Воспоминание

Утро началось, как обычно, но с новыми деталями, к которым я никак не могла привыкнуть.

Я проснулась от запаха жареного лука. На кухне стоял тот самый омлет с зеленью — с хрустящей корочкой по краям, точно как я люблю. Апельсинчик, развалившись на подоконнике, тщательно вылизывал лапу с таким видом, будто лично руководил процессом готовки.

— Ты умеешь читать мысли? — спросила я, тыкая вилкой в идеально свернутый омлет.

Он стоял у плиты, Его силуэт колебался в утреннем свете, как мираж.

— Нет. Просто наблюдаю. Ты трижды за последнюю неделю вздыхала, проходя мимо кафе с омлетами.

На гладильной доске висела моя любимая рубашка — с крошечными вышитыми цветами по воротнику. Я провела ладонью по ткани: идеальный шов, ни единой складки. Будто её не носили, а только что достали из коробки с надписью «аккуратная жизнь». Даже пар от неё пахнул не утюгом, а... дождём?

— А это? — я подняла бровь в Его сторону.

— Угадал? — в Его голосе прозвучала та самая ухмылка.

— Псих.

Напоследок я потянулась к зеркалу поправить чёлку и... поймала себя на улыбке. Непроизвольной, лёгкой, но своей.

Звонок тётки врывается в тишину.

— Как твой переезд на новое место, золотце? — её голос сочился сарказмом, словно растопленная глазурь тёмного шоколада — сладкий, но с горьким послевкусием. Я представила, как она сидит в своём кресле с высокой спинкой, обтянутом кожей того самого оттенка «кровь быка», который так любил отец перед тем, как...

— Всё прекрасно, — мои пальцы сжимают телефон так, что хрустит чехол. Тётя — последняя ниточка к родителям. В голове всплывает та ночь: они погибли в переулке за рестораном, куда пришли отметить годовщину. Бандит требовал кошелёк, но отец... отец всегда был упрям. Мама бросилась между ними. Выстрелы. Крик. А потом — тишина, которая длится уже год.

— Ой, да неужели? — тётя фальшиво ахнула. — А то я уж думала, ты там одна, как перст... 

Я не говорю, что «одна» — понятие растяжимое. Особенно если за твоим плечом дышит кто-то, кого не видят другие.

— Ох, и кстати, ты не забыла скинуть деньги на цветочки для могилы отца? 

М-м, а вот и начинка. Кислая и горькая. Я представила, как эти деньги — последние из моей чёрной копилки — превратятся в бутылку дешёвого вискаря, от которого у отца когда-то пожелтели зубы. А цветы... Какие, к чёрту, цветы? Он их ненавидел. Ей просто нравилось, когда под боком есть отродье, из которого можно выжимать последнее, давя на чувство вины. «Это ты виновата, что отец умер!» Меркантильная мразь. Ну не правда ли?

— У меня сейчас проблемы.

Тишина в трубке густеет:

— Так значит, твой отец — это не твоя проблема?

Я зажмурилась. В висках застучало: «Твоя вина, твоя вина, твоя...»

— Я не об этом, — попыталась вставить я, но голос прозвучал слишком тихо. — Я могла бы сама сходить...

Но она бросила вызов, даже не дав мне закончить. Всё как всегда.

Настроение рухнуло куда-то вниз, застряв между плинтусом и слоем пыли, который я так и не вытерла. Но ноги уже несли меня вперёд — быстрее, резче, почти бегом — будто можно было убежать от этого комка жгучей горечи под ребрами.

Офис. Работа. Нормальность.

Коллеги перешептывались за моей спиной. Давид бросил многозначительный взгляд, но сегодня даже его уколы не задевали. В голове звенела одна единственная мысль: «Она права. Это твоя вина».

Вечер.

Ноги сами привели меня в булочную. Теплый запах дрожжей и корицы обнял, как старый друг.

— О-о, да ты сегодня повеселела! — продавщица щелкнула кассой, её красные ногти мелькнули, как спелые вишни.

Я моргнула. «Повеселела?»

— Видно же! — она протянула багет, и хрустящая корочка рассыпалась у нее в пальцах. — Глаза горят, спина прямая. Не то что в прошлый раз: ты пришла, будто тебя по полгода не кормили.

Я машинально потрогала свое лицо.

— Да... наверное, — отвечаю я, и вдруг поняла — улыбка далась без усилий.

— Не скромничай! — она хитро подмигнула, протягивая сдачу. — Я рада, что ты забыла тот случай.

Улыбка застыла, натянутая, как резиновая маска. Но глаза... глаза, должно быть, выдали всё.

Я выхватила багет, швырнула деньги на кассу и выскочила на улицу, не попрощавшись.

Мир давил.

Словно невидимые руки складывали камни мне на грудь: тётка с её ядовитым «золотцем»; продавщица с её дурацким «забыл ли», даже уличный фонарь; мигавший над головой, кажется подмигивал: «Ну что, вспомнила?»

А разве я забыла? Как можно забыть эти перешёптывания за спиной: «Слышали, она опоздала... Если бы предупредила...»

Я не забыла!

Закопала это глубоко внутри, под пустыми улыбками и вечным «всё нормально». Но сегодня кто-то разворошил рану — будто ткнул палкой в муравейник, чтобы посмотреть, как я задохнусь в собственном яде.

— Все будто сговорились! — прошипела я, и дверь захлопнулась с таким грохотом, что Апельсинчик метнулся под диван, оставив на полу следы мокрых лап — то ли от воды, то ли от испуга.

— И ты за своё! — ключи звякнули о паркет, подпрыгнули и закатились под тумбу.

Они звякнули неестественно громко, отражаясь эхом по коридору.

Я рухнула на колени, и удар о пол отдаётся глухим эхом — боли нет, только онемение. Глаза уставились в щели между досками паркета, а вместо них видели тот вечер:

«— Ты же понимаешь, проект срочный? Мне нужно ехать сейчас!»«— В такую погоду? Посмотри на улицу!»

Голоса сплетались в жужжащий рой, пока в висках не начало стучать: «Твоя вина. Твоя вина. Твоя—»

Прикосновение.

Тёплая ладонь легла на затылок, пальцы впустились в волосы — осторожно, как если бы разглаживая спутанные мысли.

— Довольно, — Его голос прозвучал не внутри головы, а снаружи, что было ново.

Я подняла глаза. Он сидел рядом на корточках, Его силуэт наконец приобрёл чёткость — медовые глаза, тень ресниц, даже морщинки у рта.

— Ты...

— Я здесь, — Он поднял мои ключи, и они повисли на Его пальце, покачиваясь. — И мне плевать на то, что говорят другие.