P.A.M.F.

Арсений резко проснулся, будто его вырвали из глубокой воды. Сердце гулко колотилось в груди, дыхание сбилось. На секунду ему показалось, что это был очередной кошмар, ещё один сон, из которого можно было вырваться. Но окружающая реальность быстро развеяла иллюзии. Всё было по-настоящему.

Он оглядел себя. На нём был строгий костюм, на ткани виднелись тёмные пятна, похожие на запёкшуюся кровь. Его взгляд остановился на кольце с кроваво-красным камнем. Камень пульсировал слабым светом, будто жил своей собственной жизнью. Это мерцание гипнотизировало его, заставляя застыть на несколько секунд. Арсений медленно опустил голову, чувствуя, как грудь сжимает гнетущее, давящее чувство. Всё происходящее казалось ему чужим, но это не облегчало тяжести.

Его размышления прервал тихий скрип двери. В комнату вошёл Кмир. Его шаги были мягкими, но уверенными, а лицо оставалось непроницаемым, как всегда.

— Вставай, — произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом. — Пора. Я покажу тебе кое-что.

Кмир не стал дожидаться ответа. Он развернулся и направился к выходу, его красный плащ едва заметно колыхнулся при движении.

Арсений поднялся с дивана. Он чувствовал, как его тело стало тяжёлым, как будто каждый мускул требовал огромных усилий, чтобы сдвинуться. Он двинулся следом за Кмиром, словно автомат, не задавая вопросов, не проявляя сомнений. Ему казалось, что собственная воля оставила его, оставив вместо себя пустую оболочку.

Коридоры катакомб тянулись бесконечной чередой поворотов, погружая его в лабиринт, из которого, казалось, не было выхода. Воздух становился всё плотнее, как вязкая пелена, проникающая в лёгкие. Он был влажным, насыщенным запахом сырости и старой плесени. Арсений старался дышать медленно, чтобы не задохнуться.

Стены, покрытые пятнами и трещинами, словно сжимались вокруг него, угрожая сомкнуться. Лёгкое дрожание света от факелов усиливало это чувство. Тени, пляшущие на неровных камнях, напоминали искажённые фигуры, живущие своей собственной жизнью. Иногда ему казалось, что эти тени следят за ним, наблюдая из уголков, но каждый раз, когда он поворачивал голову, видел лишь пустоту.

Кмир шёл впереди, его шаги звучали ровно, с пугающей размеренностью, отстукивая свой ритм по каменному полу. Арсений же двигался медленно, его ноги казались будто чужими. Мысли в его голове путались, цепляясь одна за другую, как рваные нити. Он не понимал, куда его ведут, и, если быть честным, ему уже было всё равно. Всё, что он ощущал, — это вязкая усталость и глухое чувство безнадёжности, которое сковывало изнутри.

— Где мы? — наконец произнёс он. Его голос звучал глухо, словно утопал в тяжёлом воздухе.

Кмир не обернулся.

— Скоро узнаешь, — бросил он коротко. Его слова прозвучали так, будто дальнейшее объяснение не имело значения.

Арсений замолчал. Ему и вправду больше не хотелось спрашивать. Что бы ни ждало его впереди, он уже знал, что это будет ещё одним звеном в цепи тьмы, обвившей его жизнь.

Наконец, они остановились у узкого прохода, который вёл в тёмное, сырое помещение. Темница. Арсений почувствовал, как его тело невольно напряглось. Пол из грубого камня был покрыт пятнами сырости, ржавые решётки, словно выбитые временем.

Кмир открыл решётку, и Арсений шагнул внутрь. В центре комнаты, на холодном грязном полу, лежали трое подростков. Их худые, осунувшиеся лица казались бледными, как мел. Глаза были закрыты, но их тихое, сбивчивое дыхание выдавало, что они ещё живы. Хотя выглядели они скорее как тени, чем как живые существа.

Арсений остановился. Его взгляд застыл на подростках. Он узнал их. Это были друзья Вовы. Те самые, которых он видел рядом с ним в тот день, когда всё ещё казалось нормальным. Эти лица словно обрушились на него каменным градом, вызывая острый укол вины и боли.

— Они пришли сюда сами, — раздался спокойный голос Кмира. Его интонация была такой же бесстрастной, как всегда, будто происходящее было лишь частью рутинного механизма. — Искали своего друга. И нашли это место.

Арсений не мог оторвать взгляд от подростков. В его голове всё ещё звучали эти слова: "Сами пришли". Они выглядели такими хрупкими, как стекло, готовое разбиться от любого прикосновения. Что же будет с ними дальше?

— У тебя есть выбор, — продолжил Кмир, глядя прямо на Арсения. Его глаза, холодные и проницательные, как ледяные кинжалы, вцепились в него. — Первый: их убьют. Второй: ты берёшь их под свою защиту. Но тогда они становятся твоей ответственностью.

— Что? — прохрипел Арсений, словно воздух с трудом вырывался из его лёгких. Его голос дрогнул, а слова едва слетели с губ.

Кмир слегка наклонил голову, как будто хотел подчеркнуть, что у него действительно нет другого выхода.

— Это твой выбор, Арсений, — повторил он, на этот раз с лёгким оттенком насмешки в голосе. — Никто другой не примет это решение за тебя.

Арсений посмотрел на подростков. Они выглядели молодыми, испуганными, но ещё не сломленными. Несмотря на их бледные лица и опустошённые тела, в их облике всё ещё был какой-то намёк на жизнь. Они напомнили ему самого себя. Напомнили о том, кем он был когда-то, до всех этих событий. Тот Арсений верил в справедливость. Он верил, что мир можно изменить. Эти подростки были такими же, как он тогда. Но они ещё могли бороться, могли жить, надеяться, мечтать. Они ещё не пересекли ту черту, с которой не было возврата.

"Я уже прошёл этот путь, — подумал он. — Они не должны."

Он с трудом набрал в грудь воздуха и выдавил слова, которые словно придавливали его своим весом:

— Пусть они живут.

Кмир слегка кивнул, будто соглашаясь с чем-то очевидным.

— Как скажешь, Арсений. Как скажешь, — его голос звучал почти равнодушно, словно это решение не имело для него никакого значения. Он повернулся к двери. — А теперь возвращайся. Праздник только начинается.

Арсений остался стоять на месте. Его взгляд снова упал на подростков. Чувство вины и тяжести ударило с новой силой. Он почувствовал, как этот груз пронзает его до глубины души, оставляя болезненный след.

— Простите, — прошептал он едва слышно, его голос дрогнул. Он не знал, услышат ли они его. Или поймут.

Сделав шаг назад, он отвернулся. Оставив подростков позади, он направился к выходу. Его шаги отдавались гулким эхом по каменному полу, каждая нота звучала как стук молота, прибивающего его к этой новой реальности. Каждое движение давалось с трудом. Тяжесть сегодняшних решений, всей этой ночи, всех событий последних дней висела на нём, как невыносимый груз, сковывая его плечи, затрудняя дыхание.

Путь обратно через коридоры казался бесконечным. Арсений не чувствовал ничего, кроме этой всепоглощающей тяжести. Казалось, она стала частью его самого, его новой сущности.

Когда Арсений вернулся в зал, праздник разгорался, словно безумный костёр, питаемый хаосом. Люди в масках кружились в танце, их движения были резкими, неестественными, словно марионетки, управляемые невидимыми нитями. Гул смеха, громкие голоса и звон кубков сливались в единый какофонический поток, от которого хотелось закрыть уши. Красное вино — или, может быть, вовсе не вино — казалось густым, почти как кровь. Оно стекало по краям кубков, оставляя липкие багровые пятна на руках и одежде. Свет от дрожащих факелов танцевал вместе с гостями, превращая их тени на стенах в уродливых, почти чудовищных существ.

Арсений стоял в стороне, неподвижный, как статуя, не способный ни смотреть, ни отворачиваться. Это зрелище не вызывало в нём ничего. Ни отвращения, ни страха, ни любопытства. Для него всё это стало безликой маской, за которой скрывалась пустота. В каждой фигуре, в каждой маске он видел самого себя. В каждом смехе — своё отчаяние. В каждой пляшущей тени — собственную изломанную душу.

Зал кружился перед его глазами, звуки становились оглушительным гулом, который разрывал его сознание. Но он не был частью этого праздника. Его часть давно закончилась.

Теперь осталась лишь пустота.

Эта пустота заполняла его изнутри, но не болью и не страхом. Это было нечто холодное, лишённое эмоций. Это было равнодушное принятие. «Теперь это моя жизнь», — подумал он, глядя куда-то в пол. Сопротивляться было бесполезно. Уходить было некуда. Единственное, что осталось, — это идти вперёд. Шаг за шагом, по этому тёмному пути.

Кто-то внезапно сунул ему в руки кубок. Тёмная жидкость внутри блестела, отражая слабое пламя факелов. Она выглядела тяжёлой, почти густой, как масло. Он не хотел пить. Но сделал это. Горечь обожгла горло, словно огонь, заставляя внутренности перевернуться. На языке остался металлический привкус, от которого хотелось сплюнуть. Но вместо отвращения он ощутил только тихое, ледяное осознание того, что он сделал. Этот вкус напомнил ему о том, что он потерял.

«Я всё ещё верю в свободу», — подумал он, сжимая кубок. Ему хотелось верить в эти слова. Пустота внутри начинала наполняться чем-то новым. Не надеждой, не теплом, а ледяной решимостью. «Свобода», — сказал он себе, глядя на кольцо, которое слабо пульсировало на его пальце, будто живое существо. Камень, кроваво-красный, отбрасывал слабый, гипнотический свет. — «Она ранит. Она требует жертв. Но она всегда сильнее любых цепей».

Арсений отдал кубок первому встречному, даже не глядя на его лицо, и вышел из зала. Праздник за его спиной продолжался, но звуки постепенно стихали, сменяясь тишиной холодной ночи. Воздух снаружи был острым, словно лезвие ножа, свежим и разрезающим кожу. Этот холод пробирал до костей, но он был странно желанным. Он напомнил Арсению, что он всё ещё жив.

Небо над ним было затянуто тьмой, но сквозь неё пробивались звёзды. Они светились, далёкие, недостижимые, как и его мечта. Но в этом мерцании было что-то обнадёживающее, что-то, что заставляло сердце биться чуть быстрее. Он поднял голову, позволяя холодному ветру остудить лицо. Этот ветер был как новая страница, на которой он ещё не знал, что написать.

«Свет всегда начинается с тьмы», — подумал он, глядя на кольцо. Камень пульсировал в такт его сердцу, с каждым ударом напоминая о его новом статусе. Эти цепи, казалось, сжимались всё сильнее. Но Арсений больше не боялся.

Теперь он знал. Даже если его тело будет сковано, его мысли останутся свободными. Даже если путь окажется самым трудным, он всё равно найдёт выход. Даже если придётся отдать свою жизнь. Он принял это.

Он не обернулся, уходя всё дальше от зала, но знал, что Кмир смотрит ему вслед. Его взгляд не был угрожающим или насмешливым. Это был взгляд ожидания.

«Он хочет, чтобы я стал тем, кем он меня видит», — подумал Арсений, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — «Но я пойду своим путём».

Ветер усилился, словно откликаясь на его мысли. Он принёс с собой шёпот, едва слышный, но отчётливый. Шёпот, который казался одновременно чужим и его собственным.