II. В Петербурге решается наша судьба.

Москва, май 1815 года

Своим сумбурным повествованием я, должно быть, уже ввела читателя в замешательство. Полагаю, вы задаётесь вопросом, кто же это самое повествование ведёт, какого она роду-племени, где родилась, да и, в конце концов, как звать эту особу, столь нескромно рассказывающую о похождениях подруг, но никак не о своих собственных? Такая ли она святоша, какой пытается казаться перед княгиней и дядей?

Всему своё время, и моё ещё не пришло. Вновь прошу у вас прощения, но прежде чем встретиться лицом к лицу со мной, вам необходимо узнать Анну Петровну Сазонову. Вот она, уже поднимается по ступеням в московский дом княгини Прозоровской прохладным майским вечером.

Представьте себе барышню сосредоточенную и сердитую, словно она не приехала на бал, а отчаянно не желает проигрывать шахматную партию. Если бы вы встретились с этим взглядом, то мгновенно вспомнили бы обо всех обязанностях, исполнения которых вы избегали. Так и захочется развернуться и бежать домой приводить в порядок счета и прибираться на пыльных книжных полках и захламлённом рабочем столе...

У Анны Петровны широко распахнутые глаза, упрямые русые волосы уже не такие кудрявые, какими были час назад – и даром, что бедняжка ходила в папильотках с прошлой ночи. Она далеко не дебютантка, и уже несколько лет могла себе позволить носить не только белое. Я в первый раз увидела её в тёмно-зелёном платье из крепа с вышивкой только у самого декольте и с чёрной лентой, перетягивающей завышенную талию прямо под её полной грудью.

Простите мне такие подробности, но я и вправду запомнила тот вечер до последней детали. Её шею украшало скромное ожерелье – право, не знаю, какие в нём были камни, – а уши – висячие серёжки, в одной руке она держала сумочку, из которой торчал веер, а в другой сжимала руку своей младшей сестры.

Они поднялись на крыльцо, прошли по коридору сквозь разномастную толпу гостей, поприветствовали хозяйку дома, встречавшую всех в дверях, и наконец перед ними раскинулся бальный зал, полный щебечущих девушек и женщин с редкими вкраплениями мужчин – отцов или братьев, но никак не кавалеров. Анна Петровна оценила обстановку, всё ещё надеясь победить в безнадёжной шахматной партии.

– Итак, у тебя, наверное, уже план расписан? – улыбнулась Лерочка, её сестра.

Анна Петровна достала из сумочки листок бумаги, исчёрканный чернилами вдоль и поперёк, и протянула ей.

– Всего тридцать имён. Я могу ошибаться, и некоторые из них больше не одиноки, но обычно я не ошибаюсь, – Анна Петровна прочистила горло. – Я не рассматривала дебютанток, все кандидатуры исключительно старше двадцати двух...

– Звучит как математическая задачка, – Лерочка покачала головой.

– Если бы всё было так просто, ты бы уже давно вычислила для меня идеальную жену. Так вот... я думаю, одна из первых пяти девушек в списке наиболее вероятный для меня исход, – Лерочка нахмурилась, пытаясь разобрать её неказистый почерк. – Беляева, Бекер, Верзилина, Денисова или Ильина. Ещё я питаю некоторые надежды насчёт Лачиной, но гран-при это, конечно, Ростовцева. Такая спутница и в особенности её приданое обеспечат безбедной старостью всю нашу семью до третьего колена. Твои внуки, Лерочка, будут есть с золотых тарелок...

– Ага... и девушек ты распределила в алфавитном порядке? – растерянно произнесла Лерочка. – А какая из них тебе нравится?

– Было дело, мы с Лачиной проводили вместе чуть больше времени, чем следует.

– У вас был роман?

– У меня было много романов в Москве.

– Но этот был длиннее остальных?

«И ведь замужняя девушка не нашего круга, а как быстро схватывает здешние порядки!» – ехидно подумала Анна Петровна. Дома, в Вятской губернии, её сестра преподавала математику в женской гимназии, и гимназистки каждый раз испуганно вздрагивали, когда случайно видели её на улице. Милая Лерочка была волком в овечьей шкуре.

– И вы с Лачиной всё равно не сошлись?

– Не сошлись.

– Это была любовь?

– Я не знаю, что это было.

– Пообещай мне найти спутницу, которую будешь любить хоть немного. Не слушай родителей, не так уж всё и плохо.

– Я найду спутницу, которая поправит наши дела и будет мне доброй женой. В моём возрасте любовь уже не может стоять на первом месте.

Лерочка покачала головой. Анна Петровна рассудила, что она в свои двадцать три ещё не растеряла остатки романтической девичьей натуры. Когда за спиной у тебя тридцать лет, без малого половина жизни, ты больше не мечтаешь о чувствах, ты просто не хочешь быть одинокой.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – вздохнула Лерочка.

– Я всегда знаю, что делаю.

Лерочка вела её под руку через зал, поглаживая её предплечье, словно хотела утешить, но Анна Петровна отказывалась признаваться себе в том, что ей нужно утешение. Она методично обошла всех дам – тех, что были в самом верху её списка, – и пригласила каждую на танец, вписав в их бальные карточки своё имя. Затем двинулась дальше по списку, перемещаясь из кружка в кружок и беседуя с остальными претендентками на свою руку.

Бесплотные разговоры быстро утихали, и Анна Петровна мучительно цеплялась за любую тему, лишь бы поймать внимание хоть одной из девушек.

– Как вам погода? Уж не слишком ли жарко? Хозяйка расстаралась, не правда ли? А вот указ, который сегодня рассматривает Его Величество, разве не прекрасна сама возможность совершенно законно пойти под венец с возлюбленной? Как вы думаете, он подпишет? Непременно подпишет? О, а как вы получили известие о кончине сестры нашего императора три года тому назад? Ведь ничего этого не было бы возможно без её благородной жертвы...

Всё это было поверхностно и скучно, эти темы давно набили оскомину всему клубу княгини Прозоровской, и Анна Петровна чувствовала себя отвратительно обыкновенной, пустой и безликой.

– А вы, должно быть, приехали из дальних краёв, – вежливо улыбнулась ей одна из девушек.

Анна Петровна вопреки своей обычной собранности уже позабыла её имя.

– Отчего вы так думаете?

– До вас не так быстро доходят новости? – с сожалением переспросила девушка.

– Почему же, мы на границе Сибири, но это вовсе не так далеко, как вам кажется, и мы узнали обо всём на следующее же утро...

– Да, и всё же, с тех пор много воды утекло, – девушка качнула головой.

Анна Петровна была не способна выносить это издевательство ещё хоть секунду.

– Может, вы и правы, – признала она. – Но, кажется, меня звала хозяйка. Я совсем о ней позабыла. Княгиня Прозоровская моя дальняя родственница.

– Как замечательно иметь таких выдающихся родственников, – девушка натянуто улыбнулась и сделала книксен, тем самым немедленно отсылая надоедливую собеседницу прочь.

Анне Петровне показалось, что она сейчас же расплачется, но она мысленно вставила себе в спину железный штырь, улыбнулась проклятой девице и исчезла в толпе. Найдя сестру и прибывших чуть позже родителей и брата, она кивком головы позвала их последовать за собой прочь из зала.

– Ты с ума сошла, вот-вот заиграют полонез, а у тебя вся карточка заполнена! – пристыдила её мать громким шёпотом.

Анна Петровна топталась на месте, придерживая шлейф платья, и разве что не фыркала, как злой ёж. Лерочка смотрела на неё с сочувствием, отец и брат растерянно молчали.

– Разве мы не должны были сначала представиться Её Сиятельству? – спросила Анна Петровна, чтобы потянуть время.

– У Её Сиятельства есть дела поважнее надоедливых родственников. Анечка, я тебя умоляю, иди и танцуй.

Анна Петровна перевела дух, подавила панику, проверила воображаемый штырь в спине, вернулась в зал, нашла девушку, которой вписалась в карточку первой, и танцевала, танцевала, танцевала, пока усталость не заставила её забыть обо всех неудачных ухаживаниях этого вечера.

Между танцами родители всё же поймали внимание княгини и Вася, младший брат Анны Петровны, протиснулся за ней сквозь толпу и увёл на другой конец зала.

– Что-то ты не очень весела для кого-то, кто танцевал час напролёт.

– Что-то ты не очень весел для кого-то, кому отец совсем недавно дал взаймы приличную сумму. Разве тебе не хватает твоего содержания?

– Новый мундир. Гусарские мундиры дорожают с каждым годом, – выкрутился Вася, почёсывая нос.

– Я помню, что ты только пять месяцев назад заказал себе один. Неужели ты его уже износил? Не перейти ли тебе в уланы, чтобы не расстраивать семейный бюджет? Отец бессовестно потакает твоим капризам.

– Вечер настолько плох, что ты уже готова сорваться на мне?

– Не спорь со старшей сестрой, когда она вот-вот войдёт во владение всем хозяйством и нижегородскими деревнями, которые ты так любишь. Мне не сложно урезать твоё содержание. Более того, как только я найду себе спутницу, будь уверен, этим я озабочусь в первую очередь.

Вася промолчал и вместо ответа на её угрозы спросил:

– Тебе принести вина, чтобы ты расслабилась?

– Я не расслаблюсь, пока не...

– Будешь контролировать каждую травинку в каждой из наших деревень? Не трать силы, я хорошо тебя знаю.

– А вот и она, моя вторая любимая внучатая племянница! – воскликнула княгиня; она уже обнимала Лерочку – свою самую любимую внучатую племянницу, – пока рядом сияли от гордости мать и отец.

Анна Петровна сделала книксен, а Вася немедленно поцеловал княгине руку.

– Может быть, ты наконец созрела для того, чтобы просить моей помощи, Анечка? – улыбнулась княгиня.

– Я молю о вашей помощи, Екатерина Алексеевна.

– Что ж, для начала, знаете ли вы, что среди моих гостей сегодня настоящие амазонки из армии Его Величества? Присмотритесь к гусарам, может, узнаете среди них воительниц, а не воителей, – княгиня рассмеялась. – Но будьте осторожны, они должны скрывать свой пол, а с ними сегодня прибыла парочка друзей из полка. Уж вы, Вася, наверное, с кем-то из них знакомы, и даже не подозреваете.

– Возможно, возможно.

– Гусарки, стало быть? – хихикнула Лерочка. – Я вам не верю!

– А вот и зря. Намучилась же я с ними... Интересные девушки, не без изъянов, зато какие рослые и сильные.

– В этот раз моя сестра ищет не роман, а жену, – поправил княгиню Вася.

– Не видели ли вы Надежду Лачину, Екатерина Алексеевна? – спросила Анна Петровна.

Княгиня улыбнулась со знанием дела.

– Я думаю, она прохлаждается за вистом. Найдите её, пока она не обанкротилась и не перестала быть для вас подходящей партией.

– Непременно. Васенька, не окажешь мне честь станцевать с Беляевой вместо меня? Передай ей, что мне нездоровится, но я вернусь к ней на кадриль, если у неё ещё есть свободное место в карточке.

– Хотела бы она танцевать с кавалером, а не дамой, пошла бы на другой бал! – крикнул Вася ей в след.

Но Анна Петровна уже унеслась прочь, подхватив свой блестящий малахитовый шлейф. Мать и отец переглянулись и просияли пуще прежнего. Пусть будет хоть Надежда Лачина, да теперь уже кто угодно! Вася проводил сестру мрачным взглядом. Княгиня что-то прошептала Лерочке на ухо, и та захихикала, точно не держала в страхе сотню гимназисток, а сама была одной из них.

– Хоть в этом году, хоть в следующем, но они с Лачиной должны в конце концов сойтись, – княгиня первая прервала молчание.

– Боюсь, у Анечки в запасе только один год, – поправил княгиню задумчивый отец. – Мы сделали всё, чтобы привезти её сюда, два года она упрямилась.

– Так и не возили бы уже. Может, и не всякая забытая любовь способна воскреснуть, – княгиня покачала головой. – Да и Анечка уж слишком самодостаточна, чтобы в кого-нибудь влюбиться.

– И всё же без спутницы она невыносима. Именно поэтому мы и здесь, – призналась Лерочка. – Только ей не говорите, это наш семейный секрет.

– Храните семейные секреты от главы семьи? – усмехнулась княгиня. – Бедные мои Сазоновы, оказывается, живут под гнётом тирана, которого сами и породили...

– Это мягко сказано. Тиберий, Калигула, Нерон – сущие ангелы, если поставить их рядом с ней, – фыркнул Вася.

– Неужели дела настолько плохи?

– Я уже давно не хозяин в собственном доме, – пошутил отец, но в шутке этой была огромная доля правды.

***

На том самом памятном балу вашей покорной слуге в очередной раз сделалось дурно. Княгиня Прозоровская была беспощадна в своём стремлении наказать нас, и мы вчетвером отплясали на той неделе пять балов, каждый день, с десяти ночи до пяти утра, посетили оперу, четыре салона и даже детский утренник.

– За что, Екатерина Алексеевна? Помилуйте, за что? – взмолилась я и за себя, и за своих подруг, едва мы предстали перед ней на последнем весеннем балу в день подписания того судьбоносного указа.

Мои подруги и парочка ребят из полка, увязавшиеся с нами, по очереди почтительно расцеловали её руку.

– Знаете ли вы, что даже Наполеон не был так жесток к нашей армии во время отступления, как вы? А ведь мы не французы, мы их победители! – добавила Софа.

– Да и наоборот, французы по дороге назад конечно мёрзли, но никто ж их не заставлял танцевать... – пробормотала Сашка.

– Зато ни на что другое сил у вас уже не останется, – губы княгини тронула победная улыбка.

– Это сущая мука, Ваше Сиятельство, – понуро добавила Ирина.

– Это – воспитание, дорогие мои.

Наступила пятница, пятый день недели, но она загнала нас, послушное стадо, уже на шестой бал. Я пропустила первый танец, хотя вокруг так и вертелись очаровательные юные девицы, желающие потанцевать со мной, но на вальс меня прибрала к рукам смелая дебютантка, черноглазая и чернобровая, с тонким станом и безупречной выучкой настоящей танцовщицы.

Она летела по залу, а я летела за ней, хотя вести полагалось бы мне, притворяющейся мужчиной. Едва ритм чуть замедлялся, она говорила со мной так, словно нисколько не запыхалась, её голос был ровный, и в нём слышался заметный акцент. Русский был для неё иностранным языком.

– Как только всё будет решено, мой брат тотчас прибудет сюда с известием.

– Ваш брат?

– Нас представили друг другу минуту назад, а вы уже и забыли мою фамилию? – лукаво улыбнулась она. – Я княжна Джавахир Даудова, мой брат служил адъютантом Его Величества, а теперь состоит при московском губернаторе. У него есть свои связи, и он обещался княгине всё узнать ради любимой сестры.

Я нервно улыбалась. Её красота и красноречие сбивали с ног. Памятуя о своей старой слабости, я весь вечер старалась смотреть дамам только в глаза, но не удержалась и посмотрела чуть ниже, на неё гладкую белую шею и...

Господи, прости мне мои грехи.

– Мы все будем премного благодарны вашему брату.

– Само собой.

– А вы не могли бы повторить ваше имя?

Чёрные глаза княжны загорелись нехорошим огнём, словно она готова была разделать меня на месте со знаменитой кавказской жестокостью.

– Я ни разу не был на Кавказе, и теперь бесконечно жалею, что не имел возможности познакомиться с его культурой, – я изо всех сил пыталась исправить ситуацию, но то и дело спотыкалась.

Мой простой как пять копеек солдатский ум оказался неспособен одновременно контролировать и ноги, и тему разговора.

– Джавахир. Джа-ва-хир, – приблизившись ко мне, повторила княжна своими красивыми розовыми губами.

От неё пахло цветочными духами, и было в них что-то такое же крепкое и кавказское, как она сама.

– Джавахир, – я кивнула и глупо улыбнулась.

– Значит, поручик Анненков, вы здесь впервые?

– Не совсем. Нам с друзьями уже случалось попадать на балы Её Сиятельства, она любит разбавить свою толпу лесбосских девиц забавными личностями, чтобы было чем их развлечь.

– Княгиня очень разборчива в гостях. У неё не бывает неправильных людей. Только интересные. Как вам нравится моё ожерелье?

Я споткнулась, и мы пропустили пару шагов. Княжна вскинула брови.

– Что-то не так?

– Я совсем не заметил ваше ожерелье.

Я дважды бросила взгляд на её декольте, но не увидела там никакого ожерелья.

– Это бриллианты. Подарок московского губернатора. Я заметила, как бегают ваши глаза и решила, что оно вас заинтересовало.

Она выставила меня на посмешище, и мне было нечего сказать против – я это заслужила. Никакого губернаторского бриллиантового ожерелья на ней не было, только скромная подвеска.

– Вы слишком красивы для гусара. Вам бы... даже не знаю... – она пристально изучала взглядом моё лицо. – А как вас зовут, поручик Анненков?

– Евгением Александровичем.

– Не Евгенией Александровной?

Я снова пропустила шаг и наступила ей на ногу.

– Вы не кажетесь лёгкой и ранимой, – она улыбнулась. – Что же вывело вас из равновесия?

– Мне очень жаль вашу ногу.

– Пустяки. Одно крохотное увечье, но вы не представляете, какое я получила от него удовольствие.

Я сглотнула. Сердце ушло в пятки. Её голос вдруг стал страшнее рёва канонады.

– Чего вы хотите за ваше молчание?

Я не могла дышать.

– Комплимент. Станцевать с вами мазурку. Прогуляться по набережной. Одним словом, всего лишь чуточку вашего внимания.

Победа и смелое кокетство были ей к лицу, она была прекрасна, просто безупречна, но я смотрела на неё и всё никак не могла понять, дышу я или нет. Что-то не так. Всё не так! Екатерина Алексеевна, право, это уже чересчур!

– Спасибо вам за танец. Но, боюсь, мне нужно срочно отлучиться.

Раз-два-тра, раз-два-три, и мы приблизились к Софе, осушающей очередной бокал шампанского. Я на мгновение остановилась, схватила Софу, притянула к нам и пихнула в объятия прекрасной кавказской княжны. Бокал выпал у Софы из рук и разбился.

– Проси что хочешь, отблагодарю потом! – шепнула я ей и бросилась наутёк.

Потрясённые Софа и Джавахир вернулись в бурный поток танцующих пар, глядя друг на друга округлившимися глазами.

– Здравствуйте! Княжна Даудова? А я вахмистр Финкельштейн, – Софа неловко улыбнулась. – Как вам наш Анненков? Слегка не в себе, правда?

– Вы преуменьшаете, Финкельштейн, – пробормотала княжна.

– Простите ему его безумие, он побывал в плену у французов, и никто теперь не знает, что творится у него в голове.

– Да хоть на дне морском, – с презрением отозвалась она. – Думать о нём не хочу. У вас есть пара для мазурки?

– Как храбро с вашей стороны приглашать на танец мужчину! Так и быть, я согласен!

Джавахир улыбнулась, разглядывая её лицо... лицо вахмистра Финкельштейна, разумеется. Безусое, гладкое, с обаятельной улыбкой, обрамлённое светлым чубом, уложенным по последней моде.

– Да, бывают и такие девушки. Разве не приятно хоть раз взять и попрать все на свете нормы приличия?

Софа нервно рассмеялась. Тоненькая юная княжна видела её насквозь, и ей это нравилось.

– Очень приятно. Я вообще не большой поклонник норм. Хотите, расскажу вам анекдот? Послали как-то одного нашего парня искать унтер-офицера в польской деревне Гудишки...

***

В коридоре Анну Петровну поймали опоздавшие Ася и Маша, её старые подруги. Маша после смерти отца, будучи старшей дочерью в семействе, сделалась графиней Урбанович, и не просто Машей, а Её Сиятельством Марией Карловной.

Они с Асей встретились ещё до войны, и их история любви была настолько идеальной, что Анна Петровна предпочитала о ней не вспоминать, чтобы держать под контролем свою зависть. Вопреки её любви к подругам, за годы жизненных перипетий зависть вызрела до такого же глубокого зелёного цвета, как её замечательное платье.

– Задержались, каюсь, но с каким удовольствием... – целуя Анну Петровну в обе щеки, сказала Ася.

– Зачем вам посещать каждый бал? Вы можете быть свободны и счастливы.

Маша непонимающе хлопала ресницами.

– В такой вечер? Нет, мы обязаны появиться. Этим вечером в Петербурге решается наша судьба. Всех нас! Мы хотели быть среди своих, когда услышим новости.

– Само собой. Разумеется. Это особый день. Точно.

Только теперь Анна Петровна вспомнила, где находится. Её неблагородная тоска и злость заставили её забыть о том, что все эти женщины в бальном зале, все их близкие и родственники, все в клубе княгини Прозоровской и не только они, но ещё и сотни мужчин и женщин в Москве, Петербурге, во всех крупных городах империи ждут только одного – новость о том, что указ подписан. Или новость о том, что указ отменён, и свободы выбора, с кем идти под венец, им не видать.

Анна Петровна была так зла, что ей уже давно было всё равно. Что делать с императорским позволением жениться, если у тебя нет жены? Смотреть, как течёт и меняется жизнь, но только не твоя?

– Дай бог, всё разрешится, – продолжала Маша, – у Аси такие планы на свадьбу... Если они не исполнятся, она меня в могилу сведёт.

– Не ной, место на кладбище у тебя уже есть. Я исписала пять тетрадей, чтобы не забыть ни одну деталь, это будет главная свадьба года, пятьсот гостей, бал, приём, подарки, представление – я отказываюсь жениться, если на моей свадьбе не будет львов и акробатов...

– Оплаченных за мой счёт.

– Ты меня любишь и хочешь исполнять все мои желания.

– Теперь я подумываю о том, что я со своим признанием поспешила.

– Акробаты и львы.

– Львов хватит.

– Тогда я натравлю их на тебя, любимая жёнушка.

– Лев будет один.

– Ты маленькая, он проглотит тебя в один присест... И я всё равно выпишу себе акробатов. С тобой или без тебя у меня будет лучшая свадьба на свете!

Анна Петровна улыбнулась, попрощалась с ними и разыскала гостиную, в которой за тремя столами сидели компании, играющие в вист. Из бального зала доносился топот туфель, сапог и смех, в коридоре бубнили серьёзные разговоры, за столами переговаривались сосредоточенные игроки. Анна Петровна нашла взглядом единственного знакомого ей человека – Евпраксию Ильиничну Цешковскую.

Она представляла собой поистине уникальный экземпляр, взятый княгиней под свою опеку много лет назад. Цешковскую нельзя было назвать иначе кроме как внушительной женщиной. Это была одна из первых женщин-офицеров, прославившаяся в польских кампаниях двадцать лет назад, но, выйдя в отставку, она осталась совершенно одна и без гроша в кармане. Екатерина Алексеевна подобрала её, как бездомного котёнка с улицы, и навечно оставила при себе.

Был ли у них роман? Что ж, слухи ходили, но они никогда ничем не подкреплялись, и я буду неблагодарной подопечной, если позволю себе делать какие бы то ни было предположения. Впрочем, тем вечером я совсем не была благодарна моей покровительнице.

Пока я мариновалась в отчаянии и чувстве несправедливости, Анна Петровна узнала у Цешковской, не видела ли она где-нибудь Надежду Лачину?

Та, развалившись в кресле, попыхивала трубкой, и на груди у неё горделиво переливались ордена, а мундир сидел идеально даже после того как она раздобрела за двадцать спокойных лет под крылом у Прозоровской. На голове Цешковской красовался мужской парик, и его косичка была перевязана синей лентой.

– Лачина, Лачина, Лачина... – забормотала Цешковская, постукивая пальцем по вееру из карт у себя в руках. – Не знаю, – сказала она и сделала ход.

– Как вы это делаете! Браво, браво! – воскликнул молодой гусар напротив неё и зааплодировал, и вся гостиная в недоумении уставилась на него.

Анне Петровне он был незнаком, а мне, как и вам, дорогой читатель, эта просветлённая физиономия была известна как Сашка, неразгаданная загадка с пристрастием к апельсинам и прямым вопросам.

Анна Петровна зажмурилась, покинула гостиную, пересекла коридор, вышла на крыльцо и вдохнула свежий воздух майской ночи. Днём об этой свежести нельзя было даже мечтать. Она оглянулась, но вокруг не было никого, кроме лакеев, пары скучающих отцов и одной скучающей матери. Во дворе столпились кареты. Анна Петровна посмотрела на них затравленным взглядом: как же ей хотелось вернуться домой и заблудиться к чертям собачьим в огромном хвойном лесу около их скромного имения, и пусть медведи жуют её косточки, раз уж медведям она нужнее, чем любой из этих девушек, румяных, красивых, танцующих, смеющихся...

В спине стоял железный штырь, и, казалось, говорил с ней: «Рано сдаваться! Кто ж сдаётся на первой же попытке?» Если бы это была первая попытка!

Сколько у неё уже было первых попыток с тех пор, как в восемнадцать лет она оказалась в Москве в красивом белом платье, как на первом балу знакомилась с Екатериной Алексеевной, о которой лишь слышала по чужим рассказам, как болтала с первой девушкой, пригласившей её на танец, как её руки обнимали её за талию, как они улыбались друг другу только для того, чтобы несколько месяцев спустя расстаться друзьями.

Анна Петровна вернулась в коридор, подняла глаза и столкнулась с глазами Нади Лачиной. Она тоже брела прочь из зала, теребила в руках веер, и были в её фигуре тоска и смирение, столь хорошо знакомые Анне Петровне.

– Аня? Как ты... здесь?

– Мой последний год, – ответила Анна Петровна. – Последняя попытка. Хочешь попытаться со мной?

Надя Лачина смотрела на неё нерешительно. Ей было двадцать семь, и она всё равно из раза в раз показывалась в свете в шёлковых белых платьях. Словно снег упал на малахитовую жилку, когда они поднялись на второй этаж, пустой за исключением отголосков всеобщего праздника, и Анна Петровна притянула её к себе за руку в белой перчатке.

Бывают ли поцелуи печальными? Должно быть, этот был пропитан печалью насквозь. Но была в нём и страсть, грустная, приглушённая, и всё же нетерпеливая.

– Туда, – Анна Петровна толкнула Лачину к дальним дверям, распахнула их и захлопнула за собой.

– Хорошо, – кажется, Лачина улыбалась.

Анна Петровна провела рукой по её волосам, упругие кудряшки нисколько не распрямились в духоте бального зала. Стянула перчатки, бросила на пол и в темноте комнаты вновь притянула её к себе, коснулась её губ, углубила поцелуй, снова и снова толкаясь языком. Лачина ответила и едва слышно застонала. Они крепко прижались друг к другу, и Анна Петровна вдруг опустила голову и поцеловала её шею, ключицы, грудь. В темноте её белизна горела как луна на небосводе.

Лачина отступила к кушетке, опустилась на неё, на мгновение отвела взгляд от Анны Петровны, опускающейся перед ней на колени, и вдруг закричала.

– Кто здесь?!

На подоконнике неподвижно застыла человеческая фигура, совсем тёмная на фоне света факелов из окна.

– Я... мне очень жаль, я боялся... – залепетала фигура, вскакивая с места. – Прошу прощения!

Фигура была мужская, по паркету цокнули сапоги, в свете из окна сверкнула золотая гусарская вышивка на мундире – у Васи была такая же.

– Это я прошу прощения, месье, – Лачина встала и сухо всхлипнула.

Анна Петровна тоже поднялась на ноги, притворяясь невозмутимой. Должно быть, железный штырь в спине помогал ей держаться. Может, она сама так и не думала, но со стороны она казалась настоящей воительницей, готовой яростно защищать своё право бесстыдно целоваться с дамой, пока внизу продолжает во всю бушевать шторм бала.

– Увидимся, – коротко бросила ей Лачина и, не в силах вынести свой позор, вышла вон.

Анна Петровна молчала, и молчал гусар-затворник. Ей следовало бы бежать за своей подругой, но она не могла уйти, не позаботившись о том, что на следующий день об их тайной встрече не будет судачить вся Москва.

Снаружи донеслись восторженные крики. Они взметнулись, точно смертельная волна в Тихом океане – насколько я слышала, он совершенно не заслуживает своего доброго имени. Что кричали, было не разобрать. Гусар не удержался и глянул в окно.

– Вы ведь не будете об этом болтать? – устало спросила Анна Петровна. – Обещаете не уничтожать честь несчастных девиц? Старых дев, если быть точнее.

Гусар молча смотрел в окно.

– Будьте уверены, для меня честь – великая ценность, и я не позволю себе проронить ни слова, – в его голосе звучали мягкие нити, сплетавшиеся с твёрдыми, и Анна Петровна никак не могла понять, что это означает.

Что за странный у него был голос!

– Спасибо, – глухо отозвалась она. – Чего они кричат, вы не видите?

Она подошла к окну и отодвинула красную портьеру. Подоконник оказался обит тканью, и выглядел так же удобно, как кушетка, на которой мгновение назад сидела Надя Лачина. Анна Петровна присела на него, и её плечи поникли, словно она наконец сбросила с себя весь вес мира, покоившийся на них. Атлант, освобождённый от тверди небесной.

Внизу, у только подъехавшей кареты, встречали мужчину, одетого в скромный фрак, непозволительно повседневный в эпицентре праздничного шторма. Он высоко поднимал над головой раскрытое письмо и конверт, в котором оно пришло, и всё его лицо светилось радостью.

– Подписал! Его Величество подписал его! Указ о равных браках подписан! Вступает в силу в момент оглашения! А огласят его завтра же в Сенате! И Святейший Синод издаст соответствующие приказы и... И позволит проводить венчания в церквях!

Из толпы вырвалась княжна Даудова и бросилась к нему на шею, плача и смеясь. Он обнял её и приподнял над землёй. Вскоре крики из двора переместились в бальный зал, и толпа ринулась внутрь. Никогда ещё Анна Петровна не видела такой хаос в таком приличном месте.

Она передёрнула плечами, не в силах улыбаться.

– Неужели вы не рады? – гусар заглянул ей в глаза.

В его собственных глазах плескалось счастье, он не сдержался и улыбнулся, и счастливый смешок сорвался с его губ.

– Это же прекрасно. Это новое время. Это свобода!

– Да, конечно, – ответила Анна Петровна. – Но я не хочу идти вниз. Боюсь, я погибну в давке.

Гусар отошёл от окна на пару шагов, чтобы находиться от дамы на почтительном расстоянии.

– Оставайтесь, никто не будет вас за это ругать. Хорошего вечера, доброй ночи, что бы это ни было, – ответил он, и улыбка снова послышалась в его голосе.

Мягкие нити сплетались с твёрдыми. Он направился к выходу.

– Ваш голос... – вдруг задумчиво произнесла Анна Петровна. – Он необычный.

– Уверяю, вам больше не придётся его слушать. Позвольте откланяться, меня уже обыскались однополчане.

– Что это там? Львы и акробаты?! – вдруг вскрикнула Анна Петровна, распахнула окно и высунулась наружу.

Гусар подскочил к ней, не столько заинтересованный львами и акробатами, сколько от страха, что она выпадет из окна. Но за окном лишь унималась буря из потных тел в шелках, кто-то оживлённо беседовал, ржали лошади, раздавался звонкий девичий смех.

– Вы обдурили меня?! – его голос взлетел от возмущения.

– А вы обдурили самого императора и всю его армию, – усмехнулась Анна Петровна, глядя на него в упор. – Но не обдурили меня.

Гусар застыл на месте, опустив одну ладонь на оконную раму. Анна Петровна протянула руку и дотронулась до его подбородка.

– Барышня, неужели вы пытаетесь меня соблазнить? – тревожная дрожь сковала необычный голос, низкий, но мягкий.

– Нет, я пытаюсь вывести вас на чистую воду. Ни щетины, ни этого противного запаха пота...

– Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что гусары не потеют, – тихо ответил он, но не отстранился.

– И грудь у вас не мужская, хотя вы перетягиваете её корсетом, чтобы никто не заметил, – она положила руку на его мундир. – Но она здесь.

Грудь вздымалась под её ладонью, будто тянулась к ней сквозь корсет, рубашку и мундир.

– Барышня, что вы...

– Это моя последняя попытка, – ответила она; гусар ничего не понимал. – Кем бы я была, если бы упустила возможность познакомиться с настоящей амазонкой?

– Какой амазонкой? – выпалил гусар, крепче схватившись за оконную раму; он не смел опустить глаза на её руку, слишком страшно было осознавать, что это прикосновение реально.

– С той амазонкой, которая одиноко сидит в тёмной комнате, когда вокруг гремит праздник.

– Извините. Меня ждут, – гусар отстранился, в его голосе твёрдые нити задушили мягкие.

Он отвернулся и в расстроенных чувствах вышел из комнаты, словно ладонь девушки обожгла его.

Этим гусаром была я.

А Анна Петровна осталась сидеть на мягком подоконнике, забралась на него с ногами, обняла свои колени и уткнулась в них носом. Я так и не узнала, плакала она или нет. Грянул гром фейерверков, и небо осветили шипящие огни. Анна Петровна лениво подняла взгляд. Толпа вновь высыпала во двор, но неожиданно расступилась, открыв взору пятачок земли, где стояла Ася, а Маша опустилась перед ней на одно колено. Прямо под брызгами искр, перекрикивая фейерверк и гомон толпы, Маша спросила:

– Пойдёшь ли ты со мной к алтарю? Будешь моей женой?

В руках у неё была открытая шкатулочка с кольцом. Анна Петровна не слышала Асиного ответа, только видела, как она заплакала и бросилась на шею теперь уже своей официальной невесты. Они были вместе три года, и наконец могли стать настоящими супругами.

Анна Петровна захлопнула окно, чтобы ничего не слышать, и, словно дитя, с головой замоталась в тяжёлую портьеру, чтобы спрятаться от любопытных взглядов внизу.