I. Высокая коллегия по делам лесбийской любви

Москва, апрель 1815 года

Тому, кто пишет, всегда тяжело представить того, кто прочитает его труды, поэтому простите мне это отступление, но я начну рассказ издалека, с моей покровительницы, княгини Екатерины Алексеевны Прозоровской.

Знаю ли я её историю, полную, свободную от домыслов и слухов? Нет, на это я не претендую, и всё же мой читатель может и вовсе ничего о ней не знать, если он или она не принадлежит к нашему кругу. В правление Екатерины II княгиня Прозоровская вошла в её свиту и с тех самых пор прославилась как главная сторонница юных Сапфо и Ганимедов. И хоть поначалу, после её слишком смелых по тем временам заявлений, её репутация в обществе казалась разрушенной до основания и не подлежащей восстановлению, из пепла возродилось пламя, а княгиня обратилась фениксом.

Огонь её сердца горел так ярко, что к нему тянулся каждый, кто нуждался в духовном приюте. Её ныне знаменитый клуб начинался как обыкновенный салон, но разве может быть обыкновенным то, чего коснулась благодетельная рука нашей княгини? Салон превратился в целое общество, единое и радушное, он оброс десятками мелких кружков, получил своих сторонников в Сенате, Святейшем Синоде и в самой императорской семье.

Так всё изменилось, и в России на стыке двух веков настала эра любви и свободы. В этот век родилась я и многие из моих друзей и подруг, а ведь мы уже немолодые люди! Вот так оглянешься назад, на дорожку, по которой только прошёл, а она уже окаменела и стала частью истории.

Все, кто застал Екатерину Алексеевну в расцвете сил, не искали её знакомства сами – это она находила нас, бесцеремонно подбирала под своё крыло, и вырваться из этой крепкой любящей хватки было уже невозможно. Куда уж было тягаться с ней моей старинной подруге Софии Кавелиной, когда в её двери постучался скандал?

Нас было четверо, четыре амазонки в одном эскадроне Мариупольского гусарского полка: София Кавелина, Ирина Андреянова, Александра Елагина-Горецкая и ваша покорная слуга, выводящая на бумаге их имена. В своём кругу – Софа, Ирина и Сашка. Мы знали и других, и они знали нас, но жизнь мы вели скрытную и замкнутую на службе, не так уж часто выдавалось нам собраться без посторонних, чтобы потолковать о своём, об амазонском.

Мы с Софой, Ириной и Сашкой познакомились в разное время и в разных местах, но в конце концов сошлись и стали неразлучны. Неразлучны мы были и когда отец застал Софу, бывшую в то время в первом за долгое время увольнении, с – как бы помягче выразиться? – дамой не своего круга.

До нас далеко не сразу дошёл весь ужас нашего положения. Мы и не подозревали о том, насколько он был осведомлён о её похождениях. Как оказалось, отец таил на неё обиду по меньшей мере пять лет кряду. В порыве неудержимой ярости старик перечислил Софе десять имён, крайнее из которых она датировала 1810 годом, то был второй год её службы в полку.

Она рассказала нам эту историю вскоре после сего трагического происшествия, когда мы сидели у неё на квартире с серьёзнейшими физиономиями, какие только можно себе представить. Ни дать, ни взять – первая в мире Высокая коллегия по делам лесбийской любви.

Софа, наизусть знающая расписание дня своего отца, ровно после полуночи встретила у чёрного хода девушку в загадочном и романтичном тёмном плаще, провела её по лестнице для слуг, галантно взяв под локоть, препроводила в свою комнату, в дверях пропустила её вперёд, как делают настоящие джентльмены, а затем около этих самых дверей припала к её губам, раздела донага и вкусила – клянусь, здесь я покраснела, как рябина по осени! – бархатную розу у неё меж ног.

На этом месте рассказа Ирина окинула Софу презрительным взглядом, будучи среди нас главным любовным асом, она на дух не переносила эвфемизмы.

– Только не снова. Перестань!

– Да-да, я нырнула за жемчужиной! – злобно расхохотавшись, продолжила Софа.

– Господи помилуй, – Ирина передёрнула плечами.

Софа не оставляла попыток довести её до белого каления:

– Изучила её географию, отправилась в Нидерланды, в Нижние земли, познала её по-французски...

– Как же я тебя ненавижу. Забудь и продолжай уже.

Отец начинал готовиться ко сну в девять, около десяти его ещё можно было встретить блуждающим в библиотеке или услышать, как он звонит в колокольчик, вызывая слугу. В три часа он вставал и шаркал ногами по коридору, ложился и вновь, окончательно, вставал в пять двадцать. Софа продумала всё до мелочей: исследовать розы и жемчужины в промежутке с двенадцати до часу, полчаса отдохнуть и проводить даму назад через чёрный ход. Однако отец не спал, а ждал подходящего момента, чтобы положить конец безобразию под своей крышей.

Когда жемчужина засияла в лучах солнца, а лепестки розы усыпала роса – тут Ирина закатила глаза, но решила не провоцировать её на новые выдумки, – Софа подхватила даму на руки и уложила в постель.

– Поиск жемчужины не прекратился...

– Да, вы переместились на кровать, мы уловили суть, – со скукой вздохнула я.

Софа улыбнулась.

– Я нашла жемчужину второй раз.

– Моё почтение и безграничное уважение! Да ты завидная ныряльщица, – отозвалась Сашка.

– Скорее хвастунья, – произнесла я. – Даму не тяжело было нести?

– Дама – это тебе не копьё, я могла бы искать жемчужины в розах, держа её у себя на руках...

Ирина была близка к тому, чтобы в знак протеста покинуть нашу Высокую коллегию сей же час, поэтому Софа сдалась и продолжила: отец вошёл, когда загадочная и безгранично романтичная в своей наготе любовница снимала с неё нательную рубашку и целовала её...

– Грудь. С меня хватит метафор, – отрезала Ирина.

Так и замерли они втроём: загадочная любовница, Софа и её отец, и никто из них не понимал, что в подобных случаях полагается делать. Любовница стыдливо прикрылась одеялом. Софа прижала к груди рубашку и сморщилась. Отец быстро собрался с мыслями, закрыл глаза, вышел вон, хлопнул дверью и закричал из коридора: «Чтоб привели себя в подобающий вид, пока горит спичка, иначе я пошлю Ерёмку одевать вас обеих!»

– Ерёмку было жалко. Ну что бы он, каланча о двух ногах, о себе подумал, если бы увидел меня во всей моей красе? – Софа смешно сдвинула брови на переносице.

Мускулов рослой Софе было не занимать, изящной и стройной в нашем кругу была лишь Ирина. Да, расстарался Бог, создавая нас, этого у него не отнять: с широкими плечами, крепкими руками и большими ногами было несложно сойти за своего хоть среди рядовых, хоть среди офицеров. И всё же, вернёмся к ужасу нашего положения – с каждым часом, с каждой секундой, оно стремительно ухудшалось, а нам всё было невдомёк.

Тем же вечером отец приказал Софе, взяв, цитирую, «своих непутёвых однополчан с острова Лесбос», явиться в подобающем виде на званый ужин к княгине Прозоровской, и для верности сам поехал со своей распутной дочерью. Деваться ему было некуда, если её не смогла бы вразумить княгиня, этого не смог бы сделать никто. Ирину сопровождала её чопорная сестра, издалека походившая на длинный серый столб в белом капоре, меня – дядя по отцу, с которым мы в последний раз виделись два года назад, а на Сашку управы не нашлось: тётя в Петербурге, мать в деревне. С Сашки не спросишь, всё как с гуся вода.

И вот мы расселись за длинным столом у княгини, сияя золотом на мундирах, по очереди взглянули друг на друга и на мрачное лицо нашей покровительницы и наконец осознали, что над нами сгустились чёрные тучи, вот-вот засверкают молнии, и гром возмездия обрушится на наши грешные души.

– Что за погода нынче стоит, словно уже май за окном, – вдруг напряжённо произнесла княгиня, приступая к еде. – Ещё чуть-чуть, и матушка-Москва начнёт задыхаться и выплёвывать горожан на дачи.

– Скорей бы выплюнуло нас с мужем, – усмехнулась Алина Дмитриевна, Иринина сестра.

– Скорей бы, и не говорите. Но мне долг велит дать последний весенний бал и всё лето развлекать моих подопечных. Никакого спасу нет, всем подавай первоклассную сваху. То есть, меня. Но лето будет тёплое, это точно, раз уж весна не подвела.

– У вас на такие вещи взгляд намётан, Екатерина Алексеевна, хорошее будет лето, – сказал отец Софы, Иван Андреевич Кавелин.

В полку его дочь (как и мы, все её боевые подруги) носила другое имя и фамилию, чтобы оставаться инкогнито. Женщина в постели другой женщины, как и мужчина в постели другого мужчины уже много лет не вызывали в великосветском обществе шок, но женщины в армии продолжали будоражить умы и несколько смущать Его Величество императора. Мы предпочитали обеспечивать себе полную безопасность, а другие офицеры предпочитали оставаться в неведении.

Однако же, чем дольше я служила в армии, тем яснее понимала, они вовсе не притворяются, что не замечают нас, они и вправду всем сердцем верят, что амазонок среди них нет и быть не может. А если и есть одна, то «уж точно не в нашем полку».

С первым блюдом покончили в напряжённой тишине. Неловкое обсуждение погоды повисло в воздухе, и я всё задавалась вопросом, почему весенний прогноз княгини не включал в себя неистовый гнев небес. Софа всем улыбалась, пинала под столом Ирину и обменивалась шепотками с Сашкой, но половина её блюда так и осталась на тарелке, а вино в бокале кончалось быстрее, чем княгиня и отец успевали одёргивать её сердитыми взглядами.

Принесли второе, сменились приборы, красное вино уступило место белому. Дядя смотрел на меня в некотором замешательстве, а я знай пожимала плечами. Я не виновата в том, что Софу необходимо прилюдно отругать за случайные связи. Обо мне даже слухов подобных не ходило!

– Когда же нам следует начать наш разговор, Екатерина Алексеевна?

– Хоть сейчас, Иван Андреевич! Дамы... – начала она, пригубив вино.

Должно быть, ей нужна была его помощь, чтобы назвать дамами нас, беспризорных кавалерист-девиц с коротко стрижеными волосами, обветренными лицами и грубыми руками.

– Дамы, – повторила она, убеждая скорее себя, чем нас; мы не были приучены отзываться на это слово на поле брани. – Вы живёте в лучший век России, готовой принять всех нас такими, какие мы есть, при лучшем императоре и в самом принимающем обществе. И как вы используете то, что даёт вам судьба? Уподобляетесь завсегдатаям борделей?

– Разве женщины и мужчины не равны в способностях? – спросила Софа, подмигивая Ирине – это был очередной намёк на её победоносный двойной заплыв за жемчужиной.

– Но не в благопристойности! Ибо вы, по рассказам Ивана Андреевича, пали гораздо ниже, чем иные мужчины. Актриска-крестьянка! Да ещё и беглая. Все знают, что Маковецкая твоя беглая!

– Она бежала от несправедливости и замужества! – возмутилась Софа.

– А ты платила ей за каждую вашу встречу! – Иван Андреевич повысил голос, угрожающе сжав в руке нож.

– Ей нужно на что-то жить!

– Ей нужно обирать таких разинь, как ты!

Воцарилось молчание. Я вжалась в стул. Мой дядя нервно бегал глазами. За всю его долгую жизнь ему ещё не приходилось оказываться посреди таких необычных скандалов. Сашка громко зевнула, а затем икнула и не посчитала нужным извиниться. Ирина пригубила вина, её сестра Алина Дмитриевна покраснела от сцены, свидетельницей которой она невольно стала. Софа и её отец одинаково сжимали губы, глядя друг на друга.

– У кого ещё какие оправдания? – княгиня обвела нас взглядом.

– Я никуда не падала, Ваше Сиятельство, – спокойно заявила я. – Даже наоборот, провались я сквозь землю вместе с моим любимым дядей, если я обесчестила хоть одну барышню.

Дядя неровно вздохнул. Кажется, он мне не верил, и готовился быть поглощённым геенною огненной.

Сашка икала и изучала взглядом вазу с фруктами. Я трясла головой, глядя на дядю, потому что была абсолютно невиновна. Иринина сестра изучала свою подопечную взглядом так же пристально, как Сашка – большой румяный апельсин на вершине виноградно-яблочной горы.

– Однако же, голубка моя, – отвечала княгиня, и от её «голубки» мне сразу стало дурно, – вы не смогли наставить на путь истинный своих подруг. Следовательно, и ваша вина есть во всём, что творят они.

Меня перекосило от несправедливости, но я продолжила есть, не смея ей перечить. За мою болтливость Ирина смотрела на меня как на прокажённую. Именно ей в нашем кружке принадлежал титул владычицы женских сердец, именно она могла попасть под горячую руку княгини следом за Софой.

– Ни я, ни общество не требуем от вас ничего, чего бы не требовалось от любых других его членов. Кто ж запретит вам любить? Вы вольны любить, и на свете нет ничего важнее этого священного права, данного нам природой.

Софа и Ирина, сидя друг напротив друга, общались кивками и крошечными движениями вилок и ложек. Отец Софы хлопнул в ладоши. Переговоры оборвались, только Сашка под шумок схватила апельсин и принялась сковыривать с него кожуру.

– Вам всем давно пора остепениться, – низким голосом подвела итог княгиня.

Сашка перестала чистить апельсин и подняла на неё глаза.

– То есть? Как это? – без обиняков спросила она.

– Остепениться? Не удивлён, что вам это слово не знакомо, – Иван Андреевич зло рассмеялся.

Княгиня продолжала, выдерживая строгий тон:

– Цените то, что имеете. Оправдывайте доверие, которое вам оказывает свет. Возьмитесь за голову и не заставляйте ваших близких и меня за вас краснеть. Вы офицеры элитного полка, а чести у вас не больше, чем у загулявшего солдата. Уж если уготована вам такая стезя, так хоть идите по ней с достоинством.

– Какая стезя? – Сашка почесала затылок.

– Найдите себе спутниц жизни. Перестаньте мотаться из стороны в сторону как четыре буя посреди шторма!

Княгиня сделала паузу.

– Ваши близкие, как и я, считают, вам не помешает провести год-другой в моём клубе. Научитесь уму-разуму у приличных женщин из приличного общества. И не смейте воротить носы! Не переломитесь, ни один офицер ещё не переломился от женитьбы.

В этом я сомневалась, и, судя по обречённым взглядам моих боевых подруг, сомнения мы разделяли.

– Кроме того, не ровен час, Его Величество разрешит вам бракосочетания. Сколько настрадавшихся родителей вздохнут полной грудью! – добавил Иван Андреевич, имея в виду в первую очередь себя, самого исстрадавшегося родителя на свете.

Приговор был вынесен и объявлен, но по окончании этого заседания суда никто не встал. Мы покорно ждали десерт, а когда его подали и все застучали ложками, подавляя желание подорваться, вскочить на коня и умчаться прочь во влажный апрельский вечер, стук этот эхом гулял в моей голове, становясь всё ниже и ниже и превращаясь в перестук кандалов.