КУЛЬТ

Кмир и Арсений шли по узким тропам старого кладбища. Молчание висело между ними, холодный ветер рвал их одежду, обдавая лица ледяными потоками. Но ни один из них не обращал на это внимания. Арсений двигался, как во сне.

Его ноги автоматически следовали за Кмиром, а мысли метались в беспорядке. Он пытался убедить себя, что выбора у него не было. Что всё, что произошло, — это не его вина. Совет, друзья, они все предали его. А он просто хотел вернуть своё. Он заслужил это, по праву.

Но каждый раз, когда он находил в себе это оправдание, внутренняя тяжесть только усиливалась. Мысли, словно камни, неумолимо тянули его в сторону отчаяния. Его руки невольно сжались в кулаки, а сердце билось так тяжело, что казалось, оно хочет вырваться из груди. «Я должен... У меня нет выбора», — повторял он про себя, словно заклинание, но с каждой новой попыткой эти слова звучали всё менее убедительно.

Когда они пересекли проржавевшие ворота кладбища, перед ними открылась мрачная картина. Узкие тропинки, покрытые сырой землёй, петляли между покосившимися крестами и обветшалыми надгробиями. Тишина, нарушаемая лишь хрустом их шагов, становилась давящей. Кмир шёл уверенно, будто это место было ему до боли знакомо. Он не оглядывался, не говорил. Арсений плёлся следом, глядя на его спину, чувствуя себя всё более отстранённым.

Вскоре они остановились перед массивным зданием мортиария. Оно было обветшалым, покрытым мхом и трещинами, словно его стены видели слишком много смерти. Арсений задержал взгляд на массивной двери.

— Не знал, что здесь есть спуск вниз, — пробормотал он, почти себе под нос, разглядывая странные символы на деревянной поверхности.

Кмир бросил на него короткий взгляд, в котором читалась доля насмешки.

— Его здесь и нет, — ответил он сухо.

И словно в подтверждение его слов дверь скрипнула и начала открываться сама собой. Арсений отступил на шаг, ощутив, как по спине пробежал холодок. Перед ними открылся тёмный проход, уходящий вниз. Лестница из грубого, неровного камня терялась в кромешной тьме, источая сырость и нечто металлическое в запахе — словно ржавчина и кровь впитались в стены.

— Идём, — Кмир первым ступил на лестницу.

Арсений последовал за ним. Воздух становился всё холоднее, он обжигал горло своим ледяным прикосновением. Шаги отзывались гулким эхом, словно кто-то ещё шёл за ними. Арсений несколько раз оборачивался, но в темноте видел лишь бесконечный мрак. Чем глубже они спускались, тем плотнее становился воздух вокруг, будто старые камни поглощали его, оставляя только сырость и ледяное дыхание катакомб.

Когда коридор стал ровным, вдоль стен внезапно начали загораться огоньки.

Они мягко вспыхивали один за другим, словно приветствуя их, и освещали стены, покрытые странными узорами. Символы, переплетённые линии, тёмные пятна — всё это выглядело так, будто это место хранило тайну, которая была старше самого времени.

— Ты уже сделал первый шаг, Арсений, — произнёс Кмир, не оборачиваясь. Его голос звучал твёрдо, почти с оттенком торжества. — Только такие, как ты, могут понять смысл жертвы. Обычные люди этого не поймут. Они слишком слабы. А ты выше их.

Арсений молчал, изучая странные узоры на стенах. Они казались живыми, будто шевелились на грани его зрения. Ему хотелось спросить, что это всё значит, но слова застряли в горле. Мысли в голове тонули, приглушённые атмосферой места, будто сами коридоры подавляли любое желание говорить.

Коридор, казалось, длился бесконечно. Но вскоре перед ними открылось просторное помещение. Это был зал, от которого расходились множество новых проходов, похожих на гигантскую паутину. Его своды терялись во тьме, а стены были влажными, словно покрыты росой.

Кмир уверенно направился к одной из малых дверей, скрытой в тени. Он открыл её и жестом пригласил Арсения войти. Комната за дверью оказалась неожиданно простой: диван, стол, пара кресел. Эта нейтральность резко контрастировала с остальной частью катакомб.

Арсений огляделся, ощутив странное беспокойство. Всё выглядело слишком обычным, даже стерильным. Как будто кто-то попытался создать здесь иллюзию нормальности, которая лишь усиливала ощущение диссонанса.

— Присаживайся, — Кмир указал на диван.

Арсений сел, чувствуя, как напряжение заполняет его грудь. Он пытался угадать, что будет дальше, но не находил ответов. Всё, что происходило, казалось ему всё более нереальным.

Тишину нарушил скрип открывающейся двери. В комнату вошёл мужчина средних лет. Он был одет в строгий деловой костюм, который совершенно не сочетался с окружающей обстановкой. Его движения были спокойными и выверенными, взгляд — пронизывающим.

— Это он? — спросил мужчина, остановившись у входа. Его голос был холодным, без малейших эмоций.

— Да, — ответил Кмир, слегка кивнув. — Позволь представить: это Альберт.

Альберт подошёл ближе и протянул руку. Его губы изогнулись в лёгкой, почти дружелюбной улыбке.

— Рад знакомству, Арсений. Я занимаюсь изучением человеческих эмоций.

Арсений машинально пожал руку, не отводя взгляда от странного мужчины.

— Изучением эмоций? — переспросил он, чувствуя, как вопрос сам сорвался с его губ.

Альберт кивнул, слегка прищурив глаза.

— Да. Я исследую возможности полного контроля над ними. Правда, пока мои эксперименты оставляют желать лучшего. Испытуемые часто теряют контроль полностью. Например, некоторые застревают в состоянии постоянного страха... или беспрерывно смеются. Это, знаете ли, впечатляюще. Но ещё далеко от совершенства.

Арсений застыл. Его мысли метались, хаотично цепляясь за обрывки услышанного, но ни одна не могла выстроиться в нечто осмысленное. Он бросил взгляд на Кмира, но тот лишь кивнул, словно подтверждая, что всё в порядке.

— Это просто наука, Арсений, — добавил Альберт с той же мягкой, но тревожной улыбкой. — Мы просто приближаем людей к пониманию самих себя.

— Не перегружай его, — прервал Кмир, бросив короткий взгляд на Альберта. — У тебя есть другие задачи. Возвращайся. Скоро всё начнётся.

Альберт коротко поклонился и, не говоря ни слова больше, вышел. Арсений проводил его взглядом, чувствуя, как напряжение затопляет всё его тело.

Вскоре дверь открылась снова. Вошла женщина с аккуратно сложенным костюмом в руках.

— Одевайся, — приказал Кмир. — Для церемонии ты должен выглядеть подобающе.

Арсений принял костюм, мельком взглянув на него. Ткань была тёмной, строгой, идеально выглаженной. Он быстро переоделся, ощущая, как ткань обтягивает его тело, словно сковывая его. Теперь он выглядел как участник важной встречи, а не как человек, случайно оказавшийся в мрачных катакомбах.

— Следуй за мной, — сказал Кмир, не глядя на него, и направился к двери.

Арсений поднялся, чувствуя, как тяжесть в груди становится невыносимой. Его шаги были тяжёлыми, воздух вокруг казался плотным, давящим. С каждым шагом ему казалось, что стены всё сильнее сжимаются, приближая его к чему-то неизбежному.

Коридор внезапно закончился, открывая перед ними огромный зал. Переход был настолько резким, что Арсений невольно остановился, не успев сразу осознать увиденное. Он замер на месте, как будто невидимая стена тянула его назад, не давая сделать шаг вперёд. Зал словно оживал в своей тишине, готовясь проглотить его.

Потолок терялся где-то в бесконечном полумраке, будто сам зал отказывался раскрывать свои пределы. А стены... Стены были покрыты фресками, настолько детализированными и насыщенными, что они казались живыми.

Мгновение Арсений стоял, не в силах оторвать взгляд. Ему потребовалось время, чтобы вдохнуть и сделать первый шаг внутрь. Воздух здесь был другим — густым, тяжёлым, насыщенным древностью и чем-то величественным, что не поддавалось объяснению. Каждая молекула, казалось, хранила тайны, которых он никогда не сможет понять. Арсений чувствовал, как по его телу пробегает дрожь. Казалось, зал наблюдал за ним, оценивая его каждое движение. Каждый шаг отзывался эхом, усиливая ощущение его малости перед этим величественным пространством.

На фресках стены оживали перед его глазами. Люди, окружённые странными существами с неестественно изогнутыми формами, сцены, в которых сплетались боль и величие, словно представляли искажённую историю мира. На одной из фресок человек стоял на коленях перед гигантским существом, усеянным множеством глаз, и на его лице Арсений мог разглядеть смесь ужаса и благоговения. На другой фреске целая армия шла в бой против теневых фигур, чьи очертания казались призрачными. Выражения лиц людей на фреске были полны решимости и отчаяния, будто они знали, что идут на верную гибель. Ещё одна сцена показывала человека, стоящего перед толпой. Он держал в руках странный светящийся предмет, а его взгляд был устремлён вверх, на гигантское существо, обвитое витиеватыми спиралями.

Эти сюжеты не просто пугали — они гипнотизировали. Каждая фреска, каждый вычурный узор, казались живыми, словно существовали вне рамок реальности, готовые вырваться наружу в любой момент. Свет струился откуда-то сверху, мягкий и мистический, но его источник оставался невидим. Это лишь усиливало чувство, что весь зал был частью чего-то великого и необъяснимого. Арсений задержал дыхание, не в силах отвлечься от ощущений. Его кожа покрылась мурашками.

Среди этого величия он почувствовал себя ничтожно малым. Арсений не мог оторвать взгляда от фресок. Казалось, что они не просто изображали сцены, а пытались рассказать что-то важное. Какие-то древние знания или пророчества, которые он, как бы ни пытался, не мог постичь. Его сердце колотилось всё сильнее, а руки дрожали от напряжения.

Разглядывая фрески, Арсений даже не сразу заметил, что вдоль стен зала стояло множество людей со свечами в руках. Свет от этих свечей едва освещал их лица, создавая игру света и тени, которая делала их фигуры ещё более загадочными и зловещими. Пламя колебалось, отбрасывая мерцающие отблески на стены и маски. Свет подчёркивал их неподвижность, придавая фигурам видимость жизни. Казалось, что они могли в любой момент ожить и двинуться к нему. Они были одеты в строгие, безукоризненно сшитые костюмы, поверх были черные плащи, а их лица скрывали маски, покрытые сложными узорами.

Люди в масках стояли абсолютно неподвижно, их фигуры словно врастали в тени зала, и только свет от свечей, пробегая по их одежде, создавал резкие контрасты, подчёркивая странные, почти зловещие силуэты. Тени удлинялись, меняя очертания фигур, заставляя их казаться ещё более пугающими, будто они готовы в любой момент выйти из своих тёмных укрытий и двинуться к Арсению. Неподвижность этих людей придавала им ещё более пугающий вид, создавая ощущение, что они были чем-то большим, чем просто наблюдателями.

В этом странном наряде каждый из них выглядел одновременно величественно и пугающе, словно они были частью какого-то древнего обряда. Маски были разной формы — некоторые напоминали лица животных, другие были абстрактными, с причудливыми линиями и символами. Арсений ощущал, как эти маски пробуждают в нём странное беспокойство — животные маски, казалось, смотрели на него с хищной настороженностью, а абстрактные символы словно несли в себе скрытый смысл, который он никак не мог разгадать. Этот непонятный символизм пугал его, вызывая чувство, что за масками скрывалось нечто большее, чем просто люди. Арсений не успел рассмотреть их как следует, когда пространство вдруг наполнилось звуком. Это был глубокий, низкий гул, почти нечеловеческий, будто исходящий из самой земли, вибрация которого казалась ощутимой на коже, проникающей вглубь, заставляющей сердце биться быстрее.

Звук нарастал, заполняя собой весь зал, словно это не просто музыка, а живая волна, обволакивающая каждого. Маски молча смотрели на Арсения. Он чувствовал на себе тяжесть этих взглядов, невидимых за узорами масок, как будто каждое их лицо таило бездну. В груди начало сжиматься, словно невидимая сила давила на него, лишая возможности свободно дышать. Арсений ощущал, как его мышцы напряглись, а сердце билось сильнее, заставляя кровь шуметь в ушах. Его разум лихорадочно искал ответы, но ощущение этих взглядов, холодных и непроницаемых, будто парализовало его волю, погружая в нарастающее чувство беспомощности. Свет от свечей плясал на их одежде, а тени сливались в одно, растягиваясь на стенах, словно зловещие силуэты пытались выбраться наружу. Время, казалось, остановилось, а каждое движение Арсения замедлялось, как будто его тело было погружено в вязкий мрак.

— Иди в центр, — раздался голос Кмира.

Арсений вздрогнул, будто очнувшись, и обернулся, но Кмира уже не было. Оставшись один посреди этого незнакомого, подавляющего пространства, Арсений почувствовал, как грудь сдавливает страх. Но что-то заставило его подчиниться. Он сделал несколько шагов вперёд, ощущая на себе взгляды масок, их немое одобрение или, может быть, осуждение. Каждый шаг отзывался эхом, усиливая ощущение собственной уязвимости.

Дойдя до центра зала, Арсений заметил впереди возвышение. Это был массивный пьедестал, на котором кто-то сидел, но из-за расстояния и странного полумрака фигура оставалась неразличимой. Вокруг пьедестала возвышались фигуры в одеждах, отличающихся от остальных.

Их наряды, в отличие от всех остальных, были не чёрными, а золотыми, фиолетовыми, красными и белыми.

В этот момент он услышал голос. Голос не снаружи, а внутри, словно звучащий из самой глубины его разума. Шёпот был тихим, но в его тоне ощущалась непоколебимая власть. Этот голос не нуждался в громкости, чтобы быть услышанным.

— Готов? — вопрос прозвучал одновременно близко и далеко, заполняя сознание Арсения. Он не знал, как на это реагировать, и в растерянности замер. Мысли метались: "Готов к чему? Что это значит? Я не понимаю, что от меня хотят..." Он пытался найти ответ внутри себя, но страх и неопределённость сковывали его, не давая ясно мыслить. Всё происходящее казалось слишком внезапным и пугающим, словно он оказался в центре чего-то неизбежного, над чем у него не было никакой власти.

Но голос продолжал: — Не бойся. Успокойся.

Слова прозвучали как гипноз. Они проникали глубоко в его разум, будто обволакивая его. Арсений почувствовал, как сердце, которое до этого колотилось в бешеном ритме, вдруг замедлило свой бег. Его мысли перестали метаться.

— На колени, — произнёс шёпот.

Слова звучали тихо, но властно, как приказ, которому невозможно сопротивляться. Арсений хотел закричать, но его голос, казалось, застрял где-то в горле.

Ему одновременно хотелось броситься бежать и замереть на месте, подчиниться и бороться. Этот шёпот проникал в самые тёмные уголки его сознания, вызывая странное смешение страха и покорности. И в этот момент его ноги словно подкосились. Он опустился на колени.

Холод каменного пола проник сквозь одежду, но Арсений почти не чувствовал этого. Его взгляд упал на стены, где тени от колеблющихся свечей начали принимать пугающие формы. Казалось, что они наблюдали за ним, что каждый их излом, каждое движение было одушевлённым. Эти тени теперь казались чем-то большим, чем просто отсутствием света — чем-то живым.

Из полумрака у пьедестала отделилась одна из фигур. Это был человек в фиолетовом одеянии. Арсений замер, глядя на приближающуюся фигуру. Внутри него нарастало чувство тревоги, будто сейчас должна была произойти что-то окончательное. Фигура остановилась перед ним, её молчание давило больше любого звука.

Фигура протянула руки и возложила на голову Арсения венок. Это был странный венок. Он не походил на привычные венки из листьев или цветов. Его материал был тёмным, неизвестным.

Едва он коснулся кожи, Арсений ощутил, как его дыхание стало затруднённым. Ему показалось, что воздух вокруг стал вязким, словно он оказался под водой.

Структура венка была неестественной. Она напоминала нечто живое, двигающееся. Венок слегка пульсировал, будто в такт его собственному сердцу. С каждой секундой Арсений ощущал, как он будто впитывается в его кожу, оставляя за собой обжигающее тепло, которое разливалось по его телу.

За первым подошёл человек в белом.

Этот человек в белом излучал холодное спокойствие, почти неземную решимость. Его глаза, хотя и были скрыты за маской, будто смотрели прямо в душу Арсения, обнажая её уязвимость. В руках он держал изящный сосуд, из которого медленно зачерпнул воду.

Мгновение казалось вечностью, прежде чем человек приблизился к Арсению и одним плавным движением окропил его лицо ледяной водой. Холод был настолько резким и внезапным, что Арсений содрогнулся, дрожь пробежала по его телу. Но через секунду произошло нечто странное: холод начал исчезать, а на его месте разлилась тёплая, успокаивающая волна. Это тепло проникало глубоко внутрь, будто касалось не только кожи, но и разума, стирая хаотичные, тревожные мысли.

Он ощутил, как его разум, словно запутанная нить, начал распутываться, освобождаясь от давящей тревоги. Казалось, что эта вода несла в себе нечто большее, чем физическое очищение. Она была как символ обновления, наполняя его новую реальность странным, но невыносимо притягательным спокойствием.

И тут воздух разорвал низкий гул, исходивший от толпы. Арсений вздрогнул, услышав, как все люди в масках начали петь. Нет, это был не просто хор. Это была мантра — протяжные, непонятные слова, сплетающиеся в гипнотический ритм. Их голоса сначала звучали агрессивно, почти угрожающе, пробираясь в глубины сознания Арсения, заставляя его сердце биться быстрее. Казалось, эти звуки сжимают его грудь, вытягивая воздух из лёгких, и каждый вдох становился борьбой.

Голоса поднимались и опадали, то наполняясь рваной, грубой энергией, то замедляясь до тягучего, обволакивающего шёпота. Словно волны, они захлёстывали разум Арсения, стирая границы реальности. Казалось, эти звуки говорили на древнем языке, не доступном пониманию, но каким-то образом ясном на уровне первобытного инстинкта. Перед глазами Арсения начали всплывать образы, словно вытканные из этого звука: разрушенные города, горящие леса, одинокие фигуры, стоящие среди руин. Эти видения были настолько живыми, что он чувствовал запах дыма и тяжесть пепла в воздухе.

Мантра сменилась, её тон стал печальным, почти жалобным. В этих звуках слышалась история утрат и боли, словно голос целой цивилизации, плачущей о своём прошлом. Арсений не мог оторваться от этих звуков, от этого ритма, который словно оживал, проникая в каждую клетку его тела. Казалось, что сам воздух в зале становился плотным, как густой туман, и даже дышать стало трудно. Это ощущение тянуло Арсения всё глубже, завлекая его в пучину этой странной, древней мелодии.

Когда голоса внезапно смолкли, тишина показалась оглушающей. Её прерывал только тот самый низкий гул, который теперь казался не просто звуком, а чем-то живым. Этот гул двигался по залу, будто обвивая каждого присутствующего, проникая в их тела. Арсений почувствовал, как этот звук стал частью его самого, заполнив всё его существо. Каждое его эхо отзывалось внутри, пробуждая в нём ощущение неизбежности, словно он стал инструментом в руках чего-то великого и непостижимого.

И тут, на пьедестале, фигура наконец пошевелилась. Это движение было таким медленным, что казалось почти нереальным, будто оно происходило за пределами времени. Арсений ощутил, как мурашки пробежали по его коже, а дыхание стало тяжёлым. Его тело замерло в напряжённом ожидании, словно само пространство вокруг него застыло в предчувствии.

Люди в масках начали двигаться. Их движения были неестественно плавными, синхронными, словно они были частями одного организма. Они кружили вокруг Арсения, каждый шаг идеально совпадал с ритмом звучащего гула. Их тела, словно скользя по полу, создавали ощущение, что они были не людьми, а тенями, обретшими форму. Свет свечей отражался от их масок, превращая их в зеркала, в которых Арсений вдруг увидел своё собственное отражение. Но это был не он. Его лицо в зеркале масок было искажённым, бесформенным, словно растворённым в тенях.

Его сердце сжалось от ужаса. Это отражение пробудило в нём чувство уязвимости, словно маски показывали ему его истинное лицо — то, которое он сам боялся увидеть. Он чувствовал, что теряет себя, что эта церемония отнимает его сущность, превращая его в нечто другое. Эти мысли охватили его, заглушая всё вокруг.

Люди в масках двигались всё быстрее. Их шаги были беззвучными, но каждый из них отдавался эхом в голове Арсения. Их движения казались механическими, словно они были марионетками, ведомыми одной невидимой рукой. Узоры на их масках пульсировали в такт гулу, как будто оживали, становясь чем-то древним и неестественным.

Его глаза начали слезиться от яркого света свечей, которые теперь казались ослепительно резкими. Но он не мог отвернуться. Его взгляд оставался прикован к этим движущимся фигурам, к их теням, которые сливались и вытягивались, создавая пугающие силуэты на стенах. В какой-то момент ему показалось, что он уже не отделён от этого танца. Он сам стал частью этого ритуала, его дыхание слилось с ритмом гула, а его мысли растворились в мантре, звучащей в его сознании.

И тут фигура на пьедестале подняла голову. Каждое её движение казалось невозможным, словно оно ломало саму ткань пространства. Свет в зале начал изменяться. Золотой оттенок перетёк в глубокий пурпур, а затем в чёрный, который казался бездной, поглощающей всё вокруг.

Воздух наполнился тонким, почти режущим звоном, словно кто-то провёл пальцем по натянутой струне.

Всё произошло так быстро, что Арсений даже не сразу понял, что изменилось.

Люди в масках, кружившие вокруг него, внезапно замерли. Их движения оборвались, словно по невидимому сигналу, и они молча отступили к стенам. Их фигуры утонули в тени, став едва различимыми силуэтами, но свечение свечей, пробегавшее по узорам масок, продолжало придавать им зловещую жизнь.

Из тени в центр зала выкатили стол. Его массивная поверхность, поблёскивающая тусклым светом, словно сопротивлялась присутствию света, поглощая его. На столе лежало тело. Оно было облачено в белое, и ткань, казалось, мерцала, колыхаясь в свете множества свечей, словно свет не мог удержаться на ней. Очертания фигуры были едва различимы — они словно дрожали, расплывались, будто сам воздух вокруг неё был искажен. Но Арсений заметил слабое, едва уловимое движение — грудь поднималась и опускалась. Это был знак жизни, почти незаметный, но всё же существующий. Однако в этом движении было что-то мучительное, вызывающее невольное напряжение: казалось, тело боролось за каждый вдох, словно само пространство пыталось вырвать из него последние остатки жизни.

Из глубины зала, от пьедестала, выдвинулась фигура в красном. В руках оно держала кинжал. Лезвие блестело, отражая дрожащий свет свечей, создавая впечатление, будто это не просто металл, а нечто живое, способное чувствовать. Фигура подошла к Арсению и, не говоря ни слова, протянула оружие.

Он инстинктивно взял его. Металл оказался ледяным, и это ощущение отозвалось по всему телу. Лезвие было тонким, идеально отточенным, но в свете казалось нереальным, как предмет из сна. Контраст между его реальностью и иррациональностью усиливал внутреннее смятение Арсения. Фигура подняла кинжал над его головой, будто благословляя на новый путь.

Но это был только первый шаг.

Фигура в красном взяла стоящую на столе миску. В ней находилась густая вязкая жидкость глубокого багрового оттенка, похожая на кровь, но с чем-то ещё. Пальцы фигуры медленно окунулись в эту жижу, и она подняла их к свету, позволяя каплям стекать обратно в миску. Затем, без колебаний, фигура подняла рубашку, прикрывавшую грудь и живот тела, обнажая дрожащую, бледную кожу.

Тело было в сознании. Оно видело происходящее. Его грудь быстро поднималась и опускалась, живот дёргался и сокращался, протестуя против того, что сейчас должно было произойти. Но сопротивление не имело значения.

Фигура в красном начала рисовать. Её пальцы, обмакнутые в жидкость, водили по коже, оставляя тёмные, завораживающие узоры. Символы складывались в сложный, почти гипнотический рисунок. Каждый новый мазок был точен, размерен, словно им подчинялся невидимый ритм.

Каждый раз, когда пальцы снова окунались в миску, дрожь тела становилась сильнее, и Арсений слышал тяжёлое, судорожное дыхание, доносящееся с угнетающей регулярностью, будто это были последние минуты жизни. Казалось, сам воздух в зале наполнился звуком: глухие удары, как тихий бой старинных часов, отбивающих последний час.

Тело задыхалось, пытаясь глотнуть воздуха, но каждый вдох становился всё более мучительным. Его конечности, закованные в цепи, казалось, напрягались до предела, будто пытались вырваться. Однако цепи не давали ни малейшей возможности для движения. Руки оставались неподвижными, грудь содрогалась, но это лишь делало узоры на коже ещё более устрашающими.

Когда живот был покрыт символами, фигура в красном перешла к голове. Она опустила пальцы в миску и начала наносить рисунки на лоб и виски. Каждый мазок будто проникал глубже, превращая тело в холст для чего-то древнего, необъяснимого. Когда работа была завершена, оставшаяся жидкость была быстро поднята и влита прямо в рот лежащего. Красная масса стекала по уголкам губ, её горьковатый запах достиг даже Арсения. Тело дёрнулось, напряглось и затихло, оставив лишь слабое дрожание.

Фигура в красном, казалось, не обращала внимания на происходящее. Завершив своё дело, она медленно выпрямилась, сделала шаг назад и отступила в сторону, оставляя тело на столе. Лишь тогда стало понятно, что символы, нанесённые на кожу, начали едва заметно светиться. Их свечение было слабым, но это не было иллюзией. Свет исходил изнутри, словно символы начали жить своей собственной жизнью. Арсений смотрел на это, чувствуя, как его пальцы сжимают рукоять кинжала до боли.

Воздух в зале снова наполнился ритмом. Это был звук, который он слышал раньше, но теперь он стал громче, настойчивее. Казалось, что сам зал начинал пульсировать в такт этим ударам, словно готовился к чему-то великому и страшному. Арсений не мог отвести глаз от тела на столе, которое, казалось, готовилось к финальному действию.

Шёпот снова пронзил его сознание. Он был как шёлк вокруг стали — нежный, но полный давления, не допускающего отказа. Каждое слово, произнесённое шёпотом, пронизывало его разум, заставляя ощущать необратимость происходящего:

— Выпей его кровь. Чистую кровь из шеи.

Арсений шагнул вперёд, не понимая, как его ноги двигались сами по себе, без его воли. Он приблизился к телу и поднял кинжал над грудью жертвы, но внезапно замер. Арсений почувствовал, как его дыхание сбилось, а сердце забилось в бешеном ритме, словно пытаясь вырваться из груди. Его охватил страх, смешанный с чувством вины и осознанием собственной беспомощности. Он ощущал, что каждая секунда приближает его к неизбежному, и это осознание словно давило на него, делая его дыхание прерывистым и неуверенным.

В голове всплыли образы из прошлого: улыбка матери, радость друга, первый день, когда он осознал, что может изменить этот мир. В этих воспоминаниях он пытался найти силу, способ противостоять голосу, но с каждым словом шёпота эти образы тускнели, словно их уносил незримый поток. "Ты не должен," — прошептал кто-то внутри него, но этот голос был таким слабым, что утонул в грохоте шёпота, обрушившегося на него.

— Ты должен, — прошептал голос, его интонация стала строже, почти требовательной.

Арсений попытался сопротивляться. Его разум кричал, требуя остановиться, но тело словно больше ему не принадлежало. Голос заполнял его сознание, прокладываясь, как река, по каждой жилке, каждой клетке его существа, подавляя любую попытку сопротивления. Он чувствовал, как воля постепенно ускользает, и ощущение беспомощности заполоняет всё больше пространства внутри него. Это была не просто потеря контроля — это было ощущение, что его сущность растворяется, превращаясь в марионетку, лишённую собственной воли.

— Нет... — прошептал Арсений, опуская кинжал. Его руки дрожали, а лезвие потускнело в тусклом свете.

— Ты должен, — голос звучал снова, и с каждым разом он становился сильнее, подавляя остатки воли.

В этот момент он взглянул на тело. Жертва повернула голову, и в свете свечей Арсений увидел парня. В его глазах был страх, смешанный с удивлением, а в следующее мгновение — узнавание. Это лицо показалось Арсению знакомым. Он вспомнил, как когда-то видел его в школе, в коридоре, когда приходил к своему другу. Он не знал его имени, но помнил, что видел его раньше

Вова смотрел на него. В его глазах не было ненависти, лишь непонимание, словно он не осознавал, где находится и что с ним происходит, словно оказался здесь случайно, буквально только что. Это выражение растерянности и смятения заставляло Арсения почувствовать ещё большее внутреннее сопротивление.

— Ради цели нужны жертвы, — шёпот превратился в гул, заполняющий всё сознание Арсения.

Он снова поднял кинжал, чувствуя, как его пальцы сжимают рукоять с болезненной силой. Нож дрожал в его руках, а дыхание стало прерывистым, превращаясь в короткие, резкие вдохи, словно каждый вдох требовал от него невероятных усилий. Шёпот в его голове усиливался, наполняя сознание зловещим ритмом, и кинжал, казалось, становился тяжелее с каждой секундой. Его руки болели от напряжения, а в голове стучала лишь одна мысль — закончить, чтобы избавиться от этой боли.

Внутри всё кричало: "Остановись!" Но голос этот был слабым, еле различимым, как шёпот в бурю. А тёмный, властный шёпот, раздающийся из глубины его разума, становился громче, будто вытеснял его собственные мысли. "Ты всегда хотел силы, Арсений," — звучал голос, обволакивая сознание. "И вот она.

Возьми её." Он чувствовал, как эти слова корнями врастают в его разум, вытесняя сомнения и страх.

Арсений думал: если он не убьёт этого парня, то это сделают они. Живым ему всё равно не выбраться. Но если он откажется, то потеряет всё окончательно. Всё, ради чего он шёл этим путём. Что он скажет тем, кто, как и он, отдал свои жизни за его компанию, за их общее дело? Как он посмотрит им в глаза? Простить его они не смогут. Да и как он сможет просить у них прощения, если его поступок перечеркнёт всё, за что они боролись?

Он сам выбрал этот путь. Никто не принуждал его. Это была его воля, его решение. И теперь, на этой последней черте, какой смысл останавливаться? Если он отступит сейчас, всё окажется напрасным — и их жертвы, и его. Всё будет кончено. И не только для него.

Губы Вовы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но голос застрял в горле. Он только смотрел на Арсения, и в его взгляде было всё: страх, отчаяние, мольба... и что-то ещё. Этот взгляд словно вонзился в душу Арсения, и он почувствовал, как нечто ломается внутри, раскалываясь на сотни острых осколков.

Арсений медленно поднёс кинжал к горлу Вовы, осторожно проводя остриём по его шее. Лезвие скользило по коже с пугающей лёгкостью, будто не встречая сопротивления, проникая в плоть, как горячий нож в масло. Мир вокруг замер, поглощённый тягучим молчанием. Вова не издавал ни звука, не делал ни малейшего движения. Его глаза были широко раскрыты, устремлённые в пустоту, в них не было ни страха, ни боли — только бездушное спокойствие. Этот взгляд навсегда останется с Арсением, запечатлённый в его памяти, как яркий, несмываемый след, врезавшийся в сознание.

Каждая секунда тянулась с мучительной медлительностью, словно сама реальность решила заставить Арсения ощутить всю тяжесть содеянного.

Человек в красном подошёл ближе, держа в руках чарку, и наклонился над телом. Он поднёс чашу к ране, и кровь заструилась внутрь, густая и тёмная, словно вязкая тень. Жидкость заполнила чашу, медленно переливаясь через её края, оставляя багровые следы. Фигура в красном, не колеблясь ни на мгновение, подняла чарку к губам Арсения и, словно не замечая его сопротивления, поднесла её ближе.

— Пей, — произнёс голос, властный и тихий, как удар молота в гулком мраке.

Чарка коснулась его губ, и Арсений почувствовал запах железа, острый и обжигающий. Каждая капля, которую он делал, казалась выжигать изнутри последние остатки его человечности. Густая, тёплая кровь текла в его горло, оставляя металлический привкус на языке, словно метка, которую нельзя смыть. Она казалась живой — её тепло пронизывало каждую клетку его тела, обволакивая изнутри тёмной, непроглядной вязью.

Его горло сжималось от отвращения, но тело, продолжало делать глоток за глотком. Каждый новый прилив крови отзывался эхом в его голове, превращаясь в тяжёлый, медленно нарастающий гул.

— Пей, — повторил голос, теперь более тихий, но не менее неумолимый.

Каждая нота этого приказа казалась частью ритуала, который завершался внутри самого Арсения. Он чувствовал, как тепло распространяется по его телу, заполняя каждую жилу. Вкус крови, металлический и обжигающий, стал частью его, проникая глубоко в сознание, оставляя за собой тяжесть и болезненную ясность.

Когда чарка опустела, человек в красном снова наполнил её. Его движения были быстрыми и бесстрастными, будто всё происходящее было обыденным. Арсений машинально поднял руки, принимая чашу снова. Он пил. Его движения были механическими, лишёнными какого-либо сознания или эмоций.

— Нет... — прошептал он хрипло, но никто его не услышал. Его слова тонули в глухой тишине, которая, казалось, поглощала всё человеческое, оставляя лишь пустоту.

Когда всё закончилось, он поднял голову. Руки больше не могли держать кинжал, и он с глухим стуком упал на холодный каменный пол, разрывая тягостное молчание. Арсений поднял взгляд, но его глаза были пустыми. Его тело налилось тяжестью, словно свинцовая оболочка, лишённая жизни, сковывала каждое движение. Он чувствовал себя опустошённым, сломанным до основания. Его душа словно была вырвана, оставив внутри холодную, зияющую пустоту.

В этот момент перед глазами Арсения пронеслись образы, словно вспышки давно утраченного прошлого. Он видел себя, стоящего перед толпой своих сторонников, произносящего пламенные речи о свободе, справедливости, о новом будущем, которое они вместе могли построить. Их лица, полные веры и надежды, горели неподдельным энтузиазмом. Они смотрели на него, как на лидера, как на светоч, готовые следовать за ним в огонь и воду. Он чувствовал их поддержку, их готовность идти до конца ради его идей. Но эти образы тускнели на глазах. Они стали далекими, словно размытые видения, которые уносил порыв безжалостного ветра. Это больше не казалось реальностью. Эти идеалы, такие чистые и вдохновляющие когда-то, теперь были лишь бледным отголоском, эфемерным напоминанием о том, кем он когда-то был. И эта утрата — утрата себя — больно резанула по его душе, оставив глубокую рану.

Вокруг него люди в масках начали двигаться. Их шаги были медленными, размеренными, будто подчинёнными одному ритму. Они образовали вокруг Арсения замкнутое кольцо, а их голоса, шёпотом начавшие новую мантру, постепенно нарастали, заполняя всё пространство зала. Звук становился всё громче, проникая в каждую частичку воздуха, будто сам зал пел. Это звучало как провозглашение чего-то неизбежного, ритуального, как будто его существование было переписано новой реальностью.

Арсений чувствовал, как его тело становится тяжелее, а сердце начинает биться медленнее, подчиняясь этому зловещему ритму.

От пьедестала отделилась фигура в золотом. Она двигалась плавно и величественно, её шаги были едва слышны, но каждая её поступь ощущалась, будто глухой удар по земле. Когда фигура приблизилась к Арсению, зал замер. Она протянула руку, и в её ладони блеснуло кольцо. Тёмно-красный камень, словно капля запёкшейся крови, искрился мягким светом в полумраке.

Фигура взяла его за руку. Прикосновение было ледяным, как мрамор. Она аккуратно надела кольцо на его палец. В тот момент, когда холод металла коснулся его кожи, Арсений почувствовал странное, почти болезненное ощущение. Кольцо будто вросло в него, стало частью его самого. Камень пульсировал слабым светом, и с каждым этим пульсом Арсений ощущал, как в его груди отзывается эхом ритм, нарастающий из глубины. Свет камня поглощал окружающее сияние, казалось, что он вбирает в себя всё вокруг.

Кольцо было тяжёлым, не просто физически, а эмоционально. Оно давило, напоминая о совершённом. Груз этого кольца был больше, чем металл — это была его вина, его боль, его выбор. Арсений смотрел на него, и ему казалось, что оно нашёптывает ему слова: "Теперь ты один из нас. Ты потерял свою свободу. И она больше никогда не будет твоей." Эти мысли проникали в его сознание, как яд, вызывая горечь, от которой не было спасения. Это кольцо стало символом всего, что он потерял, и того, что никогда не вернётся.

Арсений закрыл глаза. Он попытался вспомнить, кем он был до этого момента. Образы прошлого скользнули в его сознании, но они расплывались, будто их стирала невидимая рука. Он искал внутри себя того Арсения, который когда-то мечтал о свободе, справедливости и лучшем мире, но всё это казалось иллюзией, туманом, растаявшим в лучах суровой реальности. В какой-то момент он даже попытался поверить, что это просто сон, ужасный кошмар, из которого он вот-вот проснётся. Но кольцо на его пальце, холодное, тяжёлое и неумолимое, напоминало: пути назад нет.

Тем временем вокруг него продолжался праздник. Смех, музыка, танцы, мерцание огней — всё это сливалось в хаотичный водоворот. Он видел радостные лица людей, слышал их весёлые крики, но не чувствовал ничего. Внутри него была только пустота. Люди обнимались, их маски отражали свет огней, их движения были плавными, но всё это казалось Арсению чужим, далеким, словно он смотрел на происходящее через толстое стекло. Его мир застыл. Всё, что он мог чувствовать, это бездонную тяжесть внутри себя, тяжесть, которую ничего не могло заполнить.

Он стоял неподвижно, как статуя, пока вокруг него продолжался этот чуждый праздник. Всё шло вперёд, но он застрял в этом моменте, в этой ледяной пустоте, которая не давала ему дышать, не давала ему думать.

К нему подошёл Кмир.

— Добро пожаловать в новый мир, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом.

Слова отозвались в Арсении пустым эхом, словно их значение терялось где-то в глубинах его сознания. Он хотел что-то сказать — возразить, закричать, выплеснуть хотя бы часть той боли и ярости, что бурлили внутри. Но горло пересохло, а голос исчез, словно его забрали вместе с чем-то гораздо более важным. Единственное, что он смог выдавить, — это тяжёлый, надрывный вздох, вырвавшийся из груди. Затем он едва заметно кивнул, сам не понимая, зачем. В этом жесте не было согласия — лишь безвольное принятие.

Кмир жестом предложил ему идти за собой. Они двинулись по коридору, уходя всё дальше от зала, в котором ещё звучала гулкая, безумная музыка праздника. Но с каждым шагом шум становился тише, постепенно растворяясь в звенящей, почти зловещей тишине.

Арсений шёл, как во сне. Всё вокруг казалось ему чужим. Даже его собственное тело. Он чувствовал себя словно в коконе, запертым в плотной, вязкой оболочке, которая отгораживала его от реальности. Каменные стены, освещённые тусклыми огнями факелов, будто сжимались вокруг, нависая, как гробницы. Свет факелов размывался, превращаясь в мрачные пятна, которые танцевали по серым стенам, создавая иллюзию бесформенных теней. Лица, мелькавшие в редких проходах, теряли чёткость, становясь безликими силуэтами. Всё звучало глухо, приглушённо, словно звук исходил из-под воды. Арсений шёл, но ему казалось, что земля под ногами исчезает с каждым шагом.

Кмир остановился у массивной двери, одним плавным движением распахнул её и жестом пригласил внутрь. Арсений шагнул за порог. Комната показалась ему пугающе знакомой. Это было то самое место, где он был до ритуала. Его вещи всё ещё лежали на своих местах, но теперь они выглядели чужими. Как будто они принадлежали другому человеку. Тому Арсению, которого больше не существовало.

— Садись, — сказал Кмир, указав на диван. Его голос был мягким, но в нём звучал едва уловимый оттенок насмешки. — В начале всегда тяжело.

Арсений послушно сел, не протестуя. Он опустил голову, уставившись в пол. Его руки дрожали, но он этого не замечал. Перед глазами всплывал один и тот же образ — лицо Вовы. Его глаза, полные ужаса и отчаяния, смотрели прямо на него. Этот взгляд врезался в сознание Арсения, как раскалённое лезвие, оставляя шрамы на его душе. Он ощущал, как страх и мольба Вовы словно накрывают его изнутри, вызывая невыносимую тяжесть. Это было больше, чем вина. Это было чувство, будто он утратил что-то важное, что-то человеческое.

Он пытался отогнать этот образ, зажмуривая глаза, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу. Но лицо Вовы не уходило. Оно осталось. Оно стало частью него.

Кмир стоял напротив, спокойно наблюдая за его борьбой. Его взгляд был холодным, изучающим.

— Ты чувствуешь это? — спросил он, наклоняясь чуть ближе. Его голос был медовым, тягучим, как яд, который постепенно проникает в каждую жилу. — Это вкус силы. Теперь ты действительно свободен, Арсений. Свободен от всех сомнений, от своих слабостей. Тебе остаётся лишь одно — идти до конца.

Арсений не ответил. Его руки продолжали сжиматься в кулаки, ногти уже оставили глубокие красные следы на ладонях, но он не чувствовал боли. Даже эта физическая реальность казалась ему далёкой, как будто она больше не имела значения.

— Это тяжело, я понимаю, — продолжил Кмир. Его тон смягчился, но в нём по-прежнему звучало хищное удовлетворение. — Но всё это часть твоего пути. Ты ещё не готов праздновать? — Он приподнял бровь, на его лице появилась лёгкая усмешка. — Ничего. Со временем ты поймёшь.

Арсений снова ничего не ответил. Он почувствовал, как его тело сковывает усталость, тяжёлая, всепоглощающая. Ему не хотелось ничего — ни говорить, ни думать, ни двигаться. Всё казалось бессмысленным.

— Ты заслужил отдых, — добавил Кмир после короткой паузы. Его голос стал почти заботливым. — Поспи. Твой первый сон за долгое время без кошмаров. Вспомни, каково это.

Эти слова, несмотря на свою обманчивую мягкость, звучали как приказ. Арсений послушно лёг на диван. Его движения были медленными, будто каждый жест требовал неимоверных усилий. Он закрыл глаза, и комната вокруг мгновенно утонула в тишине.

— Спи, — тихо произнёс Кмир. — У тебя впереди много работы.

Последнее, что Арсений услышал перед тем, как сознание погрузилось в тьму, был отдалённый звук шагов, исчезающих за закрывающейся дверью.