XII. Свадьбы заставляют думать о всяком

Ася встретила Анну Петровну и остальных своих подруг в прихожей, одетая в лёгкое белое платье и загадочно завёрнутая в белый палантин. Её светлые волосы были распущены, в глазах играл чуточку пьяный огонёк – она выпила пару бокалов ещё до приезда гостей.

– Забудьте всё, что я раньше говорила: никакие это не глупые архаичные традиции, если гадаем мы на жён, а не на мужей! – провозгласила она, провожая подруг в гостиную. – Комнаты для всех готовы, об этом не переживайте. Ночь уже начинается, и я не собираюсь тратить хоть одну минуту впустую!

– Да ты расстаралась...

– Как всегда!

– Если Ася не делает чего-то лучше всех, она и не начинает.

– Правильно, – согласилась Ася, окна в гостиной по её приказу уже занавешивали шторами, чтобы в комнате было тёмно, как того требует обычай. – Моя дорогая невеста устраивает свой девичник, поэтому по традиции до свадьбы мы не увидимся.

– Зато до свадьбы вы уже успели прожить вместе три года...

– Мелочи жизни! – воскликнула Ася. – Считайте, мы обновляем клятвы, если так вам нравится больше.

Она собрала в комнате все возможные приспособления для гадания. Анна Петровна даже улыбнулась, оглядывая гостиную. Вся эта обстановка словно вернула её в юность, на святочные гадания с подругами: на столе, застеленном скатертью, лежали приборы на двоих и два зеркала, на столике посреди гостиной стояло глубокое блюдо, кувшин с водой, лежали кольца, серьги, броши и моток ниток, там же стояли свечи – свечи вообще были повсюду. Около комода лежал мешок с пшеницей и чей-то блестящий сапог.

– Тоня, карты? – требовательно спросила Ася.

Тоня подняла над головой две колоды карт.

– Отлично. Будем гадать трезвыми или весёлыми?

Гостиная вскоре наполнилась смехом, звоном бокалов и тостами с многочисленными пожеланиями супружеского счастья, любви, благополучия, здоровья, а затем, хорошенько опьянев, девушки распустили волосы, сняли крестики и приступили к гаданию. Сначала жгли нитки одинаковой длины, чтобы узнать, кто из неженатых первой женится, и бросали в мешок с пшеницей обручальное кольцо, а потом, хихикая и вскрикивая, совали в пшеницу руки и искали его. Анне Петровне совершенно не везло: её нитка погасла, едва загоревшись, и кольцо в зерне она не нащупала. Ася, наблюдавшая за первыми двумя гаданиями с достоинством и гордостью почти женатой женщины, погладила её по коленке:

– Не страшно, ещё обязательно повезёт.

– У меня уже было так много этих гаданий и от того, везло мне или нет, совершенно ничего не зависело, – апатично отозвалась Анна Петровна. – Но ты не думай, что я не радуюсь твоему празднику! Вообще не думай обо мне, сегодня твой вечер.

Ася покачала головой и крикнула:

– Так, а теперь кидаем сапог! Все на улицу!

Сапог Анны Петровны упал носком на восток.

– Кажется, там дом княгини Прозоровской, – улыбнулась Ася.

– Повезло! – воскликнула одна из её подруг. – Вы видели её амазонок? Господи, как они хороши...

– В той стороне и дом Ростовцевой. Да и мало ли кто там живёт? – отмахнулась Анна Петровна.

– Дом Ростовцевой – это тоже абсолютная победа, – Тоня приобняла её за плечи. – Так, а теперь он мой, отдайте сапог!

Тонин сапог упал носком к дому, и она разочарованно вздохнула – у неё была на примете очаровательная дебютантка. Ася умудрилась метнуть его так, что носком он указал туда, куда уехала её невеста. Этим крайне удачным положением сапог вызвал у всех восторженный визг.

– Иванов день – это вам не шутки, – заявила Ася, воздев к небу указательный палец. – И нечисть иногда говорит правду.

Затем капали в воду расплавленный воск и искали в застывших фигурах тайные послания. Анна Петровна, как ни всматривалась в свою длинную кляксу, не могла понять, на что та похожа.

– Метла?

– Очень кривая метла.

– Тогда, может быть, это...

– На револьвер похоже.

– Чур тебя, Аня!

Зато сразу после этого, самого неплодотворного гадания, Ася приказала принести курицу. Оказалось, специально для гадания она купила живую курицу, и та всё это время, чтобы оставаться незамеченной и неуслышанной, сидела в клетке около чёрного входа.

Девушки насыпали пшеницу горками – по одной на каждую гадающую, – служанка опустила курицу на пол и та, помедлив и испуганно покудахтав, выбрала ближайшую к ней горку зерна. Анна Петровна с тоской подпёрла рукой щёку, сидя на полу по-турецки, но в своей тоске она была не одинока – не ей одной не везло в любви.

Затем были гадания на картах, а после них – подблюдные песни. Они все вместе пели и по очереди доставали из блюда, накрытого тканью, украшения, которые каждая должна была принести с собой. Анна Петровна вытянула чью-то брошь, похожую на маленький серебряный орден, и своей хозяйке эта брошь и песня, под которую её достали, предвещали много бед. Когда из блюда достали серёжку Анны Петровны, Тоня пела что-то о клёне и берёзе...

– Вот видишь, и тебе повезло, – Ася просияла.

– Правда? Дров на зиму будет достаточно?

– Нет, это к скорой свадьбе.

– А-а, – безрадостно протянула Анна Петровна.

Они долго не переходили к самому последнему гаданию – самому страшному, с зеркалами, – но никак не потому, что боялись, а потому, что после очередного бокала все совсем забылись и погрузились в глубокий разговор о странностях любви и поворотах судьбы.

– Я правда не верила, что можно войти в бальный зал, увидеть девушку, смешную такую, маленькую, с забавными волосами и веснушками, и вдруг осознать: она та самая, – вздохнула Ася, уложив голову на свои колени, которые она прижала к груди; её золотые волосы рассыпались по плечам. – А теперь мы здесь...

– Мало того, что та самая, так ещё и богатая, – вздохнул кто-то из девчонок.

– Но-но, я тоже не побиралась, – заметила Ася. – Просто... каждый день на этой неделе вспоминаю, как упрямилась и не хотела ехать на тот бал, а маменька меня почти насильно собирала. Где б я сейчас была, если б не пошла?

– Гадала бы, когда твоя свадьба, вместе с нами.

– А может, я бы встретила её на другом балу, и всё получилось бы ровно точно так же? Может, это была моя судьба? Терпеть Машину нелюбовь ко всем моим идеям, как украсить дом, экипаж, стол? И как она откладывает все дела на потом, и как любит говорить с набитым ртом...

Анна Петровна налила себе ещё один бокал. Ничего страшного не случится, просто завтра она... выпьет три сырых яйца. Будь неладен этот дурацкий совет этой... Даже обзывательства в адрес моей скромной персоны совершенно не приходили ей на ум.

А затем они с подругами провели два часа, столпившись вокруг стола, наблюдая, как каждая из девушек по очереди садится на один из двух стульев, берёт в руки зеркало и направляет его на другое так, чтобы появился бесконечный зеркальный коридор. И вглядывается, вглядывается, вглядывается, пока не увидит что-то, отдалённо напоминающее человеческий силуэт.

Анна Петровна вглядывалась на протяжении десяти минут. Голова начала чуть кружиться от вина, хотелось спать после долгого дня бесконечной предсвадебной суеты, и она, хоть убей, ничего не видела. Девушки молчали – во время гадания полагалось молчать, – но Анне Петровне всё казалось, что они думают о том, как она на всю жизнь останется старой девой.

Наконец она отложила зеркало и покачала головой. Суженая-ряженая к ней так и не пришла.

– И не забудьте последний ритуал! Чтоб все положили по гребню под подушку и загадали увидеть во сне суженую! – под конец довольно скомандовала Ася.

Перед сном она, как порядочная хозяйка, зашла к каждой гостье проверить, всего ли ей хватает, не нужно ли чего-то особенного, и в последнюю очередь заглянула к Анне Петровне, села на край её кровати и спросила, почему сегодня она почти не шутила и почти не смеялась.

– Ты можешь мне доверять, мы сто лет знакомы, даже Маша не узнает.

– Маша всё узнает.

– Ладно, да, Маша всё узнает, но точно не завтра, завтра мы будем заняты друг другом и гостями.

– Той ночью у Ростовцевой ко мне пришла она сама.

– Ты этому не рада? – Ася с печалью погладила её руку.

– Всё те же мысли.

– Что не полюбишь её?

Анна Петровна кивнула и попыталась успокоить скорее саму себя, чем Асю:

– Не так уж это и страшно, брак по расчёту. Даже в нашем клубе это совсем не редкость. Я ей об этом сказала тогда, что я не ищу роман, что я больше не поеду в Москву как невеста, а она ответила, что брак – это достойное требование, и она примет это к сведению.

– Может, она... решит отступить? Она, кажется, не из тех, кто женится.

– Она так приветливо встречала меня на этой неделе. Беспокоилась, не тяжело ли мне позировать с непривычки, поила меня чаем с пирожными, показывала свой дом, делилась планами. Она идеальна, Ась. Она идеальна.

– Должен же у неё быть какой-то изъян? – Ася насупилась. – Вот у Маши тысяча изъянов, начиная с того, что она любит ночами сидеть в кабинете и будит меня каждый раз, когда приходит посреди ночи ложиться спать...

– У неё есть изъян: я думаю не о ней, а об одной из княгининых амазонок.

– Так сапог был прав!

– Сапог не сказал ничего определённого! Я и так знала, какой у меня выбор. Отсутствие выбора.

– Княгиня, я слыхала, страшно хочет присмирить их с помощью женитьбы... – пробормотала Ася, но Анна Петровна её будто и не услышала.

– Я хочу просто перестать думать о девушке, которая с самого начала сказала мне, что не ищет ничего сложнее дружбы.

– Она сказала такое тебе?! Да как она посмела!

Строго говоря, множество девушек много раз сказали Анне Петровне нечто похожее, и мои слова в этой веренице отказов отличались лишь тем, что были сказаны задолго до того, как мы познакомились ближе. А раньше... всё было несколько иначе.

– Она меня завораживает и иногда лишает дара речи, – вдруг заговорила Анна Петровна. – И совершенно не понимает даже самых очевидных намёков! Мне кажется, даже если я сорву с неё одежду и уложу в постель, она не поймёт, чего я от неё хочу! – она зло всплеснула кулачками.

– Может, лучше сказать прямо? Военные... знаешь, они же привыкли подчиняться приказам, разве не так? Приходишь и говоришь: «Я приказываю вам снять мундир, заняться со мной любовью и сразу после этого жениться на мне». Или что-то в этом роде.

Анна Петровна вдруг забыла обо всём, что тяготило её, и громко рассмеялась.

– Или вот ещё, – продолжала Ася, широко улыбаясь, – «Либо вы сейчас разденете меня, либо я разденусь сама!»

Анна Петровна повалилась со смеху.

– «...и раздену вас!» – закончила она.

– «Либо вы женитесь на мне добровольно, либо я женюсь на вас! Насильно!» – не останавливалась Ася.

– «Либо вы понесёте меня на руках, либо я залезу на вас сама...»

– Ты предлагала ей нести тебя на руках?

– Прямым текстом. Она отказалась!

– Бросай её и всё это дело к чертям. Даже я бы без колебаний подняла тебя на руки! Как можно не хотеть носить тебя на руках?

Они хорошенько отсмеялись и вновь грустно замолчали. Ася посадила Анну Петровну спиной к себе и стала заплетать ей волосы в косу – Анна Петровна совсем забыла собрать их, чтобы не растрепались за ночь.

– Всё это навело меня на одну мысль. Спасибо твоим пошлым шуткам, – Анна Петровна покачала головой и на мгновение оглянулась на Асю, Ася заставила её отвернуться обратно. – Клин клином вышибают. Я так вышибу её клин своим клином, что она...

– Это всё, конечно, увлекательно, но, может, в таком случае оставить всё как есть? – Ася закончила с косой и стала обвязывать кончик лентой. – Может, она и не нужна тебе? Подумай об этом. Всё-таки, как бы ни был красив мундир, он предназначен для службы, как и женщина, которая его носит. Даже вышиби ты её клин своим – ты на это способна, я не сомневаюсь, – но каково тебе будет либо вечно ждать её в одиночестве, либо вечно следовать за ней, куда бы ни занесла её судьба?

Анна Петровна повернулась к подруге и вновь покачала головой. Вино ещё не успело полностью покинуть её кровь.

– Я знаю. Я много думаю и думаю наперёд. Я всегда всё знаю. Одного я не знаю: есть ли у меня хоть малейший шанс её забыть? Ты не представляешь, как забавно она краснеет...

– Тш-ш, я не представляю, я не представляю, – Ася обняла её и похлопала по спине. – Не загоняй себя глубже, останови эти мысли.

– Она такая умная и необычная, и странная, и застенчивая, и... глупая, о, какая же она глупая... И у неё такие руки... я всё смотрю на её руки и думаю, что им самое место у меня на...

– Тш-ш, – повторила Ася. – Этим делу не поможешь. Ты подумай, влюбись ты в неё по уши, как бы ты пережила несколько лет разлуки, прежде чем она выйдет в отставку? А ведь нужно ещё и скрываться, звать её иначе в обществе. Это тяжело, это может разбить кого угодно.

– Ты тоже очень умная, Ася.

– Спасибо. А ты очень пьяная.

– Чушь! Чушь, чушь, чушь. Ты знаешь, я однажды спросила у неё, как она справляется с кровью на службе... и она рассказала, даже не засмущавшись. Впервые! А ещё у неё очень красивые бёдра, и как их хорошо обтягивают штаны...

– Аня, всё. Пора спать, спокойной ночи. У меня завтра свадьба, ты не забыла?

– ...я на неё жутко зла, но у неё такие красивые бёдра, я вижу их каждый раз, и это потихоньку превращается в проблему...

– Боже, неужели мы с Машей были такие же невыносимые?

– Да, абсолютно, точно такие же невыносимые.

Анна Петровна помолчала, чувствуя, как возвращается трезвость.

– А знаешь, что хуже всего?

– Что?

– Я еду на месяц в имение Екатерины Алексеевны, потому что туда едет Ростовцева. И я весь месяц буду каждый день видеть их обеих и сходить с ума. Пока не знаю, медленно или быстро, но я точно сойду с ума.

– Мне так жаль, что я не смогу тебе помочь, – Ася вздохнула.

– У вас медовый месяц и свадебное путешествие, тут ничего не попишешь.

– Нет, попишешь. Я буду писать тебе письма, ты только пиши в ответ развёрнуто, рассказывай, что происходит. Глазом моргнуть не успеешь, а мы с Машей уже вернулись.

Анна Петровна долго не могла уснуть, а едва уснула, ей приснился кошмар. Она снова долго-долго смотрела в зеркала во время гадания, пока зеркала не поглотили её целиком. Она попала в бесконечный коридор и вдруг через него вышла в заснеженное поле, насквозь изрытое воронками от пушечных ядер. Поле мигнуло и вдруг стало обычным перелеском, и ей нужно было куда-то бежать, но она не знала, куда, и ей нужен был конь, но конь, которого она только-только держала под уздцы, пропал. Где-то стреляли ружья, и она смертельно боялась что-то потерять.

Она резко распахнула глаза и перевернулась на спину. В первые минуты наяву сон казался всё таким же близким и реальным. Анна Петровна встала с постели, нащупала на комоде гребень, сунула его под подушку и, чтобы отвлечь себя от необъяснимого страха, пробормотала:

– Сплю на новом месте, приснись невеста невесте. Явись с тем лицом, с каким пойду под венцом.

И ей приснился совсем другой сон. Ей приснилось, что она лежит на скамейке в беседке, дома, в Вятке, и я глажу её по голове, и играю с её волосами, и крепко обнимаю её, а она исчезает в этих объятиях, словно нимфа, ставшая единым целым с прекрасным Гермафродитом.

***

Мы сидели поздней ночью в комнате Цешковской, и к нам присоединилась Ирина, такая же разочарованная в любви и в себе, как и я.

– Я ещё никогда не совершала таких ошибок, – так я подвела итог своего рассказа о том, как Анна Петровна водила меня в ресторан.

– Не ожидала от тебя. Произнести слово «обнажённая» и даже не споткнуться. Дорогого стоит, – сказала Ирина.

– Это уже не важно.

– Неужели бо́льших ошибок ты не совершала? – уточнила Цешковская, дымя трубкой.

– Совершала. Но именно таких – нет. Она так жёстко дала понять, чего хочет, а я так трусливо соврала ей... Теперь всё, наверное, кончено.

– Ничего не кончено, пока ты сама не решишь, что всё кончено, – авторитетно заявила Ирина.

– Я решила. Всё кончено.

– Но ты этого не хочешь? – уточнила Цешковская.

– Нет. Но она чудовищно разочарована и, наверное, только об этом и думает. Потому что я не человек, а разочарование!

Я закрыла лицо руками и положила голову на стол, за которым Сашка уже раздавала карты. Сегодня она была не восторженной, а безмятежной, сидела на стуле Цешковской как сорока на коле и покачивала головой, как будто слышала мелодию, которую не слышала больше ни одна из нас.

Ирина флегматично пила вино, откинувшись на свою половину дивана. Цешковская развалилась в кресле, закинув ногу на ногу. Все мы сидели в рубашках да рейтузах, растрёпанные и уставшие, Сашка и вовсе не заморачивалась – она была в пижаме.

– Зато завтра все идём на свадьбу. Как там, наверное, будет весело, – сказала она, раздавая последние карты.

Я потрясла головой, не поднимая её со стола. Прошлым вечером княгиня получила приглашения для всех нас и торжественно объявила об этом за ужином. Меня не радовала перспектива видеть чужое счастье, когда я, похоже, раз и навсегда упустила своё.

– Женя, просыпайся, пора начинать.

Я нехотя подняла голову: даже Ирина уже взяла свои карты и задумчиво рассматривала их, уткнувшись в них носом. Цешковская криво улыбалась, перебирая свои. Сашка хмурилась – наверное, пыталась дать всем понять, что ей попались плохие карты, и тем самым обмануть нас.

Вдруг в комнату постучали, и в проход высунулась белокурая голова Аусдис. Сашка украдкой закатила глаза.

– Mesdames, могу я вас побеспокоить? – спросила Аусдис.

Сашка надулась. Я кивнула. Ирина ответила ей по-французски:

– Конечно, входите.

– Что вы думаете об этом платье? – она ворвалась в комнату в нежно-розовом платье с длинными газовыми рукавами и с кучей сборок и рюш на корсаже. – Подойдёт ли оно для свадьбы? Или, может, слишком светлое? Я никогда не была на русских свадьбах и никогда не умела выбирать наряды, но необходимость учит голую женщину прясть, – вздохнула она.

Цешковская с Сашкой весело переглянулись. Иногда они ходили по дому и наперебой, лопаясь от хохота, цитировали самые странные её высказывания: никто не побитым не станет епископом, из варенья получается сладкая еда, люди рождаются в дядю по матери, напи́сав в свой ботинок, будешь в тепле совсем недолго... Аусдис искренне не понимала, зачем ей учить новые пословицы, если она уже знает столько исландских, и потому вставляла их куда ни попадя.

– Русские свадьбы такие же, как все остальные, – убедила её Ирина.

– Платье очень красивое, – выдавила я на ужасном французском, зато сдобрила свой ответ восхищённой улыбкой.

– Может, лучше надеть голубое? Или лиловое?

Я на мгновение прикрыла глаза. Анна Петровна была в лиловом платье в тот день на прудах.

– Голубое? – предложила я.

– Лиловое сделает вас более румяной, – отрапортовала Ирина.

– Вы всегда выглядите хорошо, – почти на таком же плохом французском, как мой, добавила Цешковская.

– А княгиня... какой у неё любимый цвет?

Мы сконфуженно переглянулись. Княгиня носила бордовый, фиолетовый, тёмно-синий, иногда строгий серый – ни одного из этих цветов не было в новом гардеробе Аусдис.

– Её любимые цветы – васильки и незабудки. Наверное, и голубой цвет один из её любимых, – сказала Ирина. – А зачем вам так угождать ей? Наденьте то, что нравится вам.

– Я не могу выбрать, – Аусдис залилась краской. – Зато случай выбрал за меня. Я надену голубое на бал, а лиловое на венчание. Спасибо вам большое!

Через пару минут она снова постучалась к нам в дверь и покружилась перед нами в изящном голубом платье с коротким рукавом.

– Только этот силуэт как будто совсем мне не идёт. Будто у меня нет талии. А она есть, просто я не самая...

– Не надо этого, вы прекрасны, – серьёзно сказала ей Цешковская.

– Не всем нравятся худые женщины, а то, что вы полненькая, не значит, что вы некрасивы. Наоборот, вы очень милы. Вы хороши такая, какая есть, не смотрите на других. И платья замечательно подчёркивают вашу грудь, – вынесла вердикт Ирина.

Аусдис зарделась.

– Глубокое декольте в церкви нельзя.

– Но можно на балу. Даже совершенно необходимо! Посмотрите на себя, вы же просто сияете!

Аусдис ещё заходила к нам, спрашивая об украшениях. Всё, что она приносила, казалось нам изящным, и так мы ей и говорили. С горем пополам и с нашими бесполезными, но искренними словами восхищения, она выбрала парюру из бирюзы: в одном комплекте были ожерелье, браслеты, серьги и брошь. В конце концов, она полностью нарядилась и вновь покрутилась перед нами, счастливая и блистательная.

Из маленькой бледной женщины с другого конца мира она перевоплотилась в настоящую леди, даже её манеры чуть-чуть изменились, и мы наперебой сообщали ей об этом. Выпив у нас бокал вина, наша исландская принцесса отправилась готовиться ко сну в своей комнате.

– Представляете, как легко влюбиться в нашу княгиню? – усмехнулась Ирина.

– Представляю, как тяжело нашей княгине в кого-нибудь влюбиться, – пробормотала Цешковская.

Мы скорбно замолчали. На протяжении тех лет, что мы знали Екатерину Алексеевну, она заводила лишь один роман, и тот был лёгкий, как летний ветерок, и закончился так же быстро, как короткое русское лето. Но разочаровывать Аусдис, такую прекрасную и окрылённую, мы не собирались.

И вновь всё утро в доме княгини царил хаос – к счастью, хотя бы Ирина уехала к себе, чтобы переодеться. У меня от волнения кружилась голова и болел живот, и вновь мой мундир, казалось, сидел на мне просто ужасно, а ведь мне предстояло провести в нём целый день!

Сашка проснулась в особенно приподнятом настроении и в какой-то момент, по только ей известной причине, начала бегать по дому, надев на голову штаны, как шутовской колпак. Ни я, ни княгиня, ни Цешковская не решились сделать ей выговор, только нервно посмеялись и посоветовали выбрать для свадьбы не обычные рейтузы, а чакчиры – всё же на официальном мероприятии требовалось выглядеть официально. Кроме того, в её скромном гардеробе мундир был самым приличным нарядом.

Аусдис до последнего не выходила из своей комнаты, только её горничная бегала по дому в поисках самых разных вещей, от ножниц и щипцов для завивки волос до цветов и булавок. Мы с Сашкой и Цешковской ждали её у дверей. Из комнаты не доносилось ни звука, а затем она вдруг открылась и Аусдис вышла, робко поправляя белые митенки.

Выглядела она замечательно, мы даже зааплодировали, а Цешковская и вовсе галантно поцеловала ей руку и предложила проводить её до кареты. Когда они вдвоём спускались по ступенькам, внизу стояла обеспокоенная княгиня, в скромном светлом платье и в капоре с кучей искусственных цветов. Она подняла взгляд на нашу компанию и тепло улыбнулась, увидев Аусдис в её новом платье, с идеально завитыми волосами, со скромной улыбкой на губах, светящуюся от счастья, словно вот-вот подпрыгнет до небес.

Цешковская передала её княгине, едва они спустились.

– Дорогая, вы сегодня прекрасны, – княгиня расцеловала её в обе щеки. – О чём я и говорила, никакой бледной моли!

Аусдис замерла, её губы дрогнули, но она заставила себя вновь улыбнуться.

– Теперь я бабочка, Ваше Сиятельство, – она сделала книксен.

– Из варенья получается сладкая еда. Или как вы там в Исландии говорите? – ответила княгиня.

– О, это означает совсем другое, но не важно. Пойдёмте скорее, я жажду увидеть свадьбу!

И она, ухватившись за руку княгини, потянула её к дверям. Цешковская, такая же элегантная, как и все мы, в своём парадном мундире с орденами и на этот раз без парика, а с приглаженными назад седыми волосами, обернулась к нам и с улыбкой покачала головой.

– Перед нашей гостьей стоит практически нереальная задача.

– Ага, – пробормотала Сашка, вдруг остановившись посреди лестницы.

– Ты идёшь? – я прошла мимо неё.

Сашка опомнилась и зашагала вниз.

У церкви мы встретили Софу, уже поймавшую в толпе и укравшую от брата княжну Даудову, а также Ирину, одетую не в мундир, а во всё чёрное, как того требовало её кредо мрачной вороны.

– Я всё это время пыталась её поймать, но она как будто сбежала от меня, – украдкой поделилась она со мной, пока остальные были заняты светской беседой.

– Ты... говоришь со мной о своей даме? – я широко распахнула глаза. – Ирина, тебе кто-то угрожает?

Она сжала губы, испепеляя меня осуждающим взглядом.

– Прости. Продолжай, я с удовольствием выслушаю.

– Я караулила её в университете, искала в приёмной её отца, писала ей письма – ни одного ответа! – Ирина сжала руки в кулаки. – Она словно испарилась. Это невыносимо.

Я медленно кивала.

– И я понимаю тебя, если хочешь знать, – едва слышно закончила она.

– Спасибо, – я не смогла сдержать улыбку. – Мне тоже очень невыносимо. Ты собираешься предпринять что-то ещё?

– А ты? – Ирина сощурилась.

– Я попробую поговорить с ней сегодня. Она лучшая подруга невест, она не может не быть здесь. Да и приглашения, которые пришли княгине, написаны её рукой. Я хоть и безнадёжна, но не настолько, чтобы упустить её.

– Хороший план. А я думаю поехать к Ксении Евграфовне домой и прижать её к стенке.

Я хитро посмотрела на Ирину.

– Не буквально. Фигурально, – поправилась она.

– И что ты ей скажешь?

– Что ж, я остановлюсь на чём-то жизнеутверждающем и внушающем доверие, на чём-то, что убедит её в серьёзности моих намерений и...

– Ты не знаешь, что ей сказать?! – теперь я широко раскрыла рот.

– Понятия не имею, – нервная улыбка тронула её губы. – Но я думаю, если закончить эту абстрактную речь поцелуем или упасть ей в ноги или сделать и то, и другое, то она согласится быть со мной.

– Ты и правда с серьёзными намерениями?

– Тебе может со стороны казаться, что моя или Софина жизнь идеальны, потому что мы опытные и искушённые, только вот это всё иллюзия. Я устала от ошибок и расставаний, я устала переживать о девушках, которые неминуемо уйдут из моей жизни, устала просыпаться одна, в конце концов. Я хочу спокойствия и постоянства. Того же хочет и она.

– А как же служба?

– Мои мечты исполнились, Женя, мне не о чем больше мечтать. Уйти будет грустно, но я никогда не глядела в Наполеоны.

– Правда?

Она покачала головой.

– Возможно. Знаешь, я ведь хочу однажды завести детей.

– Ты?!

– Господи, разумеется, не своих. Мы удочерим или усыновим какую-нибудь сироту и дадим этому ребёнку жизнь, которой у него или у неё могло и не быть.

– Разве Ксения Евграфовна уже согласилась пойти с тобой под венец? Хочет ли она детей? – усмехнулась я.

Ирина виновато отвела взгляд. Вокруг толпились бесчисленные гости, целовавшие друг друга в щёки, пожимавшие друг другу руки, переполошённые и нетерпеливые.

– Это всё свадьбы. Заставляют думать о всяком, – Ирина наконец слабо улыбнулась. – Может, она отвергнет меня. Может, и твоя Сазонова отвергнет тебя, но мечтать же не вредно?

Я пожала плечами. Вскоре нас стали запускать в церковь. Княгиня Прозоровская какое-то время задумчиво изучала взглядом толпу, делившуюся надвое: на половину одной и другой невесты. Мы могли встать с любой стороны, потому что княгиня могла свободно отнести себя к каждой из сторон, поэтому она выбрала сторону Маши, с которой людей было несколько меньше.

Дело оставалось за малым: дождаться сначала одну, а затем другую невесту.

– Делить это всё, как делают в большинстве семей, было совсем необязательно, – ворчала княгиня. – Почему они не могут сразу идти вместе? Глупая традиция, она разъединяет людей!

– Урбановичи всегда хотели традиционную свадьбу, чтобы Маша была во фраке и терпеливо ждала Асю у алтаря пару часов, пока та собирается. Это не обязательно, но им это важно, – сказала я, потому что во время того злосчастного обеда в ресторане Анна Петровна рассказала мне о предстоящей свадьбе абсолютно всё – она совершенно помешалась на приготовлениях, словно это было её собственное торжество. – У них были и раздельные девичники, и до свадьбы, как полагается, они друг друга не видели...

– Глупости. Если б я собралась жениться, я бы сама повела свою невесту к алтарю, – фыркнула княгиня.

– Да вы радикалка, Ваше Сиятельство, – усмехнулась Софа и украдкой перевела последние слова княгини для Аусдис; та покраснела и отвернулась, дожидаясь, когда румянец покинет её щёки.

Двадцать минут спустя наконец прибыла Маша – в украшенной цветами коляске, вместе со своей матерью, тётей, дядей и подругой, которая была её шафером. Появление первой невесты вызвало всплеск восторженных разговоров. Маша, намертво приклеив к лицу спокойную улыбку, прошла вперёд, встала на своё место и окинула взглядом две толпы. Она была в идеально отглаженном и идеально чёрном фраке, с идеально белой манишкой и в идеально белом жилете. Её волосы были завиты и подпрыгивали над воротничком, пока она шла, а в руках она держала свой цилиндр – она сняла его, прежде чем войти в церковь.

Едва она появилась, нами всеми вдруг овладел торжественно-драматичный дух свадьбы. Я забыла обо всех своих невзгодах и погрузилась в странное благостное состояние, в котором весь мир мог подождать, ведь прямо на моих глазах свершается нечто тайное, нечто сакральное, нечто неуловимое. Как бы неуловимо ни было это чувство, оно было для меня железным доказательством того, что любовь существует, и мы все дышим ею, хоть и не чувствуем её аромат так же отчётливо, как запах свечей и ладана, пыли, принесённой ветром с улицы, и духов дам.

А пока я пребывала в счастливом трансе, уверовав не только в Господа, но и в его великий дар любви, в доме Аси Зотовой с самого утра разверзся настоящий ад на земле. Мы, видевшие лишь парадную часть свадьбы, как гладкую лицевую сторону вышивки, представить себе не могли, что такое свадьба с изнанки. Во всяком случае, мне самой даже рассказы Анны Петровны не могли в полной мере передать тот ужас, в котором пребывали все вовлечённые стороны.

В доме Урбановичей с раннего утра не могли найти Маше подходящую рубашку, хотя казалось бы, это самый бесхитростный предмет гардероба! Потерялась одна из запонок, которые Ася подарила ей накануне свадьбы, а затем по всему дому были организованы экстренные поиски золотых шпилек, которые необходимо было отослать самой Асе в качестве предсвадебного подарка. Маша отложила этот подарок до последнего момента, чтобы они были доставлены прямо перед церемонией. Зато не потерялась резная поясная пряжка и гребень – вторая часть подарка. Подарок был собран только к восьми, получен второй стороной в девять пятнадцать, а венчание было назначено на час!

Ася в свою очередь проснулась в семь и ужасно волновалась вопреки тому, что ей следовало собираться не спеша и избегать беспокойств. Анна Петровна и Асина мать проснулись и того раньше – в шесть, поэтому Анна Петровна нисколько не выспалась и была похожа на бледную тень, но изо всех сил скрывала это, нанеся на щёки побольше румян и натянув улыбку.

Сборы представляли собой полное безумие, поскольку каждый раз, как Анне Петровне казалось, что они предусмотрели всё, находилась крошечная – или чудовищно огромная, – деталь, которую предвидеть было невозможно, и так продолжалось бесконечно. Что-то ломалось, чего-то не хватало, отпадал цветок с капора или украшение с платья, исчезала бусина из ожерелья, подвеска с броши... И всё же, невеста была собрана к часу дня и тревожно ждала, когда нужно будет ехать.

В дверь постучали. На пороге стояла Машина подруга, исполнявшая роль шафера, с корзиной цветов – эта корзина извещала о том, что невеста уже ждёт её в церкви. Ася потрясённо приняла её, и Анна Петровна видела, как её глаза наполнились слезами.

– Боже мой, боже, она самая лучшая! Она даже это не забыла... – Ася потянулась к лицу рукой в перчатке, чтобы утереть слёзы, но к ней тут же подскочили все разом: её мать, Анна Петровна, горничная и Машина подруга.

– Что ты, что ты! Куда пальцами?!

– Ася, нет! Твои перчатки!

– Не вытирайте сами, ваше благородие!

Ася замерла и опустила руки, горничная осторожно утёрла ей слёзы платком.

– Я всё равно заплачу, – улыбаясь, пробормотала Ася. – Я как её увижу, так сразу заплачу и споткнусь о шлейф по пути к алтарю.

– Тебя поведёт отец, падай на него, он удержит, – строго, но с усмешкой ответила её мать.

Невесту не без приключений – обо всех этих приключениях стоило бы написать отдельную книгу! – погрузили в коляску, всю завешенную цветами, и следом за ней сели родители и Анна Петровна. Коляска тронулась, и Асе показалось, что и она сама немного тронулась – не с места, а скорее умом.

– Вы посмотрите, я трясусь! Я совершенно вся трясусь! – она продемонстрировала руку сначала матери, затем Анне Петровне. – Я сейчас умру.

Её мать покачала головой.

– Не умрёшь, – сказала Анна Петровна. – Мы всё это устраивали не для того, чтобы тебя хоронить!

– Я вся трясусь, – Ася нервно рассмеялась, и через вуаль, покрывавшую её лицо и капор, было трудно понять, не плачет ли она вновь. – Я не думала, что будет так тяжело – всего лишь вторая свадьба, даже не первая...

Но именно эта свадьба была свадьбой её мечты, первая была чистой формальностью, и вполовину не такая грандиозная. Ася смотрела вокруг и не могла понять, видит ли она мир совершенно другим или и вовсе не видит его от пелены дикого счастья, накрывшего её взор. Или всё было гораздо прозаичнее, и это лишь проявлялся эффект длинной вуали, делавшей весь мир вокруг чуть более светлым и прекрасным?

Экипаж остановился у ворот церкви. Сначала выбрался отец Аси, а затем Анна Петровна, и вместе они помогли ей спуститься, изящно закинув на локоть шлейф. Отец шепнул ей что-то на ухо, встревожено просиял, взяв её под одну руку, её мать – под другую, и они начали свой путь, поднялись на крыльцо и вошли в церковь.

– Анна Петровна! – вдруг окликнул её кучер.

Она обернулась, не успев ступить за ворота, и увидела, что отъехавший на несколько метров экипаж стоял на месте. Послышались крики кучера и лакеев. Напротив, чуть прикрытый спинами коней, стоял ещё один экипаж. Ревела лошадь. Раздавалась грязная ругань. Прохожие охали и обходили экипажи стороной. Всё случилось так быстро, что никто этого даже заметить не успел.

А Ася уже шла к алтарю, вся белая, в блестящем сатиновом платье с тонкими газовыми рукавами, и я слышала, как неподалёку сморкалась Софа, и видела краем глаза, как Ирина утирает слёзы. Мы стояли ближе к выходу, позади большой толпы родственников, и найти нас не составило бы труда – хотя бы и по звукам Софиного сморкания.

Лёгкая рука легла мне на плечо, крепко сжала и потянула назад, заставляя обернуться. Я не успела ничего понять, как едва не столкнулась носом с Анной Петровной, у которой на лице был написан невообразимый ужас. Она схватилась за мою ладонь, приблизилась вплотную и быстро-быстро зашептала мне на ухо:

– Лошадь из упряжки для молодожёнов сломала ногу! Я тебя умоляю, помоги, я не могу сбежать. Ася с ума сойдёт! И родители с ума сойдут, они такие суеверные, а это плохой знак, это ужасный знак, вся свадьба рухнет, как карточный домик...

Мой разум вдруг заработал так же быстро, как он работал на войне.

– Лошади белые?

– Белые.

– У нас есть минут двадцать, но я не успею привезти Левкиппа...

– Нет, не надо Левкиппа. Нужно найти лошадь на ближайшей станции или почтовую или... – она лихорадочно бегала глазами поверх моего плеча и поверх толпы, выискивая знаки того, что и невесты, и их семьи уже поняли, что что-то не так, но пока вокруг царила благословенная тишина.

Я повернулась к Ирине, удивлённо наблюдавшей за нами.

– Ты же живёшь в двух шагах отсюда. Лошадь найдётся? Белая? – тоже быстрым паническим шёпотом спросила я.

– Сейчас найдём. Вы кучерам не доверяете это дело, Анна Петровна? – Ирина нахмурилась.

– Знаю я этих кучеров. Пожалуйста, проследите, чтоб всё обошлось.

– Сейчас разберёмся. Я мигом.

– Они не должны заметить, что что-то случилось! Передайте это кучеру и лакеям, – шепнула ей напоследок Анна Петровна.

Ирина протолкалась сквозь толпу на выход, извиняясь и шепча всем, что ей плохо. Пел хор, заглушая суету. Ася, плачущая, но счастливая, подошла к алтарю, и родители передали её в руки Маши. Венчание началось. Священник благословил молодых двумя зажжёнными свечами, а затем передал их им в руки. И Асина, и Машина свечи слегка тряслись, как бы крепко они ни сжимали их.

– Спасибо, – вновь шепнула мне на ухо Анна Петровна и сжала в благодарность мою руку; я нервно улыбнулась и кивнула ей в ответ, губы у меня невольно дрогнули, а сердце запоздало пустилось вскачь.

Её губы никогда не были так близко к моему лицу.

– Не за что. Благодарить нужно Ирину.

– Ей я тоже передам. Вечером, на балу.

Анна Петровна отвела от меня испуганный взгляд, отпустила мою ладонь и по краю толпы тихонечко подошла к самому её началу, чтобы присоединиться к остальным Асиным подругам. Всё венчание она оглядывалась на меня и на закрытые двери, словно надеялась в щёлку между ними разглядеть хоть намёк на счастливое разрешение всей этой катастрофы.

Но когда были сказаны заветные слова, и был прочитан молебен, и молодые вышли из церкви, крепко держась за руки, под крики толпы и под горстями риса, которые подбрасывали в воздух прямо перед ними, экипаж преспокойно стоял у церковных ворот, запряжённый четвёркой целых и невредимых белых лошадей. Ирина оставила кучеру записку, по какому адресу вернуть лошадь, и исчезла.

Чужая свадьба перевернула её мир с ног на голову, и она вдруг плюнула на всё, поймала извозчика и поехала к Баташевым, напрочь забыв, что приличия требуют от каждого присутствующего на венчании остаться и поздравить новобрачных после церемонии.

Улицы были запружены народом, словно вся Москва высыпала наружу специально, чтобы насолить Ирине, и она нервно трясла ногой, выводя из себя возницу. Когда коляска в очередной раз встала, но уже так близко, за одним поворотом от Баташевского дома, Ирина вспылила, бросила извозчику пару монет, выпрыгнула из экипажа и зашагала по улице, лавируя между нерасторопными прохожими. Вот и поворот, и переулок, и подъезд: Ирина позвонила в колокольчик, постучала в дверь и растерянно отошла на пару шагов назад.

На пороге её встретила служанка.

– К кому вы, ваше благородие? К доктору Баташеву?

– К его дочери, Ксении Евграфовне. Дома ли она? Или, быть может, в университете? Или у отца? Или на прогулке?.. – в отчаянии спрашивала Ирина.

– Ксения Евграфовна с родителями уехали в деревню. Одна мать доктора здесь осталась, Елизавета Никитична...

У Ирины упало сердце. Весь мир и все её планы разом обрушились.

– Как это? Уехали? Насовсем?

– Нет, к осени вернутся.

– К осени? – Ирина раскрыла рот.

– К осени, ваше благородие. Хотите чего-то передать?

– Я передам всё лично, – резко ответила она. – Где ж у них деревня?

– Под Владимиром.

– Хорошо, не под Архангельском... – пробормотала Ирина. – У вас не найдётся бумаги и карандаша? Расскажете, как туда доехать, я запишу.

– В Архангельск? – служанка хлопала глазами.

– В деревню вашу, ни к чертям мне не сдался Архангельск!

Служанка на всякий случай перекрестилась и побежала вглубь коридора искать карандаш и бумагу. Ирина закрыла лицо руками. Хотелось что-нибудь пнуть, но она привыкла держать себя в руках, и в этот раз она тоже сдержалась, хотя, видит Бог, это было чудовищно тяжело.