глава 1

Клетка под хрустальной люстрой

Комната Эсфиры всегда была наполнена мягким светом, даже когда за окном гремели тучи. Шторы — полупрозрачные, цвета растаявшего зефира, плавно колыхались от лёгкого сквозняка. На стенах висели фотографии: детские, семейные, и одна — старая, пожелтевшая — где мама держала её на руках, ещё младенцем. В том снимке Эсфира была здорова. Или хотя бы — казалась.

Она лежала на кровати, тихо, не шелохнувшись. Носок свисал с пальца ноги — розовый, с маленьким зайчиком. Рядом, как уродливая тень, стояла инвалидная коляска. Она будто следила за ней. Молчаливо напоминала.

Эсфира её ненавидела.

Не потому что она неудобная — хотя и это правда. А потому что с её появлением исчезло всё детство. Не было ни шлёпающих босиком шагов по лужам, ни утренников, ни школьной суеты. Не было той беззаботной, шумной жизни, в которой можно падать, бегать, скакать, не думая, что завтра тебя снова увезут в больницу под капельницу.

Она сжала пальцы. В бинтах, как обычно — один был слегка пропитан кровью. Опять укусила, когда случился тот шум внизу. Кто-то уронил кастрюлю, и в Эсфире будто всё оборвалось.

Мама — Диляра — сидела в кухне, тихо нарезая клубнику. Иногда она пела. Голос у неё был, как у колыбельной — ласковый и убаюкивающий. Марат в это время читал газету, развалившись на диване, босиком, в шортах и с сигаретой в пальцах, которую он ловко прятал, когда слышал шаги мамы. Вова сидел на подоконнике, покачивая ногой, смотрел в окно — будто что-то выслеживал, как всегда. С улицы доносился детский смех, запах сгоревшего шашлыка, где-то хрипел магнитофон.

— Мама... — тихо позвала Эсфирь, совсем едва.

Диляра, услышав, сразу отложила нож и направилась в комнату дочери, поправляя платок. В её движениях не было спешки, но была такая любовь, которую не прячут.

— Котёнок мой... Что, солнышко?

Эсфира молча кивнула на коляску. В глазах — всё сразу: злость, обида, беспомощность.

— Я... я не хочу её видеть. Убери её, мам...

Диляра подошла ближе, села рядом, взяла Эсфиру за пальцы — осторожно, чтобы не испугать, чтобы не спровоцировать. Ласково провела пальцами по бинтам, не спрашивая ничего. Только выдохнула:

— Хорошо. Я поставлю её в кладовку. Ты сильная. Моя звёздочка.

Дверь резко приоткрылась. Без стука, как всегда — Марат. В руке — пакет с апельсинами, второй — с пирожками. На лице — хмурая забота.

— Ела? — спросил он, будто допрашивал.— Не хочу.— Не спрашиваю, хочу или нет, — он подошёл ближе, поставил пакет на тумбу, глядя прямо в её глаза. — Ешь. Потом спать. Потом я тебе музыку включу. Пойдёт?

Эсфира чуть улыбнулась. Её брат был бурей, огнём, взрывом. Но она его любила. Безумно. Он никогда не знал, как говорить нежно — но знал, как защищать.

За ним, молча, появился Вова. Он только бросил взгляд на сестру, чуть кивнул, как будто проверяя: жива, дышит, цела. Всё. Больше не надо. Он сел рядом с кроватью, начал чинить её старую музыкальную шкатулку.

— Котик наш, — пробормотал он, не поднимая взгляда. — Надо бы тебе в парк. На улицу. Айгуль скоро зайдёт.

— Гуля?.. — голос Эсфиры вдруг стал мягче. — Она придёт?

— Угу. Сказала, принесёт тебе письмо. Опять какие-то стихи писала. Ты ж у нас теперь поэтесса.

Эсфира опустила глаза. Да, она писала. Каждую ночь. О страхе, о ветре, о руках, которые нельзя держать. И — о ком-то, кого она видела во сне. Он был яркий, живой. И она всегда просыпалась с сердцем в горле. И с мыслью, которую никому не решалась сказать:

«Он... дотронулся — и мне было не страшно».