глава 2

Письмо в молоке

Айгуль всегда пахла хлебом и мятой. Она входила в дом, как сквозняк — лёгкая, тёплая, с немного беспокойным взглядом, будто что-то забыла в другом месте. На ней было светло-жёлтое платье в цветочек, волосы заплетены в косу, из которой, как обычно, выбивались непослушные пряди.

Диляра открыла дверь, как только услышала быстрые шаги по лестничной площадке. На лице Айгуль сияла широкая улыбка, в руке — тетрадный лист, сложенный вчетверо.

— Она ждёт тебя, — тихо сказала Диляра, приглаживая платок. — Только потихоньку. Сегодня ей больно.

Айгуль кивнула и вошла в комнату Эсфиры почти на цыпочках.

— Асик... — она присела рядом на кровать и аккуратно погладила подругу по волосам. — Привет, родная.

Эсфира открыла глаза. Лицо её было бледным, губы — сухими. Но в глазах что-то зажглось, как только она увидела Айгуль. Не радость — нет. Надежда.

— Привет... — почти шёпотом.

— Принесла тебе кое-что. — Айгуль показала письмо. — Писала всю ночь. Хотела тебе вчера принести, но мама меня не пустила. Дождь был.

Эсфира села медленно, с усилием. Она взяла письмо, прижала к груди. Бумага пахла духами Айгуль и капелькой мандаринового крема.

— Прочтёшь? — прошептала она.

— Конечно, — Айгуль осторожно развернула лист и начала читать:

> "Когда ты спишь, на подоконнике сидит Бог.Он не старик и не свет — он просто тихий.Он смотрит, дышит, шепчет тебе сны.Он держит тебя за плечо, когда ты боишься умереть.Ты не видишь — но он рядом.Ты не слышишь — но он шепчет тебе: "Дыши".

Эсфира тихо всхлипнула. Это не был рыдание. Это было дыхание, которое застряло между болью и облегчением.

— Я... я всё время думаю, — проговорила она с трудом, — что если однажды я просто не проснусь — никто и не заметит. Все будут жить. Дышать. Улыбаться...

— Не смей так говорить, — резко прервала Айгуль, и голос её вдруг стал твёрже. — Мы живём, потому что ты жива. Ты — как стержень, Асик. Тонкий, ранимый, но ты держишь нас всех. И Марата. И Вову. И даже Диляру. Ты не представляешь, как сильно тебя любят.

Эсфира отвела взгляд. За окном летал белый пух — может, от тополей, может, просто откуда-то с неба. Он падал медленно, как в молоке.

— А если я не смогу? Если... если я останусь в этой коляске навсегда? Если я так и не поцелую никого? Не стану женщиной? Не узнаю, каково это — когда кто-то держит тебя, а тебе не страшно?

Айгуль не знала, что сказать. Молча обняла подругу, крепко-крепко. Так, как обнимают перед боем. Или перед концом. Или — перед надеждой.

— Ты всё узнаешь, Асик. Всё будет. И кто-то обязательно влюбится в тебя — не жалостью. А — как в огонь. Я это чувствую.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебя люблю. А если я могу — значит, сможет и кто-то другой. И он обязательно найдёт тебя. Даже если ты будешь спрятана в самой глубокой тени.

Из кухни доносился голос Марата — ругался с Вовой из-за чего-то смешного. Смех в коридоре. Эхо старой жизни. А в комнате — две девочки, которые рано выросли. Одна — без ног, другая — без страха.

И пока Эсфира снова не уснула, Айгуль сидела рядом, держа её за руку.