Глава 14

– Папа! – я кричала во все горло. Холодный воздух врывался в мои легкие, от чего донимал кашель.

– Папа! – я мчалась на аэрогасте, сжимая кожаные ремешки. Хо, увидев крышу родного дома, ускорился.

Я кричала достаточно громко и все ждала, что отец выйдет мне навстречу. Но ошиблась. Дверь никто не открыл, никто не вышел на крыльцо.

«Может быть он занят. Или прикорнул посреди дня, как это обычно бывает».

– Папа! – уже с ноткой волнения крикнула я, слезая с влажной спины зверька.

Хо прошел первый, нагло оттолкнув меня. И он же первым нашел отца. Бледного и изнеможенного, лежавшего на кровати. Мужчина раскрыл стеклянные глаза и улыбнулся. Очень вымученно и неестественно.

Я припала к изголовью.

– Как тебе мореходство, милая? – говорил он так, словно был абсолютно здоров.

– Что с тобой папа? Ты болен? Как давно? Ты говорил с врачом? – одной рукой я щупала горящий лоб отца, а другой прикрыла рот от ужаса.

– Я был у врача недели две назад, когда еще был в состоянии передвигаться. – отец замолчал.

– И что? Что он сказал?

– Сказал, что шансов на выздоровление нет. Зацепила какая-то жуткая зараза. Видимо когда был в Ванханделле последний раз. – он протянул руку. Я вложила в нее свою. – Я боялся, что мы не попрощаемся.

– Не говори так. Наш местный врач глуп, как иглоносы, приплывающие с осенним ветром. Руфус еще в порту. Мы немедленно отчалим в Веду. Там тебе окажут помощь, папа.

– Кстати, как дела у Руфуса? – я видела, как тревожат отца мои слезы. Тревожат больше, чем его недуг и чем что-либо вокруг. Я заглянула в его глаза и увидела спешно уходящую жизнь. С каждым вздохом ему становилось все труднее говорить. Взгляд мутнел. Он не плакал. Никогда не плакал. Хотя, должно быть, лишь раз, о котором мне рассказывали.

– У Руфуса... хорошо, папа. Ты знаешь Тартуса?

– Конечно знаю.

– Долгая история, но теперь дядя будет растить его дочь, Эстерику. А ведь никто даже не знал, что у того есть дочь. – я улыбнулась сквозь соленую завесу. Сама не знаю почему. Кажется, это было прощание. Но отцу стало легче. Я прикусила язык, спасаясь от своих черных мыслей.

Чувствовалась прохлада. Мерз нос, руки и ноги. Кружилась голова. Слабело тело. Я погружалась в хандру.

И тут голос. Такой жуткий и пугающий. И такой знакомый. Теперь я знала. Он завет меня. Нуждается во мне так же, как я в нем. А я ведь и правда нуждаюсь. Нуждаюсь больше, чем когда-либо. А еще я нуждаюсь в ней.

– Папа, ты должен мне кое-что пообещать.

– Боюсь, моя милая, я уже ничего не могу пообещать.

– Нет, папа. Ты ДОЛЖЕН мне кое-что пообещать. Обещай, что дождешься меня. А я в свою очередь обещаю, что буду бежать как можно быстрее и кричать как можно громче. И Хо, уж поверь, обещает мчать не жалея лап.

Я не дождалась ответа. Одним махом заскочила на спину ошеломлённого зверька и понеслась.

В этот хмурый осенний день лес на удивление жил. Возможно, он жил лишь во мне. Но сейчас я взывала его о помощи. Просила дать мне силу увидеть то, что ни один путник, ходивший по этой единственной безопасной тропе сотни раз, не видел. И вот, бесстрашно углубляясь в чащу, моя мольба была услышана.

Замшелый домик освещал один единственный луч солнца. Вокруг ни единой души. Но лишь на первый взгляд. На взгляд охотника, пришедшего за пернатой добычей. Или ботаника, изучавшего местную флору. Или торговца, сошедшего с пути в поисках ручья пресной воды. А я же не являлась ни одним, ни вторым и даже не третьим. Я была лесницей, чья душа мешалась с душой Дремуха. И сейчас я смотрела глазами птиц, рыб и зверей. Я видела тень, что носилась по ветвям, и огоньки, что внимательно наблюдали за мной.

– Медея! – ничего. Искры глаз исчезли.

– Медея! – тишина. Тень больше не металась. Притаилась.

– Медея, ты нужна мне! Я нуждаюсь в тебе так же, как Дремух нуждается в нас! И я нуждаюсь в тебе так же, как ты во мне! – словно заклинания проговаривала я.

Листва под ногами едва шелохнулась. Она сняла капюшон и, покрывавший нос и губы, темный платок. Она обратилась не ко мне, а к Хо.

– Осилишь нас двоих, милый? – она улыбнулась.

Я чувствовала напряженные мышцы зверька. Но тот бежал. Бежал быстро и самоотверженно, чему я буду до конца жизни благодарна.

Лишь сейчас, когда мы опустили ноги на землю, я заметила сумку под плащом лесницы, перекинутую через плечо.

– И тот сказал, что шансов на выздоровление нет, – пересказывала я слова отца по пути к кровати.

Йордон, совсем серый и безжизненный, тяжело дышал, отвернув голову к стене.

– Папа, я привела лекарку. Она поможет. Папа? – он едва пошевельнул указательным пальцем. На большее он был не способен.

Лесница быстро сняла суму и присела около больного. Я увидела странную кашу эмоций на ее лице, когда та повернула голову отца к себе. Кажется, там была и печаль, и радость, и злость. Она поджала губы, прикрыла глаза, из которых полились слезы.

– Таури, согрей воды и подай мне ступку. – выдавливала слова лесница.

– Ему станет лучше?

– Я сделаю все возможное и невозможное, пожалуй, тоже.

Следующие часы отец не просыпался. Мы носились с какими-то травами, порошками, жидкостями и мазями. Поили чем-то отвратно пахнущим и растирали что-то мерзко-липкое.

– Это все. Все, что я могу. Остается только ждать.

Еще с пол часа я сидела в кресле, пока усталость не победила и не провалила в сон. Последняя картинка застыла перед глазами: лесница сидела около отца и гладила его по горячей голове, шепча себе что-то под нос. Иногда она всхлипывала и прикрывала лицо рукой, за которой виднелись поблескивающие струйки слез, а иногда содрогалась от внезапно накатившего смеха.

Сквозь сон послышался голос.

– Знаешь, Таури, я ведь не волшебница и сама иногда удивляюсь, что может сотворить вера.

Сколько я спала – неизвестно. Что произошло за это время – также неизвестно. Известно лишь то, что когда я проснулась, Йордона и Медеи в комнате не оказалось. На затекших ногах я выбежала во двор. Солнце катилось к горизонту по алому небу, ветер щекотал оголенные щиколотки, сверчки распевались в пахучем молочнике.

Отец с Медеей сидели поодаль от дома. Я разглядела лишь их силуэты, подсвеченные золотыми лучами. Они долго говорили. Время от времени их плечи подрагивали. Не знаю только от слез или смеха.

Позже перед ужином я впервые обняла свою мать. Впервые за всю жизнь почувствовала прикосновения ее рук и губ. За столом отец все корил себя за ошибки прошлого.

– Ах, Медея! Если б я тогда не поддался чувствам и прочесал весь лес...

– То никого бы там не нашел. После пережитого я подскакивала от каждого шороха и пряталась в земле. Иногда даже буквально.

– Я так виноват перед тобой, дорогая.

– Я буду всю жизнь обязана тебе за нашу дочь. Спасибо, что позаботился о ней.

– Разве я мог иначе?

Я сразу и не заметила, что мама (боже, а ведь и правда мама) плачет.

– Медея! – отец прижался к ней, что-то прошептал.

– Какое-то время я бродила там, где горела земля. Наблюдала, как отчаявшиеся лесницы отправляли свои души вслед за погибшими. Среди них были и те, кого я знала. – Медея уже не сдерживала своих эмоций. Зарылась в папину шею и вопила так, словно все происходило только вчера. – Я смотрела как они умирают, понимаешь? И не заговорила ни с одной из них! А затем хоронила, будто это было в порядке вещей. Мой привычный ежедневный ритуал – закапывать в пепле подруг! И я завидовала им, Йордон, но не могла поступить так же! Я думала о тебе и моей малышке дни и ночи напролет. Не могла уснуть, ведь боялась увидеть кого-то из вас во сне.

– Во сне? – прервала я.

Медея вытерла покрасневшее лицо рукавами.

– Когда лесница теряет по-настоящему дорогого человека, он начинает ей снится. И сны эти бывают очень жестокими и реалистичными. Лесницы, что потеряли своих близких на войне сходили с ума от тех снов. Поэтому я не винила их за непростое решение...

Дальше я их не слушала. Лишь бесцеремонно рассматривала маму, запоминала образ. Пыталась заполнить пробелы. Запечатывала в те моменты памяти, где ее на самом деле не было. Вот отец учит меня пользоваться серпом (а мама залечивает первые ранки). Вот отец (с мамой) плетет корзины, пока я любуюсь облаками. Вот мы с Икке перелистываем страницы книги за большим столом, пока отец (и мама) спорит с пьяницей про какую-то чепуху.

А ведь я встретила ее много раньше. И она услышала мое имя... И поняла. Но почему тогда ничего не сказала? Почему просто отпустила? Неужели она подумала, что это лишь совпадение?

– Медея. – не решилась назвать ее мамой.

– Да?

– Почему ты выбрала такое имя для меня?

– Таури значит дочь леса. Обычно это имя дается тем лесницам, кому заведомо придется разлучится с домом. Я надеялась, что так лесу будет легче найти тебя. Знала б ты какое имя собирался дать тебе отец – сущий кошмар. – женщина засмеялась и слегка толкнула папу в плече. Тот расплылся в улыбке.

– А тучи то чернеют, скоро закапает дождь. – Йордон заразительно зевнул.

Лесница повернулась к окну и всмотрелась вдаль.

– Пора нам всем отдохнуть. Я уберу со стола, не утруждайся, дорогая.

Мне показалось, что Йордон поразительно быстро осознал, что его возлюбленная жива и теперь рядом с ним. Может быть, так на нем отразился шок. Может он просто мастерски скрывал свои эмоции.

Когда отец не видел, лесница обернулась ко мне и шепотом пролила:

– На самом деле осень будет сухой и дождь едва ли промочит землю.

Я посмотрела в то же окно и запомнила каждую деталь пейзажа. Так выглядит грядущая сухая осень.

***

Мне не спалось. Я уверенна, что в эту ночь не спалось всем. Даже Хо, заядлый соня, нервно махал хвостом.

Я чувствовала пустоту от эмоций, которых не смогла ощутить в детстве. Несколько раз мне представлялось появление матери. Я думала, что однажды она взойдет на нашу веранду и я услышу стук каблуков по дереву. Я сразу пойму. Выбегу на улицу и кинусь в объятия женщине, что являлась бы моей матерью. И все встало бы на свои места. Так представляла в детстве. Затем я надеялась узнать ее в чужих. Надеялась, что однажды я всмотрюсь в лицо какой-нибудь прохожей дамы и увижу маму. О ее смерти я никогда не думала. Словно не воспринимала саму суть смерти всерьез. С возрастом мне все-таки пришлось поверить, но это детское ожидание чуда все же теплилось во мне. И должно быть потому в юном возрасте я обрела своего собственного бога, обращая в трудные моменты глаза к небу и шепча к маме. Я ни о чем ее не просила, не молила о помощи. Я просто говорила с ней, желала хорошего дня и обещала, что вернусь вечером, когда перед сном снова взгляну в сияющий небосвод. И вот однажды, будучи уже постарше, я не сдержала обещания и покинула спасительный домик меж звезд.

Я не чувствовала, что все стало на свои места. Пустоты не затянулись и дыры не запечатались. Теперь, когда мама рядом, в груди болело еще больше. Словно однажды меня выбросили на улицу, а через много лет подобрали назад.

Но я не торопилась. Оставила это дело времени, как бы посоветовал дядя.