Фиалки

Выходной обещал быть нормальным. Пока на экране телефона не всплыло это злополучное имя. Конечно, именно сегодня.

— Да, Давид, слушаю.

— Привет, принцесска. Только не плач от счастья.

— О чём ты?

— Ты уволена. Начальник вышлет уведомление после выходных.

На секунду я перестала слышать. Просто стояла, глядя в стену. Даже дышать забыла.

— И да. Если попробуешь ему позвонить... Он не ответит. Твои данные уже заблокированы. 

Я держу кружку с кофе. Она была слишком горячей, уже обжигала пальцы, но я не отпускала.

— Не благодари. Тебе это на пользу.

Его голос звучал точно так же, как у тётки вчера. Как у той продавщицы. Как у всех, кто любил добивать, когда я уже лежала на дне.

— Почему? — голос сломался. — Что я тебе сделала?

Тихий смех в трубке.

— Если забыла, то мне тебя очень жаль, гнусная шлюха. Надо было думать, прежде чем закрывать глаза на обручальное кольцо в его кармане.

Щелчок. Гудки.

Тень в углу дрогнула. Я не оборачиваюсь. Он знает. Он слышал всё.

Но молчал. Только наблюдал, как я захлопываю за собой дверь ванной.

Я вглядывалась в зеркало, но вместо лица виделось лишь мутное пятно, как если бы кто-то размазал меня влажной тряпкой. Контуры расплывались, глаза превращались в бесформенные лужицы.

Ладони впились в керамику раковины. Холодный фарфор жёг хуже огня.

— Почему?

Тишина в ответ. Только капающий кран.

Я рванула рычаг смесителя резким движением. Вода хлынула с шипением, ударив по раковине горячим паром. Не раздумывая, я подставила ладонь под кипяток.

Пар поднялся плотной завесой, оседая на зеркале, превращая моё отражение в безликую тень. Капли конденсата стекали по кафелю, оставляя мокрые дорожки. На моих предплечьях вены напряглись, но не передали в мозг ни единого сигнала тревоги.

Боль должна была прийти — резкая, очищающая, заслуженная. Но ничего. Лишь алое пятно, расползающееся по коже, да полное отсутствие ощущений.

Я сильнее прижимаю руки к кипятку. Тыльная сторона ладоней, где голубые вены просвечивают сквозь тонкую кожу. Запястья, где пульс бьётся прямо под поверхностью. Самые чувствительные места, которые должны были закричать от боли первыми.

Но моё тело молчит.

Горячая вода превращала кожу в пергамент, но вместо боли — одно странное наблюдение, будто всё происходит с кем-то другим. В тот миг, когда терпеть должно было стать невозможно, вода вдруг сменилась на ледяную.

Контраст ударил как пощёчина. Сначала показалось, что кипяток стал ещё яростнее — каждый нерв вздрогнул, мышцы свело судорогой. Потом пришло осознание: это холод, проникающий до костей, в то время как под кожей ещё пульсировало остаточное тепло. Две стихии, сплетшиеся в мучительном противостоянии.

Я дёргаюсь назад и увидела Его руки, обхватившие мои запястья. Он держал меня крепко, не позволяя ни сгореть, ни замёрзнуть, ни даже почувствовать ту самую боль, которую я так отчаянно пыталась вызвать.

— Тебя это не спасёт.

— И без тебя знаю! — мой голос сорвался на хрип, когда я вырвала руку из Его хватки.

Он тяжело вздохнул, медленно покачав головой, но не стал настаивать. Его молчаливое понимание злило ещё больше — словно Он видел меня насквозь, знал все эти мысли, что крутились в голове.

Я осталась одна.

Вечер тянулся мучительно долго. В голове стучало одно и то же:

Почему?

Почему каждый раз, когда кажется, что жизнь налаживается, всё рушится в одно мгновение? Почему работа, которая была последним якорем, последним доказательством, что я ещё что-то стою, ускользает? Почему даже боль — этот последний, примитивный способ что-то почувствовать — теперь мне недоступна?

Хуже всего было осознание, что дно, которое казалось окончательным, на самом деле — лишь полка в бесконечном шкафу падений. И завтра может быть ещё глубже.

Я обхватила голову руками, будто могла таким образом сдержать нарастающую панику.

Что, если завтра Он исчезнет?Что, если Апельсинчик...

Мысль оборвалась, не смея оформиться до конца, как только Он предложил мне прогулку до родителей.

Мы вышли под мелкий, назойливый дождь. Он держал над моей головой чёрный зонт. В цветочном киоске у метро пахло сыростью и увяданием.

— Фиалки, — сказала я продавщице, не утруждая себя взглядом на витрину.

Она протянула мне букет, обернутый в шуршащую целлофановую плёнку. Фиалки были темно-фиолетовые, почти чёрные у сердцевины, с бархатистыми лепестками, которые уже начали терять упругость по краям. Их стебли — жёсткие и одеревеневшие. Жёлтые тычинки, выглядывающие из глубины венчиков, напоминали потухшие свечи.

На кладбище было пусто. Мокрый гранит плит блестел тускло. Я поставила цветы перед памятником — два имени, одна дата.

— Простите, — прошептала я, но слова повисли в воздухе, не долетев даже до собственных ушей.

Дождь стучал по зонту, по камням, по моим промокшим ботинкам. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как я безуспешно пытаюсь выдавить из себя хоть что-то ещё. Слёзы? Объяснения? Оправдания?

Но внутри было единственное тяжёлое, безобразное «что-то». Не горе, не вина — просто ком грязи, застрявший в горле. Я обвела взглядом могилы вокруг — все эти «любимым», «дорогим», «незабвенным». А у меня даже этого не было. Только пустота, да странное ощущение, вероятно забыв кого-то ещё. Кого-то кому тоже испортила жизнь.

— Почему мне до сих пор так тошно? — спросила я, поворачиваясь к Нему.

Но Он молчал. Не только вслух — даже в моей голове воцарилась непривычная тишина, словно кто-то выключил радио, оставив белый шум.

Вопрос так и остался висеть в сыром воздухе, растворяясь в дожде. Я ждала ответа до последнего, пока сторож не начал звонить в колокол, оповещая о закрытии.

Мы шли обратно молча. Цветы на могиле уже поникли, сломленные дождём.