Полиция

Утро четвертого дня. Пальцы скользят по пуговицам блузки. Застёгиваю их механически, путая порядок — третья пуговица влезла в третью петлю. Четвертая ночь без сна. Четвертая ночь с Ним.

И тогда краем затуманенного зрения я уловила движение. Он. Снова здесь.

В том же кресле. В той же позе. Нога на ногу, пальцы сложены на коленях. Как будто не уходил вовсе. Как будто ждал всю ночь.

Хватит с меня!

Я рванулась к столу, телефон выскользнул из дрожащих пальцев, упал с глухим стуком. Подняла телефон, наспех протерла экран рукавом. Камера. Запись.

— Ну всё, — произнесла хрипло. — Сегодня ты станешь знаменитым. Втираешься в мою жизнь? Что ж, получишь путёвку в тюремный люкс.

Его голова слегка наклонилась — точь-в-точь как у того пса из детства, которого сосед пинал за лай. Та же недоуменная покорность.

Тридцать секунд записи. На экране четко виден Его размытый силуэт. Реальность. Доказательство. Мои пальцы дрожали, когда я набирала номер.

Первый звонок. Начальнику.  — Я сегодня не приду. Мне нужен отгул. 

Мой взгляд прикован к Его силуэту. На том конце провода что-то бормотали про «несвоевременность» и «срочный отчёт», но я уже сбросила. 

Второй звонок. Полиция.

— У меня в квартире посторонний. Да, прямо сейчас. Нет, не угрожает. Да, я запирала дверь. Нет, не шучу. Адрес? Да, конечно...

Голос в трубке звучал скептически, но мне было все равно. Больше я не могла притворяться, что это — норма. Что можно жить с этим... чем-то, поселившимся в моем доме, в моей голове.

Трубку положила. Тишина.

Мы сидели напротив друг друга — я на краю дивана, Он в кресле — как два шахматиста перед решающей партией. Только я не знала правил этой игры. А Он, кажется, знал их слишком хорошо.

Апельсинчик свернулся у меня на коленях, но каждые несколько секунд его уши нервно подергивались.

Стук в дверь.

Я вздрогнула так резко, что кот слетел с колен, зашипев. Сердце колотилось где-то в горле, как только я бросалась к входу. Спину сводило от ожидания — вот сейчас Он вцепится мне в плечо, прижмёт к стене, не даст открыть...

Но ничего.

Дверь распахнулась. На пороге — два полицейских. Молодой, с прыщами на лбу, и постарше, с усталыми глазами.

— Вы как раз вовремя! — мой голос прозвучал неестественно громко, почти истерично. Я шагнула назад, указывая рукой вглубь квартиры. — Вот он! Сидит в кресле! Вы видите?

Они переглянулись. Пожилой офицер медленно прошелся взглядом по комнате, потом посмотрел на меня — так смотрят на душевнобольных в метро.

— Мисс... Там никого нет.

Я обернулась. Кресло было пустым — только Апельсинчик, вылизывающий лапу, равнодушно посмотрел на меня своими янтарными глазами.

— Но... Он только что... — мои пальцы судорожно сжали телефон. — У меня есть запись!

Полицейские обменялись усталыми взглядами. Младший офицер закатил глаза, а старший тяжело вздохнул, словно я была его сотой «истеричкой» за неделю.

Я трясущимися руками открыла галерею. Тридцать секунд назад я сама видела Его на экране! Но теперь... Пустое кресло. Только тень от лампы колыхалась на обивке.

— Это невозможно... — прошептала я, ощущая, как пол уходит из-под ног. — Он был здесь! Я видела...

Старший офицер выпустил усталый вздох, поправил ремень:

— Вы нас не вводите в заблуждение, дамочка.

Его напарник уже засовывал блокнот обратно в карман.

— Если у вас... проблемы, — он сделал паузу, оценивающе осмотрев беспорядок в комнате, — вам стоило звонить не в полицию, а в больницу.

Дверь захлопнулась с таким же безразличием, с каким они ушли. Я осталась стоять посреди комнаты, с телефоном в оцепеневших пальцах, с одной мыслью, пульсирующей в висках:

Он был здесь. Он настоящий. Почему же Его не видит никто, кроме меня?

Целый день тишины. Пустого кресла. Отсутствия этого тягостного взгляда. И это тревожило больше, чем Его присутствие.

Я намеренно грохочу вёдрами, выметая пыльные углы. Руки сами скребли пол, перебирали вещи, стирали двухмесячный слой пыли с комода. К вечеру мышцы горели, а кожа покрылась липкой плёнкой пота. Душ стал необходимостью.

Первые струи ударили ледяными иглами. Я ахнула, отпрянув к кафельной стене, но продолжала крутить кран слепящими глаза пальцами. Вода то обжигала до красноты, то стыла, словно дразня, пока наконец не потекла ровным тёплым потоком.

Закрыла глаза. Подставила лицо под воду.

Секунда. Свет вспыхивает и гаснет. Ещё секунда. Лампочка? Или...

Шампунь залился в глаза, превратив всё в жгучую пелену. Я зажмурилась сильнее, нащупывая лейку. Пальцы скользнули по мокрому металлу — и вдруг...

Чужое прикосновение.

Я дёрнулась, распахнула воспалённые глаза. Шторка прилипла к ноге, колыхаясь как живая. Сорвала её с кожи с мокрым чмоком.

Горячая вода стекала по спине, пульс колотился в висках. По подбородку струилась слюна — перегрев, должно быть. Но это странное блаженство...

Штора снова коснулась бедра. Я раздражённо дёрнула её —

Тьма.

Сердце замерло. Затем лампочка моргнула — и в этой вспышке я увидела:

Его силуэт за полупрозрачной шторкой. В полуметре от меня.

Я рванула пластиковое полотно от себя. Живот скрутило спазмом физического отвращения при этой близости.

— Что на этот раз? — голос прозвучал резче, чем я планировала.

— Я ведь не мог оставить тебя одну. Мокрый пол... Ты могла упасть.

— Тебе-то какое дело?! — я с силой дернула шторку обратно. — Исчезни. 

— Мне есть дело. Ведь я тебя люблю, — голос прозвучал прямо у уха, хотя шторка между нами даже не шелохнулась. 

Глаза — в потолок. Зубы — в пленке скрежета. Руки — в движении, до боли, до красноты. Вода обожгла, пространство придавило, но я не останавливалась — может, и Он исчезнет, если я сотру себя в кровь.

Когда вышла, ванная была пуста. Только свежий отпечаток босой ступни на кафеле — слишком большой, чтобы быть моим. Или это вода так растеклась?

— Чего Он вообще хочет? — прошептала я, впитывая полотенцем влажность с живота.

Ответ пришёл из-за двери:

— Тебя.

Я скривила губы в гримасе, накинула халат и резко распахнула дверь. Клубы пара вырвались в коридор.

Он сидел в кресле, почти растворяясь в полумраке, и гладил моего Апельсинчика. Его пальцы медленно двигались по рыжей шерсти, а на губах застыла та самая ускользающая улыбка.

— Прекрати! — я бросилась вперед, замахиваясь, чтобы сбить Его руку.

Удар пришелся по спине кота. Громкий шлепок, взметнувшаяся шерсть, и Апельсинчик исчез под кроватью, оставив после себя единственное шипящее эхо. Его рука... просто не оказалась там, куда я целилась. Как будто Он знал моё намерение ещё до того, как я сама его осознала.

— Ну вот, ты его испугала, — Он покачал головой с мнимой грустью.

— Это ты во всём виноват! — голос сорвался на визгливую ноту.

— Давно привык — ты всегда винишь других, — Он развел руками, и тени на стене повторили этот жест, став вдвое больше.

Я стиснула зубы до боли. В висках застучало. Он наблюдал за мной с тем же спокойствием, с каким минуту назад гладил кота.

— Тебя не было на видео. Как ты это объяснишь? 

— Никак. Меня там и не было. 

— Но я видела тебя! 

— Ты уверена?

Проклятая, неоспоримая логика Его слов впивалась в сознание. Пустое видео. Полицейские, смотрящие на меня как на сумасшедшую.

— Неужели именно я с тобой разговаривал?

— Да! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. 

— Тогда, может быть, это был не я.

Он наклонился вперед, и свет от настольной лампы скользнул по Его чертам, делая их на миг четче.

— Не пудри мне мозги! Это был ты! 

— Докажи. 

Я прикусила щеку до вкуса крови, лихорадочно листая галерею. Пальцы оставляли мокрые следы на экране, но видео упорно показывало только пустое кресло.

— Милая, я вполне реален. Ты просто не выспалась. Забавно было наблюдать, как ты борешься с очевидным.

Я резко обернулась, впиваясь в него взглядом: 

— Значит, ты стоял надо мной прошлой ночью?

— Конечно. Я всегда слежу, чтобы с тобой всё было в порядке. Даже во сне.

— Я... я никогда от тебя не избавлюсь, да? — голос дрожал от ярости.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки.

— Ну, так.

Я вырываю руку, чувствуя, как дрожь поднимается от колен к горлу.

— То появляешься, то исчезаешь... Может, ты и правда призрак?

— Не призрак.

— Тогда кто ты, чёрт возьми?!

— Я твой. Вечно и навсегда.

Он наклонился так близко, что я увидела:

Глаза. Не просто медовые — в них плавилось целое солнце. Они тянули в себя, как водоворот теплого августовского дня, когда время течет медленнее мёда. В глубине мерцали отблески чего-то древнего — может, тысячелетних закатов, может, первых костров человечества.

Но прежде чем я успела вдохнуть, мир снова поплыл. Апельсинчик зашипел где-то за спиной, и тотчас Его черты расплылись. Осталась лишь ухмылка — та самая, что сводила с ума своей загадочностью.

— Чёрт!

Я понимаю две вещи: Он не собирался отвечать, а я не могла заставить его. Эта игра велась по Его правилам, и все мои попытки сопротивляться разве что затягивали петлю туже.