III. Во что превратится жизнь, если я отпущу надежду

Вот так, должно быть, вы и разочаровались в вашей покорной слуге. Кого вы представили себе, когда узнали, что я женщина и служу в гусарском полку? Должно быть, храбрую валькирию или деву щита, только с короткими волосами и в красивом мундире? А оказалась я трусихой.

Так я и сбежала с бала, наврав Сашке, не вылезавшей из-за карточного стола, что у меня кружится голова, и попросив её предупредить остальных. Я ровным счётом ничего не понимала, так же, как и вы сейчас. Много лет я танцевала на балах, общалась с дамами – впрочем, в основном не принадлежащими к клубу княгини, – я могла шутить и улыбаться, и выдерживала все танцы до последнего. Да что балы, я помню, как дым от залпов орудий скрывал небо, и на земле наступал кромешный ад, и я не боялась, ибо смерть для меня была и вполовину не так страшна, как опасность быть публично раскрытой.

Мне было трудно дышать, я не могла выносить чужих взглядов, казалось, что от них моё лицо плавится, как дуло орудия в пылу сражения. Как низко с моей стороны вот так оправдываться, пользуясь моментом! И вам придётся лишь поверить мне на слово, я ни за что не могла себе позволить быть раскрытой, я не могла себе позволить ни одного, даже самого незначительного слуха.

Я бессовестно наврала конюху княгини, что та позволила мне взять любую лошадь и отправиться на прогулку, и он оседлал мне пегого жеребца, сильного, но спокойного. Мой собственный конь оставался в расположении полка, и у меня не было ни времени, ни сил ехать за ним в Хамовнические казармы ради минутной прихоти вдохнуть воздух свободы.

Светало. Наверное, уже кончался бал. Для кого-то этот час был слишком ранним, для кого-то слишком поздним, в эту пору встречались полуночники и жаворонки – одни ложились, другие вставали, а я ехала куда глаза глядят, постоянно напоминая себе не гнать чужого коня.

Вокруг пахло сыростью, травой и хвоей. Вставал туман, вставало солнце, впереди простирались поля, на холмах гнездились деревеньки, под холмами собиралась шипастая тьма лесов, малахитово-зелёная, как платье той девушки во мраке комнаты. Я закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Болела спина, ныла шея, но в голове прояснялось.

Я въехала в перелесок, деревья стояли редко, кусты не сливались в заросли, но мой конь отказался идти дальше. Солнце уже играло в листьях, подсвечивая их тёмные прожилки. Спешившись и привязав поводья коня к суку на упавшем дереве, я вдруг поняла, что уже никуда не могу идти, а умираю от усталости и зеваю, и мой рот едва не разрывается пополам.

Я уснула прямо на земле, подстелив ментик*, чтобы избежать близкого знакомства с муравьями и прочей насекомой живностью. Мне снилось, что кто-то положил руку мне на грудь, и рука эта и вправду жгла меня огнём, но я не могла ни проснуться, ни отстраниться от неё. Во сне я готова была покорно принимать эту боль, хотя в жизни дрожала от одной только мысли о ней.

Солнце было уже высоко, когда я очнулась от зыбкого забытья сна. Кто-то пнул меня в бедро, а затем ещё раз, и в другое бедро, и по голени. Я вздрогнула и приоткрыла один глаз. Надо мной стояла Сашка, но смотрела она куда-то вдаль, и не замечала, что разбудила меня.

– Вон она, дохлая лежит, – ей что-то крикнули в ответ, она повторила. – Лежит тут, дохлая! – снова послышались голоса. – Говорю же, сдохла! – не выдержав, заорала Сашка во всё горло.

У меня зазвенело в ушах и заныла голова. Так я догадалась, что вопреки Сашкиным выводам я была живее всех живых.

Вскоре надо мной нависли Ирина и Софа. Софа, качая головой, помогла мне встать, изо всех сил пытаясь приободрить:

– Сейчас поднимем из мёртвых, сейчас как миленькая будешь бегать и прыгать, живая и здоровая... Ты чего вчера... сегодня натворила? Что на тебя нашло?

Мне показалось, мой язык распух и не мог двигаться во рту. Горло саднило, волосы почему-то промокли.

– Вся в росе, – брезгливо сообщила Ирина. – Дура ты бестолковая.

Об этом я и без неё никак не могла забыть.

– Где... конь? – спросонья мой голос напоминал низкий скрип дверных петель.

– Отвязался и пасётся на лугу, он любезно решил не бросать тебя одну, хотя основным аргументом для него, похоже, стал свежий пырей, – хмыкнула Софа.

– Екатерина Алексеевна в ярости, – добавила Ирина.

– Я бы обеспокоилась её здоровьем, если бы она не была в ярости, так что всё, в сущности, ровно так, как и должно быть, – отрапортовала Софа, поднимая с земли мой ментик и отряхивая его от воды, грязи, травы и жучков.

– Кто бы знал, что ты в таком виде содержишь мундир, отсыпал бы тебе сотню-другую ударов розгами, – злорадствовала Ирина.

– Разве вы ни разу не спали на ментике? – Сашка выгнула брови дугой. – Главное в этом деле хорошенько его отмыть, и на манёврах прятаться в задних рядах, чтоб генерал какой-нибудь не увидел, что золотые шнурки стали коричневыми...

– А ты по опыту судишь?.. – я скривилась; голос всё ещё не слушался меня.

Сашка пожала плечами.

– О, глядите, это что, заячье дерьмо? – и она скрылась за кустом, под которым меня угораздило уснуть.

– Оставляем её здесь и уезжаем. Только тихо, а то догонит, – предложила Ирина.

Софа натянуто рассмеялась. Они привели объевшегося пыреем коня, и мы вчетвером – ввосьмером, если считать лошадей, – не спеша направились назад, по холмам и грязи, избегая ехать через близлежащие деревни.

– Ты не представляешь, кого ты вчера обидела, – Софа первая нарушила молчание. – Княжна и молодой князь Даудовы очень значительные люди. Она – лучшая девица на выданье в нашем клубе, он – наследник какого-то великого кавказского джигита. Они здесь в изгнании, под покровительством Его Величества.

– Не вижу ничего значительного в изгнании, – пробормотала я только потому, что в течение нескольких секунд подруги укоризненно смотрели на меня в полной тишине.

– Сейчас их отец режет наших солдат в горных засадах, но едва до него доберутся, нашим ставленником в его землях станет брат девицы, которую ты вчера оскорбила! Ты бросила посреди танца кавказскую принцессу! Поэтому сегодня мы едем к ней извиняться и делать всё, что она пожелает.

– Мы? – с надеждой переспросила я.

– Ты и я.

Сашка пожала плечами, мол, прости, подруга, ничем не могу помочь. Ирина повела плечом и сжала губы. От Софы помощи не дождёшься, она заставит меня всё делать самой. Да и поделом мне, шугающейся девушек, как пушечных ядер.

– Ты так и не ответила, с чего ты вдруг опозорила эту красавицу. Всё ж так хорошо начиналось, – Софа хлопнула меня по плечу. – Неужели принцесса-лебедь отдавила тебе все ноги? Или ты отдавила ей все ноги и убежала, чтобы не сгореть со стыда?

Её рука была тяжела, как каменная лапа горгульи на фасаде готического собора. Сашка и Ирина посмотрели на меня в ожидании свежей сплетни.

– Я не знаю.

– Всё ты знаешь, – сказала Сашка.

Я молчала, но моё молчание не освобождало меня от ответа.

– Что-то серьёзное? Может, целая тайна? – заговорщически прошептала Софа.

Я продолжала молчать, только сильнее распаляя их любопытство. В конце концов, мне пришлось сдаться и позволить себе хотя бы полуправду:

– Мне не нужна жена. А все эти девушки...

– Изуми-и-ительно соблазнительные, – протянула Софа.

– Так и знала, что не услышу от вас ничего, кроме насмешек.

– Мы молчали, – отметила Ирина.

– Жень, ты их что, боишься что ли?

– А даже если боюсь, то что с того? – воскликнула я.

– Они, конечно, неотразимые, прямолинейные, с крепкой хваткой и – и всех достоинств не перечесть! – но они девушки, а не волки, – Софа снова похлопала меня по плечу, но гораздо мягче. – Никто не может насильно утащить тебя под венец.

– Я не боюсь, что они утащат меня под венец! – возмутилась я.

– А чего ж ты тогда боишься?

– Не знаю!

– У тебя ж были романы.

– Дружба! Это была близкая дружба, – вспыхнула я.

– Ну, разумеется, ведь именно после «дружбы» злые родители начинают требовать от тебя либо жениться, либо никогда больше не показываться в их доме, – фыркнула Ирина.

– Спасибо, что вывалила на мою рану пуд соли, – огрызнулась я.

– Неженка ты, вот что, – эту карту мне было нечем крыть.

Мне захотелось пришпорить коня и рвануть от них прочь, снова заблудиться в лесу и спать на земле вечным сном, чтобы муравьи могли устроить в моём теле муравейник, а пауки – свить паутину на моих ушах. Вот это была бы жизнь!

Но вместо всего этого я попыталась объяснить подругам хаос в своей голове.

– Я не хочу никому давать ложную надежду, не хочу больше разбивать чьё-то сердце, не хочу, чтобы менялась моя скромная жизнь узколобой монашки, – я была уверена, что именно так выглядела для них со стороны. – Я не хочу больше страдать, не хочу, чтобы кто-то знал обо мне больше, чем я сама. В конце концов, не хочу вызывать подозрений в полку, гуляя с девушками, которым не нравятся мужчины!

– Евгения Вельяминова, более известна как единственный вулкан в европейской части России, – пробормотала Сашка, жуя стебель пырея, точно деревенский пастух.

– Извержения вызывает малейшая душевная или физическая близость с женщинами, случающаяся, как правило, раз в год, – подхватила Ирина.

– Ну и пусть! – бросила я, а затем вдруг поняла, как смешно выгляжу, мокрая курица, дрожащая от утренней прохлады и наотрез отказывающаяся от любви.

Ни дать ни взять, героиня сентиментального романа. Кроме того, я готова была расплакаться, уткнувшись в гриву коня, сама не зная, отчего, ведь я сама выбрала свою одинокую судьбу и никогда раньше не жаловалась.

– Высота у вулкана совсем небольшая, всего метр семьдесят семь, зато он наводит ужас на прехорошеньких княжон, – рассмеялась Софа.

– Извините, – буркнула я.

– За то, что ты такая козявка? – Софа улыбалась.

– Я козявка, – согласилась я.

– Мы тебя такую и любим, но, знаешь... – начала Софа, вновь беря в свои сильные руки бразды правления нашей скромной коллегией по любовным делам. – У тебя-то никто не стоит над душой, считая дни до твоей женитьбы. Никто не требует от тебя немедленно выбрать спутницу жизни раз и навсегда. Не готова? Ну и славно. Никто не отменял дружбу и хорошие знакомства. Княгиня, хоть и бывает страшна в гневе, не может заставить тебя жениться. Она тебе не отец и не мать.

– Софа права, – вставила Ирина, редко признававшая чужую правоту. – Тебе не помешает хотя бы пообщаться с живыми людьми вместо флоры и фауны.

– А то скоро закукарекаешь. Видано ли дело, всё время общаться с нами? – Сашка криво усмехнулась.

Я кивнула, отводя взгляд. Да простит мне бог, но всего на мгновение я представила, что подруг вовсе нет в моей жизни, и эта жизнь показалась мне тихой и полной гармонии. Я бы не вылезала из леса, плюнула на попытки выглядеть как человек, и жила бы в прохладной грязной луже, счастливая, как порося.

Вдруг Сашка запрокинула голову и громко закукарекала. Мы все вздрогнули и посмотрели на неё. Она довольно продолжала кукарекать, да так громко, что лошадь под ней распереживалась и замедлила ход.

Сашка на мгновение замолчала и подняла вверх указательный палец, призывая нас прислушаться. Из деревни далеко на холме донеслось ответное кукареканье. Сашка кукарекнула снова, громче прежнего. Её бедная лошадь подскочила, заржала и передёрнула ушами. И вновь на кукареканье кто-то ответил.

– Мои друзья петухи, – гордо улыбаясь, сказала Сашка.

Мы смотрели на неё как на умалишённую.

– Чего? Я и с воронами каркать могу.

Софа вдруг широко улыбнулась. И закукарекала сама.

– Не-не, так не пойдёт. Кукарекать надо горлом. Звук идёт из горла, – поправила её Сашка.

Они закукарекали в унисон.

– Уже лучше. Ты его напряги, как будто оперу поёшь...

Мы с Ириной совершенно серьёзно переглянулись. Не прошло и минуты, как мы присоединились к нашим кукарекающим подругам, и вскоре зашлись таким хохотом, что долго не могли отдышаться.

Нет, моя поросячья жизнь без них была бы настолько унылой, что я бы захлебнулась в своей луже от тоски.

***

По пути к Даудовым Софа остановила извозчика, выскочила из экипажа посреди улицы и вернулась только спустя полчаса. Мы с кучером успели спечься на весеннем солнце, побранить её, то есть вахмистра Финкельштейна, на чём свет стоит, и трижды нюхнуть табаку. Наконец из цветочной лавки через дорогу показалась Софа, триумфально несущая огромную корзину с цветами, завёрнутую в бумагу, чтобы сберечь драгоценный груз.

– Вот теперь будет видно, что мы не просто извиняемся, а раскаиваемся, – заявила она, при помощи извозчика погружая корзину на сиденье.

Цветы всю дорогу тряслись между нами, и, несмотря на жару, Софа отказывалась разворачивать бумагу. Княжну пришлось ожидать в одной из гостиных их с братом квартиры на протяжении часа. Уж на обед вернулся со службы её брат и встретил нас улыбкой и кивком головы, а её всё не было.

– Теперь, раз уж сестра задерживается, мне, как хорошему хозяину, полагается пригласить вас отобедать с нами.

Мы согласились, неловко переглядываясь, и поблагодарили его за гостеприимство. Он распорядился накрыть на четверых и уведомить об этом княжну, а затем проводил нас в столовую. Софа попросила принести и поставить на стол букет, «чтобы порадовать княжну».

Когда Джавахир наконец спустилась, одетая в дневное белое платье с длинным рукавом и с нитями жемчуга, обвивающими её шею, Софа уже была с молодым князем на короткой ноге.

– Только вчера ночью я рассказывал вашей сестре замечательный анекдот о том, как наш корнет искал полковника в сербской деревне Гудишки. Едет он, значит, ночью и видит...

– Боюсь, анекдотам придётся подождать, – он встал, едва его сестра вошла, и мы последовали его примеру. – К тебе приехали гости. Или даже, осмелюсь предположить, кавалеры?

Княжна скромно улыбнулась Софе, а меня одарила взглядом таким же холодным, как заснеженные горные вершины. Я потупила взгляд.

– При всей моей самоуверенности, мы пока лишь добрые знакомые. Нас представили друг другу вчера у княгини Прозоровской, – Софа подскочила к княжне и поцеловала её руку. – Поручик Анненков до смерти жаждет перед вами извиниться. Вы позволите ему ползать у вас в ногах и молить о прощении?

Княжна бросила на меня острый взгляд. Софа, если бы не стояла поодаль, уже пнула бы меня в лодыжку, чтобы я не молчала. Брат княжны наслаждался представлением. Я покраснела и выдавила:

– Я ужасно подставил вас прошлым вечером, у меня нет слов, чтобы описать, как меня терзают муки совести.

Она всё ещё смотрела на меня так, словно собиралась безжалостно убить одним словом.

– Дело в том, что я... – начала было я.

– Не нужно оправданий. Хотите ещё сильнее унизить меня, вынудив в них поверить и простить вас?

– Я не надеюсь на прощение, – Софа обернулась и мимикой попыталась намекнуть мне, что всё уже плохо, а я делаю только хуже. – Я... просто хочу сделать что-то, чтобы вам стало легче. Например, я с радостью приму от вас пощёчину...

Брат княжны едва слышно фыркнул – похоже, так он пытался подавить смех. Софа поспешила мне на помощь: подвинула к княжне букет и стала разворачивать бумагу.

– Зачем принимать пощёчину, если можно принять наши цветы!

Она скомкала бумагу и спрятала её за спиной. Княжна только теперь заметила, что на ненакрытой половине длинного стола её ждала большая корзина, ручка которой была увита розовыми лентами. В корзине красовались жасмин, лилии, анемоны, сирень и... алые розы, с мягкими лепестками, будто сделанными из бархата.

Я прыснула, заметив хитрый блеск у Софы в глазах. Княжна в замешательстве окинула нас обеих всё таким же жёстким взглядом. Сами по себе цветы не имели никакого скрытого послания. Во всяком случае, для неё.

– Спасибо, они довольно красивы, – произнесла она.

– Это сущие мелочи по сравнению с моей виной перед вами, – прокашлявшись, сказала я. – Вы примете их? Мы можем съездить за другими, если они вам не нравятся.

– Благодарю, но не нужно превращать наш дом в оранжерею. Унесите их в гостиную, поставьте на столик у окна, – сказала она лакею, и он тотчас вынес корзину прочь.

Софа несколько секунд гадала, куда деть бумагу у неё в руках, но молодой князь смилостивился над ней:

– Оставьте на столе, её сейчас же унесут, когда будут подавать горячее.

Софа запихнула комок мятой бумаги на стул, вплотную придвинутый к столу, и вернулась к своему месту. Княжна выбрала место напротив нас, её брат стоял во главе стола. Едва она села, мы, как по команде, загремели стульями, садясь следом за ней.

– Руку ей надо было целовать, бестолочь, – едва слышно прошипела Софа мне на ухо.

А я только сильнее покраснела.

***

Пока я малодушничала и заливалась краской полчаса напролёт до самого конца ужина у Даудовых, Анна Петровна тоже была в гостях, разве что без цветов. Она нервно нарезала круги по небольшой гостиной в доме Лачиных, и кусала губы и ногти, пытаясь сдержать нервную дрожь внутри.

«Господи, спасибо тебе за любовь к женщинам, но почему, почему я каждый раз должна всё делать сама? Почему никто не придёт вот так ко мне?» – думала она, морщась, и в сотый раз за эту пару минут обводя взглядом комнату. Печь, пуфик, кресло, диванчик, кресло. Зелёные шторы с золотой бахромой, зелёные обои, этюд морского пейзажа, вставленный в рамку, натюрморт с увядшими цветами в стеклянной вазе и бабочкой, грустно порхающей над ними. Напольные часы, ковёр с безумными узорами, и она сама, непрошенная гостья, вышагивающая по нему в лёгких туфельках. Она была самым лишним предметом во всём интерьере, абсолютно не к месту, даже красный ковёр так не портил картинку, как она.

Наконец послышались шаги. Анна Петровна напомнила себе о железном штыре в спине. Никаких слёз, никакой мольбы, никаких истерик. Всё будет чинно и спокойно, и если ей суждено навечно остаться одной, она... проплачет несколько дней напролёт, разобьёт несколько сервизов, отходит крапиву во дворе палкой, выбросит из окна самовар, побьётся головой о стену и вот тогда покорно примет свою судьбу и вернётся в Вятку раз и навсегда.

Ведь это вовсе не приговор, правда?..

– Аня! – послышался тонкий голос Нади Лачиной.

Анна Петровна остановилась перед камином и посмотрела на неё затравленным взглядом. За ней в комнату вошла её мать. Анна Петровна вежливо поприветствовала её, а затем поцеловала руку её дочери. Надя смотрела на неё растерянно – раньше Анна Петровна целовала ей руки только когда они...

– Полина Николаевна, у меня есть к вам разговор, – решительно выпалила Анна Петровна, с трудом контролируя назойливую дрожь в голосе. – Разговор к вам и к Наде тоже, конечно, – добавила она, вымученно улыбнувшись потрясённой Наде.

Мать стала ещё серьёзнее, чем была, хотя представить это было трудно – её лицо и без того обладало чрезвычайно строгими чертами и наводило на Анну Петровну беспричинную панику.

«Ты сможешь. Сейчас, или никогда».

– Я пришла просить её руки.

Надя посмотрела ей в глаза, но было невозможно понять, что она думала об этой отчаянной идее. Анна Петровна до ужаса испугалась воцарившейся тишины.

– Конечно, я закажу тебе помолвочное кольцо, непременно с изумрудом, как ты всегда мечтала, и мы могли бы сыграть свадьбу здесь, я буду приезжать каждый день, дарить тебе цветы – ты достойна всего самого лучшего. И если ты решишь остаться жить в Москве, я... – у себя за спиной она сжала руки в кулачки, – ...я перееду сюда, и навсегда оставлю Вятку. Я буду тебе верной женой, и ты никогда не будешь одна.

У неё навернулись слёзы, и её светлые глаза засияли в тёплом свете комнаты. Она крепче стиснула пальцы за спиной. Полина Николаевна бросила взгляд на дочь. Надя посмотрела на неё в ответ, так, словно искала спасения. Или Анна Петровна лишь накручивала себя?

– Я оставлю вас. Решение за тобой. Моё мнение ты знаешь, – коротко отозвалась мать и вышла вон, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, что за ней не происходит чего-то непристойного.

У Нади дрогнули губы, она опустилась на кресло позади себя, положила руку на лоб и прикрыла глаза.

Надежда в душе Анны Петровны всё никак не могла умереть, цеплялась за жизнь, предлагала всё новые и новые и новые оправдания Надиному молчанию. И Анна Петровна стояла перед ней, готовая принять всё, лишь бы внутренняя дрожь ушла, лишь бы не остаться одинокой до конца своих дней.

– Надя? Скажи что-нибудь.

Надя подняла взгляд. Анна Петровна упала ей в ноги, подхватила её руки и снова поцеловала.

– Помнишь наш договор? Много-много лет назад? Если мы останемся одни, то...

– ...проведём старость вместе, – Надя улыбнулась воспоминанию. – Помню. Я всё помню. Но я не могу.

Анна Петровна обмерла и застыла у её ног, не выпуская из рук её ладоней, гладких и нежных, с аккуратными маленькими ногтями.

– Почему? – прошептала она, и слёзы покатились по её щекам.

– Не знаю, во что превратится моя жизнь, если я поддамся твоим уговорам и отпущу надежду найти любовь. Но это будет очень грустная жизнь.

Анне Петровне захотелось закричать: «Не бывает этой твоей любви! Раз она опоздала, она уже не придёт! А я буду рядом, и я никогда тебя не оставлю! Почему же ты так слепа!»

– Пожалуйста, не сдавайся так легко, – произнесла она. – Мы ещё можем... однажды полюбить друг друга.

– Мы же сами не понимаем, что между нами такое, откуда нам знать, что оно вообще может превратиться в любовь? – Надя решительно вырвала свои ладони из её рук. – Я буду зла на тебя за то, что согласилась. Буду зла, что должна быть тебе верна. Буду кричать на тебя – поверь мне, я умею кричать.

Она умела, ещё как умела, но она не закричала, а притянула Анну Петровну ближе и уложила её голову себе на колени. Тонкие пальцы пробежались по забранным в высокую причёску русым кудрям, погладили Анну Петровну по щеке, прикоснулись к шее и легли на плечо.

– Я не понимаю. Я всё равно тебя не понимаю, – ответила Анна Петровна, дрожа от прикосновений. – Разве у таких как мы есть шанс?

– На любовь? Почему нет?

– Я старая. До родителей мне ещё далеко, но как будто я уже на полпути. Мне уже ничего не интересно, кроме доходов и расходов имения, барщины, оброка, не приворовывает ли приказчик, хорошо ли горничная чистит серебро. Я только и думаю, как бы продать крошечную семейную библиотеку, потому что это очень выгодно, как бы перешить платья, чтобы носить подольше, как бы отругать нашу кухарку, чтоб не подгорали котлеты, и заставить мужиков меньше пить и возвращать долги... Как бы выторговать на рынке цену получше, как бы встать пораньше, чтобы сделать всё-всё-всё, и успеть до заморозков...

– Вот ты и доказала, что мы не пара, – беззлобно пошутила Надя. – Я всё ещё целыми днями читаю романы и пишу наивные стихи...

– Так и читала бы, если бы стала моей женой. Неужели ты думаешь, что я заставила бы тебя работать? Мы бы... пили вечером чай, и я бы рассказывала тебе, какие они все у меня прохвосты, и как хотят оставить нашу семью без гроша. И ты бы рассказывала мне, как один граф из твоей книги всё не может признаться в любви милой, но безродной главной героине или...

– Или мы бы кричали друг на друга и били тарелки.

– Или любили бы друг друга в хозяйской спальне, – Анна Петровна покачала головой, пальцы Нади вновь путешествовали по её волосам.

– Прости, пожалуйста, я точно знаю, что не буду счастлива в твоём захолустье.

– Пусть так, – Анна Петровна сдалась. – Но ты... просто знай, что мне тебя для счастья будет достаточно, и если ты вдруг передумаешь, – она подняла голову и заглянула ей в глаза, – я буду здесь до самого декабря. Может, мы уедем осенью, но всё лето ты ещё можешь... можешь...

Надя наклонилась к ней, взяла её лицо в ладони и поцеловала её лоб. Анна Петровна всё сидела у её ног, пытаясь не плакать.

– Если не секрет...

– Не секрет, – заверила её Надя.

– Что твоя мама думает обо мне?

– Что те пару лет мы жили во грехе, но она не препятствовала этому, потому что считает тебя ответственной и хорошей кандидатурой на роль моей будущей жены, – Надя тяжело вздохнула.

– Врёшь.

– Она бы предпочла, чтобы мы обвенчались.

– Как она права.

Надя покачала головой.

– Я уверена, ты ещё изменишь своё мнение.

– Зачем ты ответила на мой поцелуй вчера? – Анна Петровна подняла на неё красные от слёз глаза.

– Мне показалось, всё осталось как раньше.

– Во грехе? – горько усмехнулась Анна Петровна.

– Да. Извини за спешку, но, я думаю, тебе пора идти. Мы уже неприлично много времени провели наедине.

Анна Петровна вернулась домой, заперлась в своей комнате и в порыве отчаяния разбила вазу, рамку с Надиным портретом, перевернула кровать, разорвала надвое простыню, сбросила со стола все письменные принадлежности, и порванную простыню покрыли чернильные пятна и бесчисленные черновики той речи, которую она произнесла, прежде чем Надя отказалась стать её женой – Анна Петровна снова и снова переписывала слова всю прошлую ночь.

А затем она долго сидела на полу, обняв колени, но не плакала, а сухо всхлипывала, и её родители уговорами безуспешно пытались заставить её открыть дверь.

***

На протяжении следующей недели я вновь каждый день покорно ездила на все балы, всюду следовала за княгиней, даже если Софа, Ирина или Сашка придумывали такую хитрую отговорку никуда не ходить, что нашей покровительнице оставалось только укоризненно качать головой и отпускать их восвояси.

Мне хотелось найти на одном из этих балов девушку, прикосновение которой так жестоко обожгло меня и оставило на груди невидимое клеймо. Я отрицала это, оправдывала себя, выворачивала разум на изнанку, лишь бы не признавать, что я не могла забыть, как бросила её одну в темноте – задним числом я вижу все эти манипуляции ясно, как своё отражение в зеркале.

А иногда я не могла ничего с собой поделать, я думала о поцелуе, свидетельницей которого невольно стала, восстанавливала в памяти каждое движение двух девушек, и сразу же трясла головой, словно могла от этих воспоминаний избавиться. Но поцелуй догнал меня во сне: и я не понимала, наблюдаю ли я за ним со стороны, как было в действительности, или сама падаю на кушетку и снизу вверх смотрю на тёмный силуэт этой девушки и жду, когда она сделает ко мне шаг, и тогда...

Ни на одном балу или приёме, ни в одном салоне – и тем более на детском празднике, – я не могла её найти. Однажды мне показалось, что она стояла в кругу дебютанток, и я протиснулась сквозь толпу, чтобы успеть к ней, но за похожей причёской с русыми кудрями оказалось совсем другое лицо. Иногда мне казалось, что я вижу её платье, мелькающее в толпе шелков, но я следовала за этим пятном цвета и его обладательница оказывалась обычной женщиной... совсем не той, из мягкой тьмы чужих покоев.

Я искала её, как принц искал Золушку, но мне не досталось даже туфельки – всего лишь обрывок воспоминания, её большие ясные глаза, волосы, цвет платья, одно мимолётное прикосновение и будоражащий воображение сон, в котором я глядела на неё, но не могла рассмотреть её лица.

Но вот прошла неделя, уж отгремели три первые свадьбы, и две пары женщин и одна – мужчин, наконец связали себя узами брака, как всю жизнь мечтали. В Москву с визитом в честь нового указа приехал император Александр, и одна из тех первых женатых пар должна была дать бал в честь его прибытия. Бал, отбрехаться от посещения которого было не под силу даже Софе.

– Она здесь! Стой тут, я сейчас. Это важно, веди себя хорошо, – пригрозила Ирина и сорвалась с места.

Мы несколько минут стояли около княгини и хозяек бала, близ небольшого подиума с креслами для ещё не прибывшей на торжество императорской четы, и Ирина, как и я, искала кого-то взглядом. В отличие от меня, ей улыбнулась удача.

Рядом с княгиней стояла Цешковская, и около неё всё время ошивалась Сашка, принося ей то шампанское, то закуски. Сашкин заискивающий взгляд доказывал, что она пыталась выведать у неё тайны её превосходных навыков в карточной игре.

– А вот когда вы... тогда, получается, что... – донеслись до меня её слова, а дальше полетел поток объяснений карточных ходов и какой-то весьма нескромный вопрос.

У Цешковской на лице медленно расплылась широкая улыбка, и она что-то коротко ей ответила, а потом отослала прочь. Сашка сжала губы, уже направляясь к столу со сладостями, но навстречу ей выскочила Ирина, за которой следовала необычная дама.

– На месте, кругом, шагом марш назад, к Жене, – и глазом не моргнув, приказала ей Ирина.

Сашка надулась и подошла ко мне. Иринина дама была сухонькой и двигалась резко и неохотно, словно её суставы заржавели и каждое изменение позы приносило ей физическую боль. Тёмные завитки локонов обрамляли её смуглое лицо, а ресницы удлиняли глаза и делали её взгляд ещё более выразительным. Бледно-синее платье было настолько закрытым, насколько позволяли правила вечернего туалета, украшения – совсем незаметные, плечи накрыты серым палантином.

– Ксения Евграфовна Баташева, из учёной династии Баташевых. Умнейшая девушка, которую вам только доведётся встретить в здешнем... поверхностном обществе, – гордо представила её Ирина.

Надеюсь, она никак не подразумевала под поверхностным обществом общество нашего светлейшего императора.

– С такой рекомендацией ничто не сравнится, и я не буду пытаться. Поручик Анненков, – сказала я и поцеловала её руку в серой перчатке.

На одном из её пальцев я заметила пятно от чернил, но промолчала. Баташева бегала глазами из стороны в сторону. Она ни на секунду не задержала свою ладонь в моей руке, сразу же протянув её Сашке, чтобы, должно быть, как можно скорее покончить с этим ритуалом.

– Очень приятно, – пробормотала Сашка. – В каком же отхожем месте вы подобрали наше... нашего Демидова?

Уж не знаю, пила ли она, но мне сразу же захотелось припереть её к стенке и напомнить о том, как для нашей службы важно всегда выбирать правильные слова. Но припереть её к стенке я не могла, поэтому пихнула в бок, надеясь, что этот скромный жест заставит её задуматься о своём поведении.

– Демидова? – Баташева на секунду бросила задумчивый взгляд на Ирину, испуганно смотревшую прямо перед собой. – Что ж, он искал полкового врача на лечебном факультете, потому что один из ваших солдат пытался повеситься три недели назад. Я как раз брала у этого врача частный урок.

– Какой... детальный рассказ. Доклад, достойный настоящего учёного, – отметила я. – Вы только никому не рассказывайте о происшествии с солдатом, это внутренние дела полка.

– Само собой, – с едва заметной улыбкой ответила Баташева.

– А что изучаете-с? – Сашка наклонилась чуть ближе к ней.

Ирина следила за нами как коршун, ревностно оберегая свою подругу от любых нападок.

– Лечебное дело, разумеется, – ровно ответила Баташева. – И хирургию.

– Вскройте, пожалуйста, сердце нашей... нашего Демидова. Нам очень интересно, каменное ли оно внутри, – усмехнулась Сашка, я снова пихнула её в бок, но дама будто и вовсе не заметила в её оговорке ничего подозрительного.

– Обещать не могу, – ответила Баташева. – Кардиология не мой конёк.

– А какие органы вы предпочитаете вскрывать?

– Мне интересен человеческий мозг и мускулатура.

– Этого вы на Демидове не изучите, ни того, ни другого у него нет...

Ирина сверлила взглядом сначала Сашку, затем меня. Я спохватилась и поспешила исправить ситуацию. Впрочем, читателю уже известно, как плохо у меня получается что-либо улучшить, и сколь хороша я в том, чтобы сделать всё гораздо хуже.

– Извините за поверхностный вопрос, но вы такая необычная. Откуда вы родом? Вы напоминаете мне Шахерезаду или даже какую-нибудь индийскую богиню.

– Спасибо за комплимент, я всего лишь украинка, – не впечатлённая моими попытками быть красноречивой, ответила Баташева.

Они с Ириной... Да, сразу видно, почему они сошлись.

– Вы ужасно себя ведёте, господа, и позорите моё честное имя, – процедила Ирина. – Я уже десять раз пожалела о своей глупости.

– У вас забавные друзья, Демидов, – ответила Баташева.

– Да, и это ещё, к сожалению, не все из них. Пойдёмте, я вас познакомлю с Финкельштейном. Если эти показались вам забавными, то уж Финкельштейн...

Софина голова с волнистой соломенной шевелюрой виднелась среди очаровательных дам, эта шевелюра тряслась и дёргалась, когда Софа смеялась над чужими шутками. Ирина и её дама отошли от нас. Мы с Сашкой растеряно посмотрели друг на друга. И зашлись в приступе дикого хохота.

– Шахерезада?! Боже, Шахерезада?! – Сашка ударила себя по бёдрам, задыхаясь от смеха.

– А ты предложила ей вскрыть Иринино сердце! – я утёрла слёзы смеха. – Ни мозга, ни мускулатуры... Она тебя убьёт.

– Только после тебя! Индийская богиня! Индийская боги-и-иня-я... – Сашка взвыла.

– И это мы, а что сейчас скажет Софа?

Княгиня шикнула на нас, отвлекаясь от разговора с хозяйками, и мы сжали губы, но надули щёки, пытаясь не дать истерическому смеху вырваться наружу.

– Простофиля, – пробормотала я Сашке.

– Сама простофиля.

Я снова обвела взглядом зал в поисках Софы, Ирины и Баташевой, но мои глаза вдруг встретились с глазами девушки с кудрявыми русыми волосами в высокой причёске а-ля антик, подвязанной лентами и с крошечными белыми розами, вплетёнными во всё это великолепие. Девушка из тёмной комнаты появилась, после того как исчезла из виду на целую неделю.

Мне стало не под силу двигаться, вновь спёрло дыхание. Белые розы – цветы невест, и я не могла поверить, что она и та девушка, должно быть, были помолвлены, а я и не додумалась до этого. Иначе зачем им оставаться наедине посреди бала?

И всё же, как красива она была в тот день: на ней было белое платье, золотая вышивка украшала корсаж, на шее переливались крупные камни ожерелья, руки облачены в блестящие перчатки. И хоть такова была традиционная форма одежды для императорских балов, я готова была поклясться, что она была не похожа ни на одну из здешних дам.

Может быть, дело было в том, что она держалась иначе, чем юные невесты на выданье, будучи несколько старше их. Может, она гораздо лучше знала себя и умела показаться другим во всей своей красе. Может, я была очарована, но как всегда не отдавала себе в этом отчёт.

Княгиня подозвала к себе Сашку:

– Почему Женя без ментика?! Вот-вот прибудет Его Величество! Вы же военные, в конце концов!

– Он... в чистке, – ответила Сашка.

– Так пошли за ним!

– Он... ему нужна очень тщательная чистка.

– Тогда снимите свои ментики, чтобы не бросалось в глаза! И на все вопросы отвечайте, что в зале душно. И молите Бога, чтобы Его Величество был в хорошем расположении духа!

– Будет исполнено, Ваше Сиятельство.

– За что мне такое наказание!

– За вашу доброту, Ваше Сиятельство, – Сашка глупо улыбнулась.

– Цыц мне тут!

Я этого разговора даже не услышала, хотя он происходил буквально у меня над ухом.

* Ментик – гусарская куртка, которую носили поверх мундира. Та, которая обычно пафосно накинута на одно плечо.