониже, во фраке, с кучей тяжёлых перстней на пальцах, держащая в руках цилиндр. Они заметили меня и бросали любопытные взгляды, пока мы шёпотом не представились друг другу:

– Маша. Графиня Урбанович, – она крепко пожала мне руку.

– Ася Зотова. Через пару недель тоже буду графиней Урбанович.

– Очень приятно. Женя.

Они дожидались, что я скажу фамилию, но я промолчала. Пожилая женщина впереди оглянулась и шикнула на нас. Мы притихли, слушая протяжный голос священника, и не говорили до самого конца, пока не вышли наружу. Сначала храм покинула императорская чета и свита, затем стали выпускать одуревших от духоты высоких гостей, и едва последняя старушка покинула храм, в него стали пускать народ. Я украдкой пробралась к панихидному столику и наконец водрузила на него свою свечу – как раз появилось место, потому что все свечи уже прогорели.

За церковным забором нас с Анной Петровной и её подругами поймала моя шумная компания. Неподалёку княгиня знакомила Аусдис со своими подругами, а Аусдис пропускала мимо ушей их имена и титулы, слишком увлечённая разглядыванием храма. Дожидаясь нашу покровительницу, Софа, Ирина и Сашка с Цешковской болтали с проходившими мимо знакомыми и смеялись.

– Женю украли, пока мы отвлеклись? – Ирина приподняла брови.

– Она сама сбежала, – сообщила Сашка. – Здравствуйте, Анна Петровна.

– Добрый день, – улыбнулась та, очевидно, напрочь забыв, как звали Сашку.

– Анна Петровна, это все. Все, это Анна Петровна, – все, кроме Сашки, по очереди представились ей.

– А это будущая чета Урбанович, – представила их Анна Петровна.

Завязался бессмысленный разговор о погоде, о толпе, о переполненных свечами панихидных столиках, о том, как похорошел после войны храм, о настроении императора, бледного и полного благоговения по словам Ирины, которая услышала это от княгини. Анна Петровна кого-то выискивала в толпе, и пропустила вопрос, заданный ей то ли Асей, то ли Машей.

– Она сегодня запутанная. Когда вылезала из кареты, наступила на собственный шлейф, – усмехнулась Маша.

– Это потому что я пила утром, – сообщила Анна Петровна с безмятежной улыбкой.

Я опасливо посмотрела на неё. Она посмотрела на меня, и вдруг мы одновременно прыснули со смеху. Смотреть ей в глаза и не смеяться вдруг стало невозможно.

– Вы пили через день, а не на следующий день? – возмутилась я.

– Нет, я пила и на первый, и на второй день!

– Пожалуйста, хватит, теперь это уже опасно.

– Истина в вине!

– Так говорили язычники-римляне!

– У язычников на языке то, что у христиан на уме.

– Я скучаю по тем временам, когда вы были на меня злы, потому что сейчас зло на вас буду держать я.

– Ничего страшного. У меня ещё осталось вино, оно на меня не злится.

Я сильно утрировала – злиться на неё было так же невозможно, как не смеяться с ней. Ася и Маша грустно переглянулись, но никто этого не заметил. Софа прищурилась и негромко сказала остальным:

– Вот так вот они и флиртуют сразу после службы в день смерти великой княжны? Прямо перед храмом? В день памяти и скорби? Люди вокруг плачут!

– Не мешай, за этим очень интересно наблюдать, – Цешковская оперлась на плечо Софы, как на дверной косяк, и почесала подбородок.

– Знаете... – я оглянулась и вспомнила, где нахожусь: впереди виднелись торжественные здания Хамовнических казарм. – Мне нужно вас кое с кем познакомить! – заявила я Анне Петровне и сорвалась с места.

– Кто-нибудь, остановите Анненкова, – произнесла Ирина, качая головой, потому что заранее знала, куда и за кем я тороплюсь.

– А что поручик собирается делать?..

Анна Петровна растерянно смотрела мне вслед: я уже исчезла за углом.

– Берегитесь, – усмехнулась Софа. – У Евгении Александровны есть в жизни особый... мужчина, которого она любит больше всех на свете. Иногда я думаю, что, окажись она в сражении перед выбором мы или он, она без колебаний выберет его, и все мы трагически сгинем...

Ася взглянула на Машу.

– Так это всё-таки амазонки? Никогда бы не подумала.

– Только тш-ш-ш, – подмигнула им Цешковская; Ася рассмеялась и заверила её, что будет молчать.

– Да, обычно мы чуть более предусмотрительны, например, не позволяем друг другу случайно раскрывать всех разом, – фыркнула Ирина, красноречиво испепеляя взглядом Софу. – Чтобы вжиться в роль, нужно даже мыслить как мужчина.

– Судя по моему брату – не так уж это сложно. Мыслей у него в голове не очень много, – Анна Петровна сжала губы.

Я вернулась к ним уже не пешком, а верхом на белом коне, который нетерпеливо переступал с ноги на ногу, совершенно счастливый, что я пришла к нему и вывела на прогулку. Он разминал ноги, дёргал головой и разглядывая толпу, через которую ему выдалось пробираться. Я спрыгнула с него, погладила ему шею, почесала за ухом и подвела к остальным. Ирина как раз закатывала глаза. Цешковская подошла к коню и внимательно осмотрела его со всех сторон.

– Маловато кормят. Переведи его в княгинину конюшню, сдалось тебе держать его в том отстойнике! – посоветовала она, хлопая его по холке.

– Я хочу из своих средств оплачивать его стойло и корм, а не быть у княгини в ещё большем долгу.

– Заморишь коня.

– Он замечательно себя чувствует.

– Значит, конь? – уточнила Анна Петровна.

– Мой конь, – гордо кивнула я.

– Поручик на него разве что не молится, – бросила Ирина и отошла прочь, утомлённая моими глупостями.

– Это Левкипп, – сообщила я Анне Петровне, почёсывая коню нос. – Мы вместе уже пять лет, и он выносил меня из таких неприятностей! Вы не представляете. Даже когда мне казалось, что он бросил меня, он всегда находил дорогу назад и каким-то неведомым образом возвращался.

– Левкипп? Это имя что-то означает? – Анна Петровна, надо отдать ей должное, совсем не испугалась моего взбудораженного коня.

– Сейчас она перескажет вам всю греческую мифологию, – сообщила ей Софа. – И не говорите, что вас не предупреждали.

Анна Петровна скромно улыбнулась, и, подняв руку, взглядом спросила у меня, можно ли его погладить. Я кивнула, взяла её за руку, подвела к Левкиппу и положила её ладонь ему на шею. Левкипп, послушный и добрый зверь, был только рад новой ласке, хотя всё ещё нетерпеливо перестукивал копытами. Анна Петровна заворожённо гладила его.

– Я не буду рассказывать вам всю греческую мифологию, – немного смущённо оправдывалась я, стоя позади неё – кажется, это уже входило у меня в привычку. – Если вы сами не попросите.

– Мы всегда можем где-нибудь прогуляться, и я с удовольствием послушаю. Мне всё равно некогда всё это читать, – Анна Петровна посмотрела на большой чёрный глаз Левкиппа, а потом на меня. – Ну? Чего вы молчите?

– Выбираю слова.

– Тяжело, наверное, когда в голове их слишком много? – поддразнила она меня.

Но её напор по-прежнему не пугал меня, только заставлял глупо улыбаться и отводить взгляд на Левкиппа.

– Это имя переводится как «белая лошадь», – наконец сказала я.

– Но это конь. Со всеми вытекающими... и свисающими, – заметила Анна Петровна, выглянув из-за меня, чтобы посмотреть на круп Левкиппа и удостовериться в собственном суждении.

– Да, это греческое имя, и оно... Давным-давно я где-то вычитала, что в греческих мифах была не одна Галатея, а три разные женщины с одним именем, и у всех были разные судьбы. Одна из них вышла замуж за человека, который непременно хотел себе сына и...

– А кто такая Галатея? – виновато уточнила Анна Петровна.

– Я... потом вам как-нибудь расскажу, – на мгновение я замолчала, почему-то переволновавшись; спросите у меня в тот момент, кто вообще такие греки – и я бы не нашлась, что ответить. – И Левкипп... родился девочкой, которую вырастили как юношу, чтобы обмануть отца, но боги позволили ей в конце концов стать мужчиной.

– Как интересно. И много вы знаете таких историй?

– Не очень. Есть, к примеру, Тиресий, предсказатель, которого превратили в женщину, и история о Гермафродите...

– Замечательно. Если не расскажете, я вас найду и заставлю рассказать, – Анна Петровна улыбнулась. – Мы договорились быть на вечере памяти. Никаких отговорок.

– Даже если бы я искала отговорки, я бы придумывала их слишком долго, и княгиня бы как раз успела посадить меня в экипаж и увезти в театр.

– Вы не боитесь туда ехать? – вдруг серьёзно спросила она.

– Почему?

– Это такое событие... если обычные гусары ездят на такие события, не подумает ли кто, что вы необычные гусары?

– Наш клуб всё же теснее, чем кажется, и уж тем более сплочённее. Пока мы среди своих, никто на нас и косого взгляда не бросит.

– А стоять вот так, здесь, недалеко от расположения полка? – не унималась Анна Петровна.

– Откуда вы знаете, что здесь стоит мой полк?

– Софа сказала.

Меня не было пятнадцать минут, а Софа уже успела представиться ей своим настоящим именем...

– Да, мне всегда страшно, – ответила я. – Но что, разве теперь от страха совсем не жить?

– В нашу первую встречу вы сбежали от меня, едва я сделала предположение о вашем истинном поле.

– В нашу первую встречу это был мой первый бал в клубе, а не у какой-нибудь замужней подруги княгини. Слишком много чувств за один вечер. Пришлось привыкнуть, – я нахмурилась и с горечью добавила, вспоминая разговор Ирины и Баташевой в саду, – Постоянная тревога – цена моего призвания. Я её исправно плачу.

– Платите или плачете? – Анна Петровна усмехнулась, и мне сразу стало немного легче.

– И того, и другого понемногу.

Мы совершенно оторвались от остальных, и Ася с Машей стали задавать Софе, Сашке и Цешковской вопросы о службе, Софа громко рассмеялась на один из них, Сашка выдала что-то уморительное, и Цешковская кивнула всем и никому одновременно, прежде чем начать свой любимый рассказ о шведской кампании:

– Я была совсем тощим заморышем, и только начинала служить в артиллерии, а не в кавалерии, как эти мои зелёненькие. Нам надо было ядра таскать! Рассчитывать баллистику, жизнью отвечать за своё орудие, потому что сначала орудие, а потом уже ты...

– Мы не зелёненькие, Евпраксия Ильинична! – вдруг, краснея, возмутилась Сашка.

– Мы синенькие, – подтвердила Софа.

Анна Петровна отвлеклась от нашего с ней странного разговора и бросила взгляд куда-то в сторону.

– Кажется, мне пора.

Я проследила за её взглядом и увидела в толпе Ростовцеву, одетую во всё чёрное, с новой тростью в руке и в странных очках с чёрными линзами.

– Спасибо за знакомство с Левкиппом. Надеюсь увидеть вас этим вечером, – Анна Петровна напоследок похлопала коня по спине, кивнула мне и двинулась прочь, захватив с собой подруг.

– Военные, Аня? Ты и военные? Ты и амазонки? – Ася потрясённо хлопала ресницами.

– Мы от тебя не ожидали, – пояснила за неё Маша. – С ними, должно быть, проблем не оберёшься. Вся эта секретность, звать на людях другим именем, да и постоянные отъезды...

– Почему бы и нет?

– Ты же не сможешь сорваться с места и сбежать из дома, чтобы быть чьей-то полковой женой.

Анна Петровна заговорила в ответ со всей гордостью, которая у неё была – даже после отказа Нади Лачиной гордости у неё оставалось хоть отбавляй:

– Разве я не могу заводить новые знакомства? Если получится, я женюсь на Ростовцевой, о чём-то большем, чем её внимание, я не мечтаю. А вы теперь сможете рассказывать вашим детям и внукам о том, что знали настоящих амазонок. Поблагодарите позже.

– О, и вправду, что бы мы без тебя делали? – усмехнулась Маша.

***

Вечером в театре в память о великой княжне Анастасии Павловне давал концерт столичный оркестр, прибывший в Москву вместе с императором. Мы приехали в парадных мундирах, и направились в ложу, которую княгиня оплатила на год вперёд, точно зная, что ей придётся часто выгуливать в театре своих подопечных. Однако ещё в фойе княгиня остановила нас:

– Нам нужно дождаться моих гостей.

– Гостей? – уточнила Софа.

– Я позвала Сазоновых присоединиться к нам.

– Сазоновых? – уточнила Софа, и они с Ириной и Сашкой бросили друг на друга значительные взгляды.

– Ах, Сазоновы... – притворно вздохнула Ирина.

– Сазоновы везде, не находите? – спросила Софа.

– Да, вот кто в авангарде всех событий, так это Сазоновы, – поддакнула им Сашка.

Я прикрыла глаза, подавляя желание либо разрыдаться от отчаяния на месте, либо убежать и разрыдаться вдали от чужих глаз. Образно, само собой. Не так уж легко заставить меня рыдать, одних моих подруг для этого дела не хватит.

– Что не так с Сазоновыми? – княгиня мрачно воззрилась на них.

– Нет, что вы, что вы! Сазоновы замечательные люди. Особенно Анна Петровна. Анненков, ты с этим согласен? – Софа скорчила мне гримасу.

– Разумеется. Она очень остроумная собеседница.

– И очень даже хороша собой, не так ли? – продолжала Софа, наблюдая, как я краснею.

– Разумеется. Она очень хороша собой, – смиренно согласилась я, не зная, куда от неё деваться.

К счастью, мне на помощь пришла княгиня, недовольно хлопнувшая веером по ладони, облачённой в перчатку.

– Что ж вы всё как дети! Ни на минуту вас не оставить, чтоб вы не опозорили меня или самих себя! Вы заставляете меня совершенно неприлично повышать голос, дамы.

Всё это время Асудис подле неё крутилась вокруг себя, иногда раскрывая от удивления рот и забывая его закрыть. Театр, весь в мраморе, золоте и красных коврах, завораживал своим великолепием, и скоро разочаровывал, если воск свечей в люстрах случайно капал на голову джентльмену или на оголённую грудь даме.

– Я обязательно свожу вас в оперу и на балет, mon ami, – княгиня поймала Аусдис под руку. – Только без моей маленькой взбалмошной орды, как только выдастся свободный вечер. Теперь я начинаю понимать, почему у всех родителей так сильно расстроены нервы, как уж тут не расстроиться, когда все дети живут с тобой под одной крышей, а уж если такой кавардак начинается с самого их рождения...

– Это было бы очень щедро с вашей стороны, – аккуратно прервала её Аусдис, беря её руку в свою. – Это моё любимое платье, и мне не терпится надеть его вновь.

– Вновь? Дорогая, неужели вам не хватает платьев?

Аусдис растерялась. Её быстрые глазки без конца перебегали с княгини на ковёр и обратно.

– Насколько мне известно, нет, Ваше Сиятельство.

– Но вы хотите надеть в свет одно и то же платье дважды? – их глаза встретились, Аусдис застенчиво пожала плечами. – Я куплю вам новых, чтобы хватило до самого вашего отъезда.

– Что вы, не нужно!

– Нужно, дорогая, очень нужно. Вы у меня всего два дня, но я уже уверена, что только благодаря вашей компании переживу грядущее лето, – княгиня снова бросила на нас строгий взгляд. – Купить вам несколько платьев – меньшее, что я могу сделать, чтобы заранее вас отблагодарить.

– Не отказывайтесь, это знаменитая русская щедрость во всей её красе, – пояснила Софа. – Обычное дело в наших краях.

Аусдис зарделась.

– Вы носите такие грустные, тёмные цвета. Неужели вы в трауре? Вам нужны цвета спокойные и нежные, чтобы кожа сияла, и вы не превращались в бледную моль... – прямолинейно объясняла ей княгиня.

– Я не в трауре, я всего лишь... – запиналась Аусдис.

Слова о бледной моли она, кажется, приняла близко к сердцу. Да и как не принять близко к сердцу что угодно, что говорит такая статная и яркая женщина, как княгиня?

– Прекрасно. Тогда я одену вас в нежно-розовый, лиловый и белый, вы будете лёгкой, как облачко, в газе и муслине, и непременно уедете из России с невестой, – уведомила её княгиня в повелительном тоне.

Аусдис растаяла от её заботы, и так и не вернулась в прежнее спокойно-взволнованное состояние, когда в главные двери вошли, весело переговариваясь, Сазоновы: старшая, младшая и их мать.

Знаю, вы не воспримете мои слова всерьёз, но я и вправду старалась отвести от Анны Петровны взгляд, но он не слушался меня. Сначала я увидела её лишь краем глаза, знакомые локоны, знакомая причёска – кажется, её любимая? – роскошное ожерелье с крупными камнями и в волосах – гребень, сияющий в свете свечей так же ярко. И платье – переливающееся в огнях, светло-зелёное, как зелёная гвоздика, а палантин – алый, чуть не бордовый.

Всё дело в цветах, это они невольно привлекают внимание – убедила я себя и наконец посмотрела на неё, не пряча глаз. Она смотрела на меня в ответ, и мне сразу стало как-то боязно: уж не осталось ли на тщательно вычищенных шнурках ментика грязи? Однако княгиня не выпустила бы меня из дома, если бы увидела хоть одно пятнышко...

– Добрый вечер, Ваше Сиятельство, – сказала мать Анны Петровны, и тонким, совершенно бессмысленным ручейком зажурчал обыкновенный светский разговор.

В это время с нами поздоровались Анна Петровна и Лерочка, и мы послушно поздоровались с ними в ответ. В театр прибывало всё больше гостей, и, прежде чем разговор княгини и матери Анны Петровны успел затронуть хоть сколько-нибудь серьёзную тему, наша покровительница позвала нас подняться в ложу. Княгиня шла с Сазоновой, Софа подхватила под руку Аусдис и что-то быстро-быстро забормотала ей по-французски, Ирина ответственно подала руку Лерочке и Сашка увязалась с ними, по другую сторону от Лерочки, невинно улыбнувшись ей. Словно они втроём и не обсудили этот хитрый ход заранее, намеренно оставив меня в неведении.

Анна Петровна застыла, глядя им вслед – они уже прошли первый пролёт парадной лестницы, – и только тогда вновь посмотрела на меня так, будто и сама поняла, что нас оставили наедине совершенно нарочно, дабы мы неловко молчали и не знали, что сказать. И какие могут быть слова, когда рядом с тобой глубоко дышит вдруг потерявшая самоконтроль неотразимая Анна Петровна?

Опережая ваш вопрос, отмечу, что никаких несуществующих ожерелий на груди у дам я больше не искала, строго следя за собой.

– Сейчас было бы уместно сказать лёгкий комплимент, подать мне руку и вежливо спросить, не задержало ли нас что-нибудь в пути, – вдруг заговорила она и протянула мне свой локоть, около которого как раз кончалась белая перчатка, – Но раз вы молчите, я сделаю первый шаг. Ваши волосы сегодня не в пример аккуратно уложены, и... – она посмотрела на меня в поисках повода для ещё одного вынужденного комплимента и на мгновение споткнулась, – ...и здорово, что вы немного открыли лоб. Это сделало ваше лицо... благообразным.

– Благообразным? – испуганно уточнила я, только теперь, как подобает, протягивая ей свой локоть.

Наши локти неловко столкнулись, мы одновременно посмотрели на них, а затем друг на друга. Анна Петровна смилостивилась надо мной и взялась за мою руку.

– Благообразным? Подождите, я сказала..? – на её лице мелькнуло замешательство.

Мы начали медленно подниматься, забыв о том, что нам нужно как можно скорее догнать остальных.

– Благородным. Я хотела сказать благородным, – строго поправила себя Анна Петровна. – Вы хорошо доехали?

– Да, замечательно, – ещё сильнее смущаясь, ответила я. – Прошу прощения. Может быть, я слишком устала после долгой службы. Голова затуманилась.

– Я всё ума не приложу, как же вы не устаёте в полку? – она нахмурилась.

– Свежий воздух, много физических упражнений, мало ладана и свечей.

– Даже в обмороки не падаете?

– Там нет вас, с чего бы мне падать в обморок?

– Извините. Иногда я перехожу черту.

– Не пили ли вы после обеда? – на всякий случай уточнила я, зная, что это мой единственный козырь в рукаве, единственное, чем я могу смутить её в ответ.

– Пока нет, но никогда не поздно это сделать, если найдётся хорошая компания.

– Какое счастье, что следующие два часа вы проведёте со мной и моими подругами – хуже компании не придумаешь.

– Не будьте так жестоки к своим друзьям, – проворчала Анна Петровна. – К себе – я вам разрешаю, но к другим – это уже слишком.

– Вы прекрасны сегодня. Всегда прекрасны, но, как только вы вошли, вы заставили меня вспомнить, что у красоты не бывает пределов, – выпалила я и замолчала, чтобы узнать, какое впечатление на неё произведёт мой несчастный комплимент.

Анна Петровна смотрела прямо перед собой, сосредоточенно придерживая подол платья, чтобы не мешал подниматься по ступенькам. Ни следа каких-либо чувств я не обнаружила в её профиле.

– Получилось не очень гладко, – я покачала головой. – Не подойдёт в качестве комплимента?

– Не портите комплимент дополнительными вопросами, иначе...

Я ждала её ответа. Мы поднялись в бенуар и осматривались, пытаясь понять, где находится ложа княгини. Её самой, как и моих подруг и родственниц Анны Петровны уже и след простыл.

– ...иначе я скажу ещё что-нибудь о вашем лице, волосах или о том, что от вашего облика в мундире у меня иногда случайно замирает сердце.

– Мне следует признать, что ваши комплименты гораздо лучше моих, – я нервно кусала губы, вспоминая, как дышать и не задыхаться. – Как вы доехали?

– Замечательно.

– Что же задержало вас в пути?

– Ничего, я полагаю, это вы приехали рано.

Мы продолжали растерянно стоять, не глядя друг на друга, но держа друг друга под руку, а вокруг ходили люди, которые, в отличие от нас, точно знали, где расположена их ложа, и потому были спокойными и степенными.

– Пойдёмте осторожно заглянем в ложи, может быть, они найдутся? – предложила Анна Петровна, и мы отправились на поиски, неловко расцепив руки.

К счастью, эти скитания не продлились долго: наше исчезновение заметили и послали за нами Сашку, чтобы показать дорогу. В ложе княгини было семь мест, и к тому моменту, как мы с Анной Петровной нашлись, нам достались лишь два последних места с самого края, одно напротив бархатных перил, и другое – сразу за ним. Я пропустила Анну Петровну на место впереди, а её мать передала ей театральный бинокль на верёвочке, чтобы можно было повесить на шею.

Зал шумел, пробираясь к своим местам, здороваясь с давними друзьями и подругами и представляясь незнакомцам и незнакомкам. В императорской ложе рассаживались государь с государыней и их свита, вся бело-золотая и увенчанная перьями. Поддавшись очарованию момента, я поднялась с места и, подойдя к перилам, выглянула в зал. Чуть ниже нас копошились люди во фраках и дамы в платьях несколько скромнее, чем платье Анны Петровны, а прямо над этим хаосом нависали бельэтаж и ярусы. В центре зала, прямо напротив сцены, раскинулась богато украшенная императорская ложа, а наверху, где-то на уровне третьего яруса, горела огромная стеклянная люстра.

– Я вас обидела, правда? – неожиданно послышался около самого уха голос Анны Петровны.

В нашей ложе смеялись Софа и Сашка, в унисон тараторили Аусдис и Лерочка, и княгиня низким голосом что-то рассказывала матери Сазоновых, но я готова была поклясться, что услышала дыхание Анны Петровны и как ткань её перчатки скользит по бархату перил.

– Я говорила всерьёз. Вам идёт, когда волосы убраны назад и немного приглажены. И мундир, – она замолчала. – Вам тоже очень идёт. В нём вы как будто даже держитесь совсем иначе, не так, как во фраке.

– На каких балах вы планируете быть? – я повернулась к ней, забыв обо всём на свете.

– На этой неделе?

– Этим летом.

– На многих. В основном на тех, где собирается присутствовать Эмилия Ростовцева.

Я заставила себя пропустить её имя мимо ушей.

– Я могу быть на них... тоже?

– С чего это вдруг? – она нахально посмотрела на меня через свой крошечный бинокль.

– Вы говорили, я приношу вам удачу во флирте с ней.

– Вы принесли мне удачу в первый раз, а дальше я справилась сама.

– Что ж... тогда я не буду навязываться. Простите за вольность, – мне показалось, я сейчас потеряю равновесие и моментально окажусь в партере, свалившись кому-нибудь на голову. – И спасибо вам за лестные слова.

– А как же ваше обещание рассказать мне всю древнегреческую мифологию? Неужели вы не собираетесь его выполнять?

Я перестала считать, сколько раз за этот вечер она заставляла меня падать на самое дно, а затем сама поднимала, словно невзначай.

– Не помню, чтобы я такое обещала.

– Как это? А я всё помню.

– Хорошо, – я тяжело вздохнула от нервного напряжения. – Напишете, когда вы будете свободны и куда захотите прогуляться?

– Завтра. Приезжайте завтра в одиннадцать, и мы пойдём, куда глаза глядят.

Я снова посмотрела в зал, не зная, была ли это победа или поражение. Прозвенел третий звонок, стали стихать голоса, почти все зрители расселись по местам. Анна Петровна отвернулась от меня и навела бинокль на ложу Эмилии Ростовцевой прямо напротив нас. Ростовцева улыбнулась ей в ответ и приподняла шляпу в знак приветствия – на ней была немыслимая шляпа-треуголка с немыслимым количеством перьев, и она вновь была одета во всё чёрное.

Мне пришлось вернуться на своё место, чтобы не попадаться ей на глаза. Не дай боже у Анны Петровны будут из-за меня проблемы. Однако избежать общения с Ростовцевой было невозможно. Во время антракта, когда мы с Анной Петровной остались одни, она подошла ко входу в нашу ложу и увидела следующую сцену: Анна Петровна сидела на своём месте, полностью развернувшись назад, то есть, ко мне, и сложив руки на спинке своего кресла, а я, наклонясь к ней, рассказывала ей о Тиресии...

– ...однажды Гера и Зевс потребовали у него разрешить их спор: кто... – тут я неожиданно поняла, что рассказываю не самую приличную для театра историю, и замялась, – ...который пол испытывает больше удовольствия от занятия любовью, – пришлось произнести мне; я изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

– Вы покраснели, поручик, – Анна Петровна покачала головой.

– Только потому, что сама забыла, какая эта история... какой у неё интимный характер. Не совсем для общественного места, – я прокашлялась.

– Зал почти полностью пуст, никто, кроме меня, не будет вас осуждать, – она покачала головой.

Ни один из Софиных рассказов о её похождениях никогда не заставлял меня чувствовать такое смятение. То, что я могу написать на бумаге, я далеко не всегда могу произнести вслух. Имейте это в виду, дорогой читатель, составляя ваше мнение обо мне, закрытой девушке двадцати семи лет с парой таких же закрытых и совершенно непонятных романов за спиной.

Тем временем Анна Петровна неотрывно смотрела прямо мне в глаза.

– Продолжайте.

– Тиресий заявил, что это женщины испытывают больше удовольствия. И не просто больше, а в девять или десять раз больше, – Анна Петровна, слушая меня, очевидно, забавлялась метаморфозами, происходившими у меня на лице. – Тогда Гера, считавшая, что это, вообще-то, были мужчины, и аргументировавшая свою позицию бесконечными изменами супруга, разозлилась и ослепила Тиресия...

И тут раздался вежливый стук Ростовцевой, которая уже какое-то время стояла в дверях ложи и наблюдала за нами.

– Прошу прощения, я вас не прерываю?

Мы обернулись к ней с лицами, полными ужаса и ожидания неизбежного наказания, как дети, которых застали врасплох за чем-то неприличным. Ростовцева лукаво щурилась. Пришёл черёд Анны Петровны краснеть, а я нервно улыбнулась, встала и попыталась протиснуться мимо Ростовцевой к выходу, чтобы оставить их наедине.

– Я хотела поговорить и с вами тоже, – остановила она меня. – Правда, надеялась поймать вас, Её Сиятельство и ваших друзей чуть позже, мне показалось, Анна Петровна осталась здесь одна. Иначе я бы не стала вам мешать.

Я замерла и на всякий случай кивнула. Мне показалось, Ростовцева знает, что я презираю её странный вкус в одежде и привычку держать подле себя целую свиту воздыхательниц.

– Наверное, я вернусь чуть позже, – сказала Ростовцева, и было совершенно неясно, что она имела в виду, была ли она разочарована, найдя меня в ложе, или вовсе не испытывала никаких особых чувств.

– Я уже ухожу, правда, – вежливо сказала я и сбежала.

Мне чудилось, что её белый глаз видел мои мысли и подозревал в них что-то неладное, хотя я и сама не понимала, может ли в них быть что-то неправильное? Безумные греческие мифы? Разумеется. Неприличные подробности? А разве бывают мифы без таких подробностей?

Спускаясь по главной лестнице, я сама не заметила, как запустила руку в волосы и растрепала всё то, что так старательно прилизывала перед самым выходом из дома. Меня вдруг ударила мысль: Анна Петровна говорила, что убранные со лба волосы делают моё лицо... благообразным? Нет, благородным. Я торопливо пригладила волосы, чтобы они лежали хоть чуть-чуть похоже на то, как было раньше, и нырнула в толпу, наводнившую буфет, чтобы найти подруг и княгиню.

Они стояли тесным кружком, что-то живо обсуждая, только Софа допивала бокал шампанского и молчала. Я пристроилась около неё.

– Я вас никогда не прощу, – пробормотала я.

– За то, что помогаем тебе твоей «дружбой» разбить сердце ещё одной девушки, которая глаз от тебя оторвать не может? – ответила она.

– Анна Петровна ищет жену. Я на эту роль не подхожу.

– Потому что ты слишком недалёкая. В свете не обязательно искать жену, можно между делом и немного радоваться жизни и чужому вниманию, – снисходительно сообщила мне Софа, отошла на минуту, и вернулась с новым бокалом шампанского.

– А ты чего опять запиваешь? – возмутилась я. – В моём, значит, глазу соринка, а в твоём бревно?

Софа мне ничего не ответила, только криво усмехнулась. Молчание было ей крайне не свойственно, зато, когда мы возвращались назад, Ирина шепнула мне:

– Кажется, княжна Даудова её отвергла. Я не знаю подробностей, но они едва словом обмолвились, когда столкнулись в фойе.

– Сегодня снова ночуем в моей комнате, и я сплю на тахте? – уточнила я.

– Не знаю. Помнится, она заявила, что собиралась быть этой ночью на балу у Шереметьевых, а потом поехать домой.

Едва к Софе обратились не мы, а княгиня, она вновь заулыбалась и начала шутить, точно стала другим человеком – той Софой, какой она была до княгининого наказания, той, что в ночи либо уезжала на поиски приключений, либо приводила приключения в дом отца.

В это время в ложе Анна Петровна по-прежнему сидела на своём месте, улыбалась и что-то рассказывала Ростовцевой, присевшей напротив неё. Когда мы вошли, та встала и расцеловала княгиню в обе щеки.

– Приходите в мой художественный салон на следующей неделе. Я, разумеется, ещё разошлю приглашения, и вы будете моей почётной гостьей. Не планируйте визитов на субботу, – она окинула взглядом всех нас.

– Художественный салон? Эмилия Фёдоровна, мы едва ли разбираемся в изобразительном искусстве, – заметила Ирина.

– Я совсем не разбираюсь, – призналась Сашка.

– Это особый салон. Вам не обязательно в чём-либо разбираться. Приезжайте, я умею развлекать моих гостей. Кроме того, там будут художники, которым, как и всем талантам, всегда крайне необходимы меценаты.

– Вы скромничаете, Эмилия. Расскажите им то, что рассказали мне, – Анна Петровна покачала головой.

– Я сохраню интригу. Могу сказать лишь, что я сумела привезти Императорскую Академию художеств в Москву. А ведь даже видным государственным мужам это до сих пор не удавалось!

– Вот это вы, это ваша скромность, – Анна Петровна засмеялась, и мне показалось, что меня не существует.

– Тогда мы непременно будем. Вы умеете убеждать, дорогая, – ответила княгиня.

Эмилия Ростовцева сделала наигранный реверанс, триумфальная, экстравагантная, яркая, смелая, богатая, щедрая, талантливая – такая, какой мне никогда не быть. И, что бы ни случилось, Анна Петровна, наверное, так никогда и не назовёт меня по имени, как уже зовёт её.